Часть 10

Оставив Дилана позади, Альма почти взлетела на второй этаж и захлопнула за собой дверь в номер. Может, где-то даже штукатурка отлетела. Да насрать! Туфли в сторону, сбросить кое-как, и плевать сколько они стоят. Деньги — не проблема. Проблема совсем, совсем не в деньгах. Волшебница взглянула на бутылки с вином. Успели принести ещё до того, как она сюда поднялась. Это тоже Силус постарался? И что, он ждёт, что она тут же растает и побежит его в щёчку целовать, или что? Да в жопу их всех! И Силуса, и всех слуг, и этого страшненького друида. Всех в жопу. Альма шумно выдохнула, плюхнулась на кровать и вытянула ноги. Вода была наверное зачарованной: все мозоли затянулись, а ноги, которые до этого, вообще-то, ныли от усталости и долгой ходьбы, больше не болели, только приятная тяжесть появилась. Эльфийка пошевелила пальцами. Ну и чего он, а? Надо было ему так себя вести? Он все бурчал на неё и дурой называл, а когда Альма попыталась говорить с ним нормально, и вовсе на говно изошелся. И ведь так всегда. Пытаешься с кем-то говорить — начинают называть дурой или ненормальной. И как вот с этим быть? Как пытаться с кем-то общаться по-настоящему, если ты дура в любом случае, как бы ты ни пыталась? Альма взглянула на бутылки с вином. Вино — это для удовольствия. Она пьёт вино для удовольствия. Для того, чтобы расслабиться, отдохнуть от суеты. Она пьёт вино потому что ей нравится, как переливается на языке вкус букета. Она пьёт вино потому что вино — отличное дополнение к приятной книге, которую читаешь вечером, сидя у камина. Она пьёт не потому что не может без этого жить, как все эти вонючие ублюдки в тавернах, а потому что ей просто нравится вкус. Но сейчас... а, да сейчас просто надо было отдохнуть от всех этих безумных дней. Альма откупорила бутылку и приложилась к ней парой крупных глотков. Потерев нос, эльфийка взглянула на себя в зеркало. Красный — её любимый цвет. Это цвет страсти, крови, силы, богатства и секса. Какой ещё цвет она могла выбрать? Кроме всего прочего, красный ей идёт. И платье ведь тоже хорошее. Красивое, все что надо подчеркивает, а все равно что-то не так. Вздохнув, эльфийка сделала ещё пару глотков, поставила бутылку на стол, встала и распахнула окно. На небе уже рассыпались звезды и светила полная луна. Свежий ветерок обдувал все ещё влажные после купания волосы. А почему ничего не сработало? Она была настолько плоха? Альма снова взглянула на свое отражение. Да нет же, все в порядке. Лицо тоже самое, ничего не изменилось. Тогда почему он не стал ничего делать? Альма сделала все для того, чтобы он её захотел. Но он все равно ничего не сделал. Ни когда просто разглядывал её голое тело, ни когда она оказалась к нему вплотную, ни даже когда она начала откровенно с ним заигрывать. Почему? Её всегда хотят. Её нельзя не хотеть. Почему? Сев обратно на кровать, Альма протянула руку к бутылке. Как там Рован? Тяжёлый камень, сдавливавший сердце, исчез. Теперь в груди было... пусто. Словно кусочек чего-то важного, маленький, незаметный, но незаменимый, вытащили, и теперь карточный домик стал неусточивым, а в пазле нехватало важной детали. Ровану на самом деле повезло. Его обнимали. И целовали. Гораздо чаще, чем саму Альму. Она хотела быть хорошей для мамы. Старалась. Рисовала ей рисунки, стишки читала, которые сама придумала. Рован для неё все равно был всегда важнее. Иногда Альме казалось, что ей тоже стоило бы начать умирать. Тогда на неё наконец обратили бы внимание? Может, тогда мама бы смотрела на неё не как на разочарование всей