Двухтысячные. (Зарисовка)

***

Начало января 2004 года выдалось на редкость снежным. За окном крупными, ленивыми хлопьями падал мягкий свет из уличных фонарей, укутывая сонный пригород в пышные белые сугробы. На часах было около девяти вечера. В доме родителей Джона царило то самое ленивое, благостное оцепенение, которое бывает только в первые дни Нового года, когда праздничная суета уже позади, а впереди еще целая неделя абсолютного безделья. 1х1х1х1 сидел на полу в гостиной, скрестив ноги, прямо перед массивным пузатым телевизором «Sony Trinitron». На ковре вокруг него в живописном беспорядке были разбросаны пластиковые коробочки от дисков для первой PlayStation. Из динамиков телевизора доносился бодрый, зацикленный мотив меню игры Crash Bandicoot. 1х1х1х1 лениво крутил в руках серый проводной геймпад, ожидая, пока Джон вернется из кухни. На нём был растянутый шерстяной свитер с дурацким геометрическим узором, колючий воротник которого он постоянно оттягивал пальцем. Его разум сейчас был абсолютно чист, легок и спокоен. —Джон, ну ты там застрял, что ли? —Крикнул 1х1х1х1 в сторону коридора, не оборачиваясь. —У меня сейчас пальцы отвалятся, пока я буду тебя ждать! —Да иду я, не ори, —Донесся из кухни глухой, веселый голос Джона. Через секунду Джон вошел в гостиную, балансируя в руках большой стеклянной салатницей, доверху наполненной остатками новогоднего оливье, и двумя бутылками напитков «Egg-Nog» в стекле. Он был в домашних спортивных штанах и футболке с логотипом рок-группы, которую они оба тогда слушали на кассетном плеере, деля одни наушники на двоих. Джон выглядел совершенно иначе, чем в том страшном будущем, его лицо было округлым, здоровым, на щеках играл румянец, а в глазах светилась та мягкая, искренняя уверенность в завтрашнем дне, которую можно встретить только у любимых и защищенных детей. Джон с размаху плюхнулся на ковер рядом с 1х1х1х1, едва не пролив сладкий напиток. —Мама сказала, если мы не доедим салат, она нас завтра заставит его на завтрак есть, —Усмехнулся он, протягивая 1х1х1х1 большую алюминиевую ложку. — Оливье на третий день это классика, —Резонно заметил 1х1х1х1, с готовностью запуская ложку в салатницу. Атмосфера в комнате была соткана из простых, осязаемых мелочей того времени. На искусственной елке в углу мерцала старая советская гирлянда, ее крупные, выкрашенные вручную лампочки нагревались так сильно, что от них пахло горячей пластмассой и хвоей. На журнальном столике стоял наполовину опустошенный поднос с мандаринами, чьи шкурки были аккуратно сложены в ровную стопку, и коробка шоколадных конфет «Ассорти». На полу, подставив пузо под тепло радиатора, лениво спал старый пушистый кот. Из родительской спальни в глубине дома доносились приглушенные, уютные звуки. Мама Джона негромко смеялась над какой-то шуткой из праздничной передачи по телевизору, а отец басовито вторил ей, шурша свежим выпуском газеты. Эти звуки живого, дышащего дома обволакивали подростков, создавая ощущение абсолютной безопасности. Мир за стенами этой гостиной мог быть огромным, чужим и холодным, но здесь, внутри, время словно замедлило свой ход, оберегая их хрупкий подростковый рай. 1х1х1х1 сделал большой глоток лимонада прямо из горлышка, зажмурился от ударивших в нос газов и посмотрел на Джона. —Слушай, Джон. Как думаешь, мы через десять лет тоже будем в плойку рубиться? Ну, когда универ закончим, копить на машины начнем? Джон на секунду отвлекся от экрана, где Крэш как раз прыгал через ящики с тротилом, и весело фыркнул. —Конечно, будем. Куда мы денемся? Только купим уже какую-нибудь третью или четвертую PlayStation. Будем старыми маразматиками с геймпадами. Друг улыбнулся, открыто, тепло, без той леденящей, стеклянной пустоты, которая появится в его взгляде через много лет, когда болезнь заявит свои права. Ему было так спокойно рядом с Джоном. Джон был его якорем, его лучшим другом, человеком, ради которого он, не задумываясь, отдал бы все свои карманные деньги и любимую коллекцию фишек. В его девственно чистом разуме не было ни единого намека на ту извращенную, кровавую привязанность, в которую превратится эта дружба позже. Была только чистая, подростковая преданность. —Давай сюда джойстик, моя очередь, -толкнул его в плечо Джон. —Ну ладно, ладно, держи. Только попробуй мне жизнь слить на боссе! Они сидели на полу, толкаясь локтями, споря из-за игровых секретов и заедая пиксельные неудачи салатом прямо из общей миски. Свет лампочек гирлянды отражался в стекле оконных рам, за которыми медленно кружился январский снег. Родители Джона были живы. Джон был счастлив. Друг был здоров. И в этой маленькой, затерянной во времени гостиной образца 2004 года они были абсолютно, бесконечно бессмертны.

