Не сбежишь.

***

слишком волокнистое, слишком пряное, совершенно не похожее на свинину или другое мясо, о которой так твердил Джон.

***

Воздух в легких Джона мгновенно превратился в жидкий азот. Сначала пришло отрицание. «Нет, этого не может быть. Это бред, я схожу с ума, это просто совпадение». Но мозг, цепляясь за логику, беспощадно подкидывал детали: Странный взгляд 1х, слишком много специй для такого количества мяса. Странный вкус. Слишком резкое послевкусие. Джон рванулся к раковине. Сегодняшний обед вылетел наружу мучительной, обжигающей волной. Его выворачивало так, что перед глазами лопались кровавые капилляры. Желудок пустел, но спазмы не прекращались. Горло драло от желчи и дикого, первобытного ужаса. Пальцы, вцепившиеся в края раковины, побелели и мелко дрожали. Он съел человека. 1х1х1х1 скормил ему их общего знакомого. Утерев рот дрожащей рукой, Шед бросился в коридор. Липкий пот заливал глаза. Ему казалось, что стены квартиры сужаются, пытаясь раздавить его. Первым порывом было услышать голоса тех, кого он любил, чтобы убедиться — мир за пределами этой проклятой квартиры существует. Он набрал номер матери. Гудки тянулись вечность, каждый удар в динамике отзывался в висках молотом. —Да, сынок? —раздался в трубке сонный, мягкий голос. Джон сжал зубы так, что затрещала челюсть. Голос срывался, дыхание было рваным, но он совершил над собой колоссальное усилие, чтобы не закричать. — Привет, мам... Слушай, у вас все нормально? Папа дома? —Да, телевизор смотрит. А что случилось? Голос у тебя какой-то странный. — Все хорошо, просто... соскучился. К вам в последние дни никто не заходил? Билдермен не объявлялся? — Твой друг? Нет, давно его не видела. А должен был? — Нет, нет... Просто спросил. Мам, закрой дверь на все замки, ладно? И папе скажи. Сейчас время неспокойное... Мать в трубке негромко рассмеялась, посчитав это проявлением глупой, излишней заботы: «Ой, ну ты как обычно паникуешь на пустом месте, сынок. Пересмотрел своих новостей. Ладно, ложись спать, завтра созвонимся». Она повесила трубку, даже не подозривая, что этот короткий разговор для ее сына был последней попыткой нащупать грань между жизнью и смертью. Джон медленно опустил руку с телефоном. Родные в безопасности. Пока что 1х1х1х1 до них не добрался.. Тогда Шед на цыпочках прокрался в ванную, заперся на защелку и включил воду на полную мощность, чтобы заглушить звуки своего голоса. Дрожащими пальцами он набрал экстренный номер 112. —Дежурная часть, слушаю, —отозвался ленивый, глубокий, прокуренный мужской голос на том конце провода. —Здравствуйте... Я хочу заявить об убийстве, — быстро, захлебываясь словами, прошептал Джон. Его зубы стучали друг о друга. —Мой друг... он убил человека. Это Билдермен из новостей, которого ищут.. —Так, парень, помедленнее. Адрес какой? Труп где находится? Назовите улицу и квартиру. —Трупа... трупа целиком нет, —Джон едва сдерживал новый, подступающий к горлу приступ рвоты, из глаза покатилась слеза. —Он его... он из него приготовил еду. Я нашел... точнее, он принес это мясо, оно в кастрюле... Шоковое состояние, паника и подступающее безумие сыграли с Шедом злую шутку. От парализующего ужаса он начисто забыл логически выстроить свой рассказ. Он упустил кучу важных деталей и неумышленно умолчал о том, что сам уже частично уничтожил главные улики: в первые минуты паники он судорожно вымыл свою тарелку до блеска и вылил остатки густого соуса из миски в унитаз, пытаясь стереть сам факт произошедшего. Слова путались, он мямлил, заикался, перескакивал с одного на другое. Его несвязный, дикий бред