жизни, а с любовью? Эльфийка сморгнула выступившие на глаза слезы и снова отпила. Стоило бы остановиться ещё полбутылки назад, но раз уж она попросила две, то и останавливаться не было смысла. А этот друид? Почему он так? Альма сделала плохо, это так, но ведь не была же она настолько ужасной, как он это показывал. Он вообще смотрел на неё, как на мешок с дерьмом. А ведь она сделала все это ради брата. Просто чтобы он выжил, а не умер. Погружаясь все глубже в размышления, Альма не заметила, что и вторая бутылка оказалась выпитой, сама она лежала на кровати, пялясь в потолок, и думала при этом о том, какого бы мужчину ей хотелось бы видеть подле себя. Мысли споткнулись и стукнулись о черепушку. Альма села, посмотрела на открытую третью за вечер бутылку. Нет, стоило бы правда остановиться, но... и все же, а какого бы мужчину она хотела видеть? Эльфийка разочарованно вздохнула, сделала пару глотков и вновь улеглась на кровать, закинула ноги на стену и принялась рассматривать, как они немного кружатся вместе с миром вокруг. На самом деле, думать о таком было не очень-то и приятно, но эти размышления вечно лезли к ней в голову, когда она напивалась. А она кажется все таки напилась. Нет, ну правда. Ей бы хотелось любви. Вот такой вот, как в сказках бывает. Как в сказках, конечно, не бывает, но вот у мамы с папой почему-то это работало. Альма вообще не понимала, что отец вообще нашёл в его жене и как они вообще сошлись. Мама была некрасивой. Обычно про не самых красивых женщин говорят что-то вроде "ну, она симпатичная", или "она необычная", или "красота — понятие для каждого уникальное". Про маму так не говорили. Про её внешность вообще никто и никогда не говорил вслух. Она была невысокой, как и все эльфы, но даже для них слишком невысокой. Одна нога у неё была короче другой, из-за чего она всегда немного прихрамывала и походка у неё была неровная. Плечи у неё были широкие и крепкие, как у мужчин. Одна рука — уцелевшая — тоже была жилистая, а правая... ну, правая рука от локтя у неё была металлическая. Об этой истории Альма знала не очень-то и много. Ни мама, ни отец, никогда об этом не говорили слишком много. Все, что Альма знала — это была очень серьёзная битва, как-то связанная с ужасным прошлым отца, и в этой битве матери "сожрало" некротической магией руку. Вот и все. Ещё у матери были очень уж грубые черты лица. Подбородок у неё был квадратный. Лоб широкий и открытый, скулы острые, чёткие. Она всегда хмурилась, глаза даже у неё были разные. Один красный, как и полагается всем подземным эльфам. Второй — абсолютно чёрный. И шрамы... ох, сколько же у неё было шрамов. О том, что её родители — своего рода герои, Альма знала хорошо и часто этим пользовалась. В городе многие знали их имена, потому что лет двести назад они смогли отбить Остерберг в тяжёлой войне с культистами древнего бога. Имя его быстро кануло в лету, о нем забыли даже сами родители, а история осталась. История эта, правда, не объясняла, откуда у мамы было столько ужасных шрамов. Она что-то говорила вскользь о том, что когда-то давно она была совсем не собой, что сначала она вообще была големом, сшитым из кусков тел разных подземных эльфов, и что потом что-то или кто-то вселил в это тело, ну, маму. Альма сначала верила в это, как в неприложную истину, потом считала пугалкой для наивных детей, а сейчас... сейчас это не казалось чепухой. Сейчас это было просто жутко, потому что этому не было ни единого объяснения. Полным противовесом ей был папа. О, папа был очень ярким! Красивый, статный, с