***

Это было лето две тысячи восьмого года, время, когда воздух пригорода плавился от зноя, а будущее всё ещё казалось подросткам бескрайним и понятным, как прямая асфальтированная дорога. До того дня, когда в гостиной Джона прольётся первая кровь, оставалось ещё несколько лет. До сырого, пахнущего озоном и гнилью подвала целая вечность. 1х1х1х1 ещё не превратился в явного, опасного монстра, но в тёмных глубинах его разума болезнь уже начала плести свои первые, едва заметные, извращённые узоры. Его одержимость Джоном росла постепенно, как опухоль, маскируясь под крепкую мужскую дружбу. Но в какой-то момент рамки привычного товарищества стали казаться 1х1х1х1 слишком тесными. Больной разум начал транслировать сигналы, которые он сам едва мог классифицировать, но которые властно требовали одного: Джон должен был принадлежать ему целиком, без остатка, на каком-то ином, абсолютном уровне. И 1х начал делать «намёки». Эти проявления были настолько тонкими, скрытными и редкими, что поймать их за хвост было почти невозможно. Они граничили с обычной заботой, но всегда оставляли после себя странное, едва уловимое послевкусие неправильности. Если они шли вдвоём по вечерней улице, 1х1х1х1 всегда стремился занять позицию чуть позади или сбоку, чтобы иметь возможность непрерывно, хищно контролировать взглядом каждое движение Джона. Когда Джон смеялся, 1х1х1х1 не смеялся в ответ он замирал, вглядываясь в изгиб чужих губ с такой фанатичной, болезненной фиксацией, словно пытался запомнить этот момент навсегда. Появились странные, неуместные подачки. 1х1х1х1 мог внезапно, без всякого повода, принести Джону дорогую вещь, например, редкий импортный компакт-диск группы, которую Джон мельком упомянул неделю назад, или фирменную толстовку, на которую у того не хватало денег. —Это тебе, —Бросал 1х1х1х1, небрежно пихая сверток Джону в руки и тут же отворачиваясь, чтобы скрыть лихорадочный блеск в глазах. —Просто увидел в магазине. Подумал, тебе пойдёт. В этих жестах не было дружеской щедрости, это были робкие, скрытые попытки «привязать» к себе, пометить Джона как свою территорию. На романтику это походило лишь отдалённо, искажённое призмой начинающегося психоза, но это была именно она, зародившаяся в больном мозгу извращённая, однобокая влюблённость, смешанная с маниакальным желанием обладать. Жесты 1х1х1х1 стали мягче, в них появилась пугающая, скрытая интимность. Он ловил любую возможность прикоснуться к Джону, но делал это так, чтобы всегда оставался путь для отступления. Когда они сидели на диване перед телевизором, 1х1х1х1 как бы невзначай садился слишком близко, так, что его плечо и бедро непрерывно, плотно прижимались к телу Джона. Джон чувствовал этот избыточный, лихорадочный жар, но списывал всё на тесноту комнаты. Иногда, помогая Джону надеть куртку или поправляя воротник его рубашки, 1х задерживал свои пальцы на его шее на секунду дольше, чем требовало приличие. Его ладонь едва заметно, медленно скользила по чужой коже, словно он гладил дикого, пугливого