лился из трубки сплошным, хаотичным потоком. В динамике раздался тяжелый, раздраженный вздох. Голос оператора мгновенно потерял остатки служебной вежливости, став стальным, грубым и циничным: —Слышь, придурок, ты там перепил или обкурился в хлам? Сказки мне тут маньячные рассказываешь посреди ночи. «Приготовил», «съел», «кастрюля»... У нас тут реальные вызовы, ограбления, драки, а ты линию занимаешь, тупица. Еще раз позвонишь ради шутки — мы твой номер пробьем, и наряд за тобой выедет за заведомо ложный вызов. Проспишься в камере, сказочник хренов.. В трубке раздались короткие, равнодушные гудки. Джон опустил телефон и тупо уставился на погасший, холодный экран. Весь огромный мир, со всей его полицией, законами, судами и правилами безопасности, только что равнодушно повернулся к нему спиной. Он остался один на один психом. В этот самый момент хлипкая дверь в ванную тихо, зловеще скрипнула. Защелка не выдержала, или Джон просто забыл запереть ее до конца. На пороге, в тусклом свете коридорной лампы, стоял 1х1х1х1. На его лице играла мягкая, совершенно обыденная, теплая улыбка. В его глазах не было ни капли злости, ярости или страха разоблачения — там светилось какое-то безумное, чистое детское ожидание похвалы. —Ты чего тут засел, приятель? —ласково, с искренней заботой спросил он, наклонив голову набок. —Живот, что ли, прихватило от непривычной пищи? Внутри Джона в этот миг что-то с треском, окончательно оборвалось. Накопившийся страх на секунду уступил место бешеному, слепому, спасительному адреналину. Джон резко выскочил из ванной, наотмашь, со всей силы толкнув 1х ладонями в грудь. —Ты мразь! Ты больной, конченый психопат! —Сорвался на оглушительный крик Джон. Его голос мгновенно сорвался на сиплый хрип. — Что ты сделал с ним?! Что было в кастрюле, отвечай, сука! Из чего ты это сделал?! 1х отшатнулся назад, сильно ударившись спиной о стену коридора. Его теплая улыбка медленно, уродливо увяла, сменившись выражением искренней, глубокой и горькой обиды. Он захлопал глазами, как незаслуженно наказанный ребенок, которому ни за что сломали любимую игрушку. В его взгляде появилась пугающая слезливость. —Зачем ты так кричишь?.. —Тихо, обиженно протянул он, глядя на Джона снизу вверх. —Я же для тебя старался. Для нас двоих. Мы же лучшие друзья, мы должны быть единым целым, делить все вместе... Он все равно был никчемным, глупым, только небо коптил. А тебе нужны были силы, ты бледный в последнее время... Я хотел как лучше. Этот спокойный, обыденный, рассудительный тон безумца, который искренне не видел в каннибализме ничего плохого, напугал Джона сильнее любого ножа или пистолета. Воспользовавшись тем, что друг замер в глубоком замешательстве, растерянно глядя на свои ладони, Джон совершил самый отчаянный поступок в своей жизни. Он рванул к вешалке у входной двери, сорвал первую попавшуюся куртку, в кармане которой, по счастью, лежал паспорт, схватил с тумбочки связку ключей и вылетел на темную лестничную клетку. Джон бежал по ночным улицам, не разбирая дороги, задыхаясь от ледяного воздуха. Мелькали размытые огни редких фонарей, мимо проносились случайные машины, обдавая его грязной водой из луж. Дикий адреналин гнал его вперед, отключая усталость. Ночной автовокзал. Случайный, полупустой автобус до какого-то глухого областного центра, уходящий через пять минут. Купив билет на последние наличные, Джон забился на заднее сиденье. Стоило автобусу выехать за черту города, как Джон дрожащими руками вытащил из телефона сим-карту и с силой выбросил ее в придорожную грязь прямо сквозь приоткрытое окно.

***

Следующие несколько месяцев превратились в затяжной, серый ад наяву. Джон поселился в чужом, чуждом ему городе, в нескольких сотнях километров от прежней жизни. Он снял крошечную, пахнущую плесенью и старыми газетами комнатушку на окраине рабочего поселка. Устроился на тяжелую, неофициальную работу грузчиком на оптовом складе, где хозяева не спрашивали документов и платили наличными в конце недели. Он полностью оборвал все контакты. Он ни разу не позвонил родителям, панически боясь, что их телефоны могут прослушиваться или что друг караулит их у подъезда. Он не заходил в социальные сети. Каждый его день был пропитан абсолютной, удушающей паранойей. Любой резкий шорох за тонкой дверью, тяжелые шаги на лестничной площадке, чересчур пристальный взгляд прохожего в магазине — все это заставляло его сердце бухать в груди как сумасшедшее, перехватывая дыхание. Прошло четыре месяца. Джон начал понемногу верить, что ему удалось спастись, что он смог разорвать эту страшную цепь. Он начал делать первые глубокие вдохи без страха. Но это была лишь жестокая иллюзия.

***

Это случилось холодным, сырым осенним вечером. Джон возвращался со своей изнурительной смены на складе. На душе, вопреки обычной тревоге, было непривычно, странно спокойно. Он тихо поднялся на свой третий этаж, старые ступени привычно скрипели под подошвой. Ключи звякнули в руке, легко провернулись в замке. Он переступил порог темной, неосвещенной прихожей и привычным жестом потянулся рукой к настенному выключателю. Рука не успела коснуться холодного пластика. Из вязкой темноты угла, прямо за дверью, бесшумно выросла высокая, массивная фигура. По запаху — знакомому, резкому дорогому парфюму, смешанному с запахом сырой осенней земли и застарелого пота —Джон понял абсолютно все на долю секунды раньше, чем блеклый свет от уличного фонаря из кухонного окна обрисовал контуры лица гостя. —Зачем же ты убежал, а? —Тихо, с глубоким, искренним упреком и затаенной обидой произнес до боли знакомый голос. — Я так долго тебя искал. Обошел всех твоих знакомых. Едва вычислил этот твой клоповник. Ты поступил со мной очень, очень плохо, мы так не договаривались.. Джон попытался закричать, открыть рот, но горло мгновенно перехватило судорогой, выпустив лишь жалкий, задушенный сип. Он инстинктивно выставил руки вперед, пытаясь нанести удар, защититься, но леденящий ужас полностью парализовал его мышцы, сделав их ватными и непослушными. 1х действовал с пугающей, механической, неестественной силой, словно не замечая сопротивления. Он резким, отработанным движением перехватил запястья Джона, скрутил их, одним рывком развернул его спиной к себе и жестко швырнул лицом на пол. Джон больно ударился подбородком и переносицей о старый линолеум, в глазах поплыли серые вспышки, рот наполнился соленым вкусом крови. Сзади раздался резкий, леденящий душу пластиковый треск. Строительные стяжки. 1х1х1х1 с силой, до упора рванул руки Джона назад, за спину. Толстый белый пластик с хрустом затянулся на запястьях, мгновенно впиваясь в кожу и перекрывая кровоток. Джон отчаянно дернулся, пытаясь выкрутиться, но тяжелое чужое колено намертво прижало его поясницу к полу, вдавливая ребра в доски. Следом такой же стяжкой 1х намертво стянул его лодыжки, лишая малейшей возможности сделать шаг или ударить. Джон хрипел, широко открывая рот в попытке поймать каплю воздуха, но в следующий миг на его губы легла широкая, плотная полоса серого армированного скотча. 1х быстро, методично обмотал его голову несколько раз, захватывая подбородок и шею. Воздух теперь можно было втягивать только через нос — со свистом, хрипом и паническим, жалким всхлипом. Капкан захлопнулся окончательно.

***

Его тащили вниз по темной лестнице, как грязный, тяжелый мешок с крупой. Джон спиной и боками чувствовал каждую бетонную ступеньку, каждый острый угол перил. Боль была тупой, изнуряющей, но он не мог даже вскрикнуть — скотч намертво блокировал любые звуки, превращая их в глухое мычание. На улице пахло дождем, прелой листвой и мокрым асфальтом. На секунду над головой мелькнул тусклый, размытый свет дворового фонаря, а затем раздался громкий металлический щелчок — скрежет открывающегося замка автомобильного багажника. Джона грубо, без малейшей жалости и бережности швырнули внутрь, словно ненужный хлам. Он упал боком на что-то острое и твердое — кажется, на металлический набор автомобильных инструментов. Тяжелая крышка багажника захлопнулась над ним с гулким, глухим стуком. Наступила абсолютная, кромешная, гробовая тьма. Здесь, в этом узком замкнутом пространстве, удушливо пахло бензином, пролитым машинным маслом, старой резиновой запаской и вековой пылью. Места катастрофически не хватало. Колени Джона из-за скованных лодыжек были неестественно прижаты к груди. Затекшие руки за спиной ныли от невыносимой, пульсирующей боли — пластиковые стяжки от его постоянных попыток вырваться глубоко прорезали кожу, и Джон отчетливо чувствовал, как по пальцам медленно течет горячая, липкая кровь. Пол под ним внезапно завибрировал, заставляя все тело мелко дрожать. Завелся мощный двигатель. Машина резко тронулась с места, вдавливая его в жесткий борт. Каждая выбоина на асфальте, каждая дорожная трещина отзывалась острой, пронзительной каплей боли во всем теле. Машину бросало из стороны в сторону, она закладывала крутые виражи. Остатки логики у Джона окончательно отключились, уступив место чистой, первобытной, животной клаустрофобии. Из-за плотного скотча на рту он начинал задыхаться: воздуха, поступающего через забитый нос, катастрофически не хватало, в легких разгорался настоящий пожар. Он в панике бился головой и плечами о внутреннюю железную обшивку багажника, хрипел, мычал, но все его звуки бесследно тонули в монотонном, тяжелом гуле колес и реве выхлопной трубы.

***

Поначалу колеса ровно, монотонно гудели по городскому асфальту. Джон пытался считать секунды, повороты, удары сердца, чтобы хоть как-то удержать ускользающее, проваливающееся во тьму сознание, но вскоре потерял счет всему. Время потеряло свой смысл. В какой-то момент ровный гул резко сменился громким шуршанием и частым, дробным стуком — машина съехала с трассы на разбитую гравийную дорогу. Тряска усилилась в разы. Теперь Джона буквально швыряло от стенки к стенке багажного отсека, он собирал телом все острые углы и выступы. Каждое падение выбивало из него остатки воздуха. Наконец, колеса зашуршали совершенно по-другому, мягко и зловеще. Послышался глухой, частый хруст ломающихся сухих веток под днищем, хлесткие, резкие удары кустов по кузову автомобиля. Машина медленно, тяжело переваливаясь через глубокие земляные ямы и корни деревьев, пробиралась куда-то вглубь. Джон окончательно понял: это глубокий, глухой лес. Дикое, заброшенное место, где его крики, даже если бы он мог кричать, никто и никогда бы не услышал. Паника внутри него достигла своего абсолютного пика, пережгла все нервные окончания и вдруг внезапно сменилась мертвенной, холодной, леденящей апатией. Организм, полностью истощенный колоссальным страхом и нехваткой кислорода, начал сдаваться, погружая сознание в липкое оцепенение. Автомобиль в последний раз сильно качнулся и остановился. Двигатель послушно, тяжело заглох. Наступила звенящая, зловещая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь редкими, тяжелыми каплями дождя, мерно стучащими по крышке багажника прямо над его головой. Раздался отчетливый, громкий хлопок водительской двери. Затем послышались тяжелые, неторопливые, хлюпающие шаги по мокрой траве и глубокой грязи. Они приближались к задней части машины. Джон замер, перестав дышать.Скрежет металлического ключа, вставляемого в замочную скважину. Сухой, громкий щелчок замка. Крышка багажника начала медленно, со скрипом подниматься вверх, впуская внутрь волну леденящего ночного лесного воздуха и блеклый, мертвенно-белый свет фар от другого автомобиля.

***

Блеклый, мертвенно-белый свет фар прорезал темноту багажника, заставив Джона зажмурить опухшие глаза. Холодный лесной воздух, пахнущий мокрой хвоей, прелой листвой и сырой землей, ворвался внутрь, обжигая легкие. Над краем багажника появилось лицо 1х1х1х1. Освещенное снизу тусклыми габаритами автомобиля, оно казалось слишком тёмным, гротескной маской. На нем не было ни капли злости — только безграничная, пугающая нежность. 1х бережно, словно хрупкую фарфоровую куклу, протянул руки и коснулся лица Джона, погладив его по липкой от пота щеке прямо поверх краев серого скотча. —Ну всё, всё, маленькая моя потеряшка... —Ласково, едва ли не шепотом заговорил он. Его голос звучал безумно мягко, убаюкивающе, как у матери над колыбелью. —Тише, не дрожи так. Всё самое страшное уже позади... Знаешь, как я измучился, пока искал тебя? Сердце просто в кровь изорвал.. Ты ведь глупенький, совсем не понимаешь, как опасно одному в этом большом, злом мире. Здесь тебя никто не любит так, как я. Больше ты не убежишь. Я всё устроил. Нам здесь будет так хорошо, вдвоем... Только ты и я. Навсегда. От этого ласкового, воркующего тона безумца по спине Джона пробежала волна леденящего ужаса. Ему хотелось кричать, плеваться, кусаться, но из-за скотча наружу вырвалось лишь жалкое, утробное мычание. 1х1х1х1 меж тем аккуратно подхватил его под мышки и с пугающей легкостью выудил из тесного нутра багажника. Ноги Джона, стянутые пластиковым хомутом, безжизненно волочились по мокрой траве. Вокруг стояла глухая, непроглядная ночь. Вековые сосны черными великанами подпирали черное небо. Впереди, в гуще ветвей, угадывался силуэт старого, полуразрушенного деревянного дома — покосившаяся крыша, заколоченные окна, пахнущие гнилью бревна. 1х потащил его не к парадному входу, а за угол, где в земле чернел зев раскрытого погреба. Старые деревянные створки, обитые ржавым железом, были откинуты в стороны. Оттуда веяло могильным холодом, сыростью и вековым затхлым одиночеством.

***

1х1х1х1 осторожно спустил Джона по скользким, земляным ступеням вниз. Вокруг воцарилась кромешная тьма, но через секунду с сухим щелчком зажегся блеклый, дрожащий свет. 1х включил старую лампочку без плафона, запитанную от какого-то генератора. Джона грубо усадили на тяжелый деревянный стул, намертво прикрученный к полу посреди подвала, и еще несколькими стяжками накрепко примотали его туловище к спинке. Когда 1х1х1х1 на секунду отошел, чтобы запереть тяжелую дубовую дверь на массивный засов, Джон, тяжело и хрипло дыша носом, осмотрелся. Подвал был глубоким, с кирпичными, покрытыми серым грибком стенами. Но внимание Джона привлекло совсем другое... У дальней стены стоял длинный верстак. На нем, под блеклым светом лампы, ровными, идеальными рядами были расставлены предметы. Джон похолодел, а к горлу снова подступила тошнота. Это были они. Те самые кухонные принадлежности из его прошлой жизни. Чугунная глубокая кастрюля, в которой еще несколько месяцев назад густело багровое рагу. Набор тяжелых поварских ножей. Мясорубка с массивной ручкой. Разделочные доски из плотного дерева. Большой половник. Все эти предметы были вымыты с какой-то маниакальной, хирургической тщательностью. Нержавеющая сталь ножей блестела так сильно, что в ней отражался свет лампочки. Чугунные бока кастрюли были начищены до зеркального блеска, на них не осталось ни единого пятнышка жира или гари. Весь этот кулинарный арсенал выглядел стерильно, как инструменты в операционной перед началом сложнейшей процедуры. 1х1х1х1 повернулся от двери и, заметив взгляд Джона, счастливо, гордо улыбнулся. Он подошел к верстаку, нежно провел пальцем по идеальному лезвию самого большого ножа и посмотрел на Джона глазами, полными безумного, фанатичного обожания. —Видишь? Я всё сохранил. Я всё отмыл, — тихо сказал он, и в его голосе проскользнули нотки трепетного предвкушения. —Наш прошлый опыт был немного... поспешным, да? Я совершил пару ошибок. Но теперь у нас есть куча времени. Здесь нас никто не побеспокоит. Я приготовил для тебя нечто совершенно особенное... Ты ведь хочешь стать частью чего-то по-настоящему великого? Он не стал вдаваться в подробности своего коварного плана. Он не кричал, не угрожал, не описывал мучения, которые ждали Джона в этих сырых стенах. И именно это абсолютное, ласковое молчание относительно будущего пугало сильнее любых криков. 1х просто подошел ближе, мягко похлопал привязанного Джона по плечу и щелкнул выключателем. Подвал погрузился в абсолютную, удушливую темноту. Послышались удаляющиеся шаги 1х1х1х1, скрип ступеней и тяжелый, окончательный стук закрывающейся снаружи наземной створки. Джон остался один в темноте, наедине с мыслями о стерильно чистой кастрюле и идеальных ножах.

***

Он не знал, что прямо сейчас, шагая по мокрой лесной траве обратно к машине, 1х1х1х1 держит в руке тускло светящийся смартфон. На экране была открыта старая фотография из соцсетей: Джон широко улыбается, а рядом его нежно обнимает молодая, ничего не подозревающая Брайт. 1х ласково провел пальцем по лицу Брайтайз на дисплее, и его безумная улыбка стала еще шире. Он искренне считал, что эта женщина — лишний, глупый свидетель, который мешает их идеальной дружбе. И в его больной голове уже созрел простой, логичный план: чтобы Джон больше никогда не думал о побеге, эту хрупкую связь с прошлым нужно аккуратно и навсегда оборвать..