голубыми глазами, светлой кожей, правильными, аристократичными чертами лица, всегда одетый с иголочки. Он всегда красиво одевался, красиво говорил, он обожал все эти приёмы, званые ужины, учил дочь искусству письма, речи, учил её истории искусств. А что он любил больше всего перечисленного? Жену. Он не упускал возможности похвастать ей, рассказывая всем, что ему сказочно повезло любить такую женщину, как она. Он всегда старался радовать её, он помогал ей во всём, в чем мог, успокаивал её, когда она злилась, дарил ей подарки, и прочее, прочее, прочее. И он делал это просто так. Не потому, что ему нужно было от неё что-то взамен, и не потому, что так было надо, а потому, что он безумно её любил. А мама бурчала иногда, но улыбалась. Отец вообще был чуть ли не единственной причиной для ее улыбок. Мама мягко касалась его плеча, когда подавала на стол ужин. Мама поднимала голову, когда читала книгу, чтобы поймать его за руку и поцеловать, когда он проходил мимо. Мама молча стояла рядом с ним и держала за руку в тот единственный раз, когда они всей семьёй пришли на могилу родителей папы. Альма была очень маленькая и плохо помнила и этот день, и причину, по которой они больше там никогда не были, но она чётко помнила, что видела на лице отца слезы. Почему? Почему они, будучи такими разными, так любили друг друга? Любили так безвозмездно, так сильно, крепко? Альма хотела бы так же. Чтобы и её любили. Чтобы радовали её и подавали руку не потому что что-то хотят от неё получить, чтобы говорили не только о её красоте, но и том, что она... она... что она хорошая. Это ведь не правда, что она — плохая. Она на самом деле хорошая, просто разве же кто хочет увидеть? Да и когда пытаешься быть хорошей — назовут дурой или скотиной, как сегодня вот этот дурацкий друид. Альме вообще начинало казаться, что он вообще-то хорошенький и ничего уж даже и не страшненький. Ну, то-есть, страшненький, конечно, но не так, чтобы уж слишком. До мамы ему в любом случае ещё очень далеко, да и... Дверь распахнулась. В комнату шагнул прямой как палка юноша, тут же споткнувшись о воздух. Он что, тоже напился? Ну дела. Говорил, что вино не любит. А он вон как! — Я не такая сука, как ты думаешь, — произнесла эльфийка, сев ровно и потирая плечи ладонями. — Я, это... Ты просто узнавать не хочешь, вот... Друид остановился, уставился на неё в полном непонимании и, качнувшись, развернулся, чтобы закрыть за собой дверь. — Не думаю я так, ты, эт, бес-шь прост иногда, — он мотнул головой. Альма поджала губы и грустно наблюдала за тем, как он борется с сапогами. — А ты... ты можешь меня обнять? Пожалуйста, — эльфийка облизнула губы, когда юноша взглянул на неё и тут же продолжила. — Мне одиноко очень просто. Меня давно никто не обнимал, поэтому... ты обними, пожалуйста. Только ты хотя бы вид сделай, что я не противная тебе как червяк какой-то там. Обнять? А чего бы Дилан хотел на самом деле? Обнять эту девушку? Может быть. Может быть обнять. Может быть побыть рядом. А может быть заткнуть поцелуем, грубо развернуть к себе спиной, ткнуть лицом в подушку, задрав красное платье почти до самых подмышек и натянуть её на себя? Он снова мотнул головой. Недостойные мысли. Недостойные, грязные, а из-за них все равно кровь приливает куда не надо. Альма отлично постаралась для того, чтобы эти мысли вспыхивали в его голове без его на то желания и у Альмы отлично получилось. — А че чрвяки, — юноша плюхнулся на кровать и сгреб эльфийку в объятия. — Ниче не противные они. Они полезные. — Ты просто говоришь постоянно, что я дура, и что я хуже чем эти, как их... кого дятлы едят, а я не такая, правда, — пробормотала Альма. — Я глупости говорю, и плохо могу делать, но я не плохая. Правда не плохая... Друид промолчал, только положил неловко ладонь на макушку эльфийки и провел по волосам. — Не знаю я. Я ж тебя не знаю ваще. Че видел — то говорю, и все. И че ты вот это все, — он помахал свободной рукой в воздухе, — устроила седня. Типа... я ж даж не понял, че это было. Альма не ответила, только пожала плечами и уткнулась носом в шею Дилана. Пахло от него все равно травами, на этот раз просто банными. — Помоги платье расшнуровать пожалуйста, — она повернулась к друиду спиной. Вздохнув, он взялся за завязки. Развязывать их оказалось ещё сложнее, чем завязывать — пальцы совсем не гнулись. Но он же не пил! Совсем ничего не пил, чего ж его так скосило-то? Это Альма, вон, налакалась, а он-то куда? Поборов золотистые ленты, Дилан опустил руки. Ну, щас она снова же начнёт это все свое. Жопой вертеть, лезть к нему. Это на трезвую голову можно сказать себе: "о, Дилан, а помнишь, как Тучка после того, как обосрал всю Рощу, через пару дней нажрался обработанного спорами мяса и ещё день блевал на каждый куст? Ну, так вспоминай, а не думай о том, что там эта девица может своим ртом делать!". На пьяную голову и подумать ничего не успеешь. А Альма вопреки его ожиданиям, запутавшись в собственных тряпках, неуклюже стащила с себя платье, кинула небрежно на спинку стула и уселась на кровать, вздохнув так тяжко, словно у неё кто-то умер. То-есть... Да блять! У неё же брат буквально умирает. — Ну че ты, это, скисла-то, — последовав примеру девушки, произнес Дилан, стащив с себя рубашку и штаны и повесив поверх платья эльфийки и сев рядом с ней. — Мне очень одиноко, — тихо призналась волшебница. — Знаешь, они всегда Рована больше любили. Ну, родители. А я... — она уставилась на свои руки, нервно теребящие покрывало. — Я очень хочу, чтобы они меня любили. Чтобы мама любила, а не... не это все, что она делает. — А что она делает? Ход разговора, как это и всегда бывало с Альмой, скакал то на одно, то на другое. Дилан уже понял, что поспеть за её мыслями невозможно, поэтому оставалось только подстраиваться на ходу. — Ничего она не делает, — поморщилась волшебница. — Неважно, что она там делает. Просто я хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я хорошая, поговорить с кем-то нормально хочу. Я с тобой поговорить нормально хотела, но ты не стал, и сказал, что я ненормальная, и... Девушка замолкла, подавившись воздухом и закашлялась. Дилан неловко постучал её по спине. Это ж вроде там обычно помогает. — Ну так ты ж ведёшь себя, как эта... блин, ты не обижайся, но как дура. А я, ну, я злой был. И жрать хотел, а ты начала эт все свое, — он кивнул на неё неопределенно, — делать. Конечно ж я злился. Альма покачала головой. — Не дура я. Вот вы так говорите, а я не дура. Не дура я! — на глаза волшебницы выступили слезы. — Я много чего знаю, и я разбираюсь в искусстве, и я хорошо знаю историю, и... Альма громко всхлипнула. И ниче она не мерзкая. Щас-то уж точно не мерзкая. — Мне правда так одиноко! Я иногда прихожу к Сильве, говорю с ней, а потом плачу, потому что она только меня и слушает, — продолжала Альма, всхлипывая. — Потому что меня никто больше не слушает. Понимаешь? Никто не хочет со мной говорить! А Сильва слушает, и я очень люблю её, правда, я... — Ну вот, а говоришь одинокая, — Дилан слабо улыбнулся. — Но слушают же. — Лошадь слушает? — послышался тоненький голосок девушки. О, блин. Блин, блин, ну он же не это имел ввиду! — В смысле, не, Альма, я, эт... Лошди — хорошие, правда. Они ваще классные. Получше людей многих. Тебя если лошадка твоя слушает — любит. Лошди честные. Люблю я их, короче. — Мне кажется, Сильва бы тебя лягнула, — шмыгнула носом эльфийка, наконец отстранившись и слабо улыбнувшись. — Она очень у меня, это... своенравная, вот. Слушай... — А? — А ты хорошенький, знаешь? — Альма улыбнулась чуть шире. Этой улыбки Дилан на её лице ещё не видел. — Ты похож на эту... сову? Нясыть? Насынь? — она озадаченно нахмурилась. — На птицу такую. У них тоже есть такой хохолок, — она протянула руку и взъерошила волосы юноши, — и клюв большой. — Не-я-сыть, — поправил её Дилан. — И ничего я не хорошенький. Не выдумывай. — Хорошенький! — мотнула головой эльфийка. — Хорошенький. Не спорь. А... — она вдруг замерла с озадаченным лицом. — А я не знаю, как тебя зовут. Ты не говорил. — Говорил, — коротко рассмеялся Дилан, мотнув головой. Чистые волосы, которые он обычно собирал в хвост и которые стараниями Альмы растрепались, рассыпались по плечам. — Ты не захотела запоминать просто. Меня Дилан зовут. — Дилан... — задумчиво повторила Альма, будто катая имя на языке в попытке распробовать. Друиду вдруг стало ужасно неловко. — А меня знаешь как полным зовут? Альмедия. Красиво же. Но моё имя тоже никто не запоминает, поэтому я просто Альма... — эльфийка ненадолго замолчала, бездумно скользя взглядом по комнате. — Дилан? А можно мы кровати сдвинем? Я не хочу спать одна, мне грустно очень. Ты можешь со мной? Пожалуйста. — Блин, нет, — протянул друид. Мысль о том, чтобы сейчас двигать кровати привела его почти в ужас. — Давай так просто. Не тесно будет. — Не тесно? А вдруг тесно? Не знаю я, как будет. Я же не пинаюсь во сне — не знаю, тесно или... Альма пискнула — Дилан, не церемонясь, лёг на кровать и утянул за собой Альму, заключив её в объятиях. — Ты прости за гоблинов этих, — тихо произнес Дилан спустя минуту молчания. — Я в сердцах это ляпнул. Я не... не хотел на самом деле тебя им отдавать. Никогда б так не сделал, я и не думал так даже, просто... придурок я. Не стоило так говорить. — А, это... — Альма пошевелилась, ложась удобнее. — Это просто... Я знаешь, испугалась сильно, вообще ничего сделать не могла, когда они все эти гадости говорили. Я когда была моложе — мне, наверное, семнадцать было, — пошла погулять. Из города, в таверны сбежала, чтобы посмотреть, как живут люди. И там праздник был... Эльфийка поежилась. Дилан неторопливо поглаживал ее по плечу, спине, обводя пальцами крылышки лопаток и слушал. Голос у неё, конечно, красивый, что уж тут попишешь. — Много людей было, танцы, и все такое. И... там трое было. Жуткие мужики, знаешь. Я же маленькая. А те и с тобой были бы огромные. Интересно, какой наощупь будет её грудь. Для этого даже делать ничего не нужно. Достаточно просто сдвинуть руку, отодвинуть в сторону ткань лифа и накрыть ладонью — все равно это ее кружево только дразнит, а не прикрывает наготу. А ещё она безумно приятно пахнет. Так и хочется ткнуться носом в её шею, провести языком по коже... — И они утащили меня наверх, затолкали в комнату... — голос волшебницы дрогнул. — Они говорили, что если я буду орать, то убьют меня. Порвали платье, с ножом у горла к кровати утащили... — Альма запнулась. — Меня какой-то парень спас. Ворвался туда, шум поднял. Этих вывели, а меня домой добрая женщина довела. Я поэтому... поэтому так испугалась. Рука, неторопливо изучающая контуры тела волшебницы, замерла на её бедре, оборвав плавное движение ниже. Ну, молодец. Хорошо лениво рассуждать о том, какой она окажется, когда ты будешь её трахать, пока она рассказывает о таком кошмаре. И кто тут ещё тварь, Дилан? Девчонка, которую в юном возрасте чуть не изнасиловали, или ты, который брякнул, что хочешь отдать её на растерзание вонючим похотливым гоблинам и размышляющий о том, какова она окажется в сексе? — Неужели я это заслужила? — почти неслышно всхлипнула эльфийка. — Я же... я же не... Друид тяжело вздохнул и мягко коснулся губами макушки волшебницы. Рука, до этого замеревшая на бедре эльфийки, поднялась выше, на плечо, осторожно поглаживая. — Нет, Альма. Нет, не заслужила. Мне жаль, что так вышло. Альма помолчала ещё пару мгновений, а потом вдруг приподнялась на руках и серьёзно посмотрела на Дилана. Икнула, открыв рот, тут же перепуганно зажала его ладонью. Дилан, в свою очередь, на мгновение испугался, что сейчас эльфийка от выпитого проблюется прямо на него. Альма сделала хуже. — Дилан? А тебе мужчины нравятся, да? Ну, то-есть... — она тут же замялась. — Я, эм, пойму, если так, мне тоже нравятся мужчины, просто... — Что? — тупо моргнул друид. — Альма, что ты... — Н-ну, в купальнях ты смотрел на меня и я была близко, но ты ничего не сделал, и сейчас... — затароторила девушка. — Ты ведь не хочешь. Я не понимаю, это же... — Погоди, Альма. Ты только что рассказывала мне, как тебя чуть по кругу не пустили, а сейчас ты спрашиваешь, не нравятся ли мне мужчины? Тебя это сейчас волнует? Дилан нервно рассмеялся. Абсурд какой-то — она спрашивает, не нравятся ли ему мужчины, а он буквально минуту назад представлял, как она будет под ним стонать. — Да, волнует! Что я сказала не так? — Ничего, — сквозь смех ответил Дилан. — Просто я правда с тобой ебнусь скоро. Нет, Альма. Нет, мне не нравятся мужчины. — Тогда я не понимаю, почему... Договорить эльфийке Дилан не дал. Ситуация итак абсолютно идиотская, да и кроме того мозг у него итак плавится. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Взяв Альму за руку, он повёл ей по своему животу, между ног, и прижал маленькую ладошку к паху. Щеки у Альмы мгновенно вспыхнули, она неловко шевельнулась, чуть не упала. — Но я... Тогда я совсем не... Он снова не дал ей договорить. Хуже-то все равно уже не будет. Губы у Альмы прохладные и очень мягкие. Примерно такими Дилан себе их представлял до того, как все таки поцеловал эльфийку. Поцелуй с ней при этом горько-сладкий, во многом из-за того, что Альма выпила много вина. И при этом целовать её оказывается безумно приятно. И она отвечает. Удивительно мягко, без напора и страсти. Она мягко гладит Дилана по щеке и Дилан дуреет. Ладно. Её невозможно не захотеть. Впору было бы устыдиться самому себе, устыдиться собственной низости, но на это рассудка не хватает. Его хватает только на то, чтобы не наброситься на эльфийку прямо сразу же, не подмять под себя, не заботясь о её желании. Она, наверное, даже против не будет — Дилан чувствует её возбуждение. Но он не хочет этого делать. Альма этого не заслужила. А она вдруг отстранилась. Посмотрела на него как-то очень странно, легонько щелкнула по носу ногтем. И слабо улыбнулась. По-настоящему, очень особенно. — Мы вернёмся к этому завтра, — тихо пообещала Альма, коротко поцеловав друида в лоб. — А теперь нам правда пора спать. Дилан состроил почти страдальческое выражение лица, но спорить не стал. Он успел подумать о том, что у Альмы были грустные глаза, а потом его голова коснулась подушки и он провалился в сон сразу же, как сомкнул веки.