зверя, которого боялся спугнуть. В эти моменты друг затаивал дыхание. В его голове бушевал шторм, болезнь требовала схватить Джона, запереть, зацеловать до крови, привязать к себе навечно, но остатки рацио заставляли его держать маску «просто лучшего друга». Эта двойственность сводила его с ума, заставляя балансировать на грани между мягкой, удушающей нежностью и вспышками глухого раздражения. Джон, будучи абсолютно здоровым, открытым и доверчивым парнем, не понимал вообще ничего. Его психика, воспитанная в нормальной, любящей семье, даже близко не могла предположить, какая бездна разверзается прямо рядом с ним. Когда друг приносил дорогие подарки, Джон лишь удивлённо качал говой и смеялся. —Чувак, ты спятил? Зачем ты тратишь на меня свои бабки? Спасибо, конечно, но это слишком. Когда 1х1х1х1 слишком долго держал руку на его плече или заглядывал в глаза со странной, заискивающей мягкостью, Джон просто дружески хлопал его по спине или переводил всё в шутку. Он искренне считал 1х1х1х1 своим братом. Для Джона эта забота была проявлением высшей степени мужской дружбы, преданности людей, которые выросли в одном дворе. Он не видел в долгих взглядах друга затаённой одержимости. Он не замечал, как у того сужались зрачки, когда Джон рассказывал о какой-нибудь девчонке из параллельного класса. Джон жил в полной, счастливой безопасности своего неведения. Он улыбался 1х1х1х1'у, делился с ним планами на лето и не знал, что каждый его шаг, каждая улыбка и каждое беззаботное прикосновение лишь сильнее затягивают петлю на шее его будущего. 1х смотрел на него, мягко поправлял сползшую лямку его рюкзака и внутри своего закипающего разума уже принимал решение, если мир попытается забрать у него Джона, он уничтожит этот мир. Вместе со всеми, кто Джону дорог.

***

Лето две тысячи восьмого года продолжало катиться по накатанной колее, удушливое и ленивое. Но для 1х1х1х1 этот день стал чертой, разделившей его мир на «до» и «после». Болезнь, до этого дремавшая в глубоких тайниках его разума в виде скрытой одержимости, отреагировала на появление чужака мгновенно и ядовито. Джон познакомился с ней на летнем фестивале в парке. Её звали Алина, и они удивительно быстро нашли общий язык. Она была смешливой, легкой, пахла недорогими духами с нотками клубники и слушала ту же музыку, что и они. Джон, будучи парнем открытым и честным, не привык иметь от друга секретов. Буквально на третий день их общения он, сияя от подростковой гордости, привел её во двор, чтобы познакомить со своим «братом». Они встретились на заброшенной спортивной площадке за школой, их излюбленном месте. 1х1х1х1 сидел на железных брусьях, лениво крутя в руках зажигалку, когда из-за кустов сирени показался Джон. Он шел не один. Он держал девушку за руку. В этот момент в голове друга словно закоротило проводку. Мир вокруг на секунду потерял все звуки, а перед глазами вспыхнула душная, багровая пелена. Переплетение их пальцев, пальцев Джона и этой девки, показалось ему актом абсолютного, грязного предательства. Та мягкая, извращенная романтика, которую он взращивал внутри себя, те скрытые жесты и подачки, всё это было растоптано. Джон принадлежал ему. Только ему. Больной разум не мог воспринять появление третьего человека как норму. Это была прямая угроза его собственности. —Привет! —Весело крикнул Джон, широко улыбаясь. –Познакомься, это Алина. Алина, это мой самый лучший друг 1х1х1х1, я тебе про него рассказывал. 1х1х1х1 медленно спрыгнул с брусьев. Его движения стали тягучими, как у хищника перед прыжком. Психика сделала колоссальное усилие, чтобы удержать маску нормальности, но его лицо превратилось в каменную, неестественную гримасу. —Привет, —Сухо вытолкнул он из себя, протягивая руку. Его взгляд, тяжелый, лихорадочный и абсолютно мертвый, на секунду впился в лицо девушки. Он сканировал её с такой леденящей ненавистью, что Алина инстинктивно сделала полшага назад, ближе к плечу Джона, и ее улыбка слегка угасла. Она почувствовала этот удушливый ментальный импульс, который исходил от парня, но списала это на неловкость. Весь оставшийся вечер превратился для 1х1х1х1 в изощренную ментальную пытку. Они гуляли по вечерним улицам, но теперь Джон шел не рядом с ним. Джон шел с ней. Они шутили, переглядывались, Алина иногда легко толкала Джона в бок, а тот в ответ взъерошивал ей волосы. Каждое это прикосновение отзывалось в груди 1х1х1х1 физической болью. Ревность, порожденная его психическим расстройством, не была обычной юношеской завистью. Это был разрушительный, маниакальный зажим. Ему казалось, что эта девчонка своими тонкими пальцами медленно вырывает Джона из его жизни, разрушает их священный, только им двоим понятный мир. Внутри друга закипал глухой, черный гнев, но он не вымещал его открыто. Он шел чуть позади, засунув руки в карманы толстовки, и молчал, сжимая кулаки до хруста в суставах. Джон, ослепленный первыми чувствами и своей природной доверчивостью, снова ничего не замечал. Ему казалось, что все отлично. —Ну как она тебе? —Шепнул Джон 1х1х1х1, когда Алина на минуту отошла в магазин за водой. В глазах Джона светилась искренняя, детская радость. Он так хотел, чтобы два самых близких ему человека поладили. 1х1х1х1 медленно повернул к нему голову. Его зрачки были расширены, несмотря на яркий свет уличных фонарей. —Нормальная, —Ровно, без единой эмоции ответил 1х1х1х1, хотя внутри него в этот момент горели костры инквизиции. —Обычная. —Да ладно тебе, она классная! —Джон весело приобнял 1х1х1х1 за шею, привычным, родным жестом. —Не скучай, мы все равно банда. Этот короткий физический контакт, рука Джона на его плече, на мгновение успокоил бурю в голове 1х1х1х1, но как только Алина вернулась и Джон снова переключил внимание на неё, ревность вспыхнула с новой, утроенной силой. Именно в тот теплый июльский вечер две тысячи восьмого года, глядя на удаляющиеся силуэты Джона и его девушки, 1х1х1х1 впервые подумал о том, что людей вокруг Джона слишком много. И что ради их «чистой» и вечной дружбы эту толпу рано или поздно придется сократить. До нуля.

***

Сентябрь две тысячи восьмого года принес с собой холодные дожди и затяжные сумерки. К этому моменту Алина и Джон встречались уже чуть больше двух месяцев. Их отношения развивались так, как и положено в девятнадцать лет, с долгими прогулками под одним зонтом, робкими планами на учебный год и теплыми разговорами обо всем на свете. Джон был искренне привязан к ней. Но для 1х1х1х1 эти два месяца превратились в непрекращающийся, удушливый ад. Больной разум больше не мог терпеть присутствие чужака. Внутренний садист и собственник требовал радикальных мер. Финальный план созрел быстро, 1х1х1х1 решил не просто убрать Алину, а сделать так, чтобы она сама, своими руками, разорвала сердце Джона. Это гарантировало, что Джон вернется к нему сломленным, ища утешения только в одних правильных руках. 1х1х1х1 подкараулил Алину вечером, когда она возвращалась из библиотеки. На пустынной аллее парка, где старые фонари едва пробивали мглу, он внезапно вырос перед ней из сырой темноты. На нем была все та же темная толстовка, капюшон натянут на глаза, а в движениях сквозила пугающая, взрослая уверенность человека, который переступил черту. Разговор длился не больше пяти минут, но Алина запомнила его на всю жизнь. 1х1х1х1 не кричал. Он говорил тихим, ровным, почти ласковым шепотом, но в его глазах плескалась такая бездонная, леденящая душу психическая патология, что у девушки перехватило дыхание. Он подошел слишком близко, заставив ее вжаться спиной в мокрый ствол дерева, и продемонстрировал ей нож, тот самый, зазубренный, который позже окажется в его подвале. —Ты исчезнешь, —Мягко прошептал он, едва касаясь холодным лезвием шелкового шарфика на ее шее. —Ты сама придешь к Джону и скажешь, что он тебе надоел. Скажешь, что нашла другого. Если ты пикнешь хоть слово обо мне, или если я еще раз увижу твою тень в этом квартале... я приду к твоей маме. Ты меня поняла, Алина? Девушка, дрожа от первобытного, парализующего ужаса, смогла лишь судорожно кивнуть. Запах его мокрой куртки и дешевой зажигалки намертво въелся в ее память. На следующий день она сделала все точно так, как он приказал. Она встретилась с Джоном на их месте, но в ее глазах больше не было тепла, только сухой, надиктованный страхом холод. Она быстро, сбивчиво наговорила Джону кучу жестоких, несправедливых слов, повернулась и почти побежала прочь, оставив его стоять посреди осеннего сквера с разорванной в клочья душой. Джон был раздавлен. Для его открытого, честного характера этот внезапный, немотивированный разрыв стал тяжелейшим ударом. Он заперся в своей комнате, часами слушал тяжелую музыку и тупо смотрел в потолок, пытаясь понять, что он сделал не так. И именно в этот момент триумфа в его жизни снова возник 1х1х1х1. Он, сам же срежиссировавший эту трагедию, теперь примерил на себя роль идеального спасителя. Он буквально поселился у Джона. Приносил ему вино, часами выслушивал его глухие, полные боли монологи, хлопал по плечу и с извращенным удовольствием подливал масла в огонь. —Да ладно тебе, Джон. Все бабы такие. Им нельзя верить. Поиграла и бросила. Поверь, только я тебя по-настоящему знаю. Только мы с тобой настоящая банда, до самого конца. Джон хватал эти слова как спасательный круг, не подозревая, что этот круг свит из колючей проволоки. Он доверчиво утыкался лбом в плечо 1х1х1х1, когда алкоголь туманил разум, и благодарил судьбу за то, что у него есть такой преданный, надежный «брат». Однажды ночью они сидели в комнате Джона. Джон, измученный сутками бессонницы и глухой тоской, отключился прямо на диване, не раздеваясь. Он спал беспокойно, его дыхание было неровным, а на бледном лице застыла тень пережитого горя. 1х1х1х1 сидел на полу рядом. В полумраке, освещаемом только тусклым светом уличного фонаря из окна, его взгляд медленно переместился на лицо спящего Джона. Болезнь, подпитанная атмосферой интимности и беззащитности жертвы, на мгновение полностью отключила в его голове тормоза. Внутренний барьер рухнул. Одержимость, так долго маскировавшаяся под дружбу, вырвалась наружу в виде чистого, концентрированного романтического безумия. 1х1х1х1 медленно, затаив дыхание, поднялся на колени и наклонился над лицом Джона. Дистанция сократилась до нескольких сантиметров. Он чувствовал теплое, пахнущее хмелем дыхание Джона на своей коже. Взгляд друга, словно привязанный невидимым магнитом, намертво зафиксировался на чужих потрескавшихся губах. Внутри него все кричало о необходимости прижаться к ним, заклеймить этого парня своей собственностью прямо сейчас, пока он спит и не может оттолкнуть. Его губы уже почти коснулись губ Джона... И тут Джон во сне тяжело вздохнул и слегка повернул голову. Этот короткий звук подействовал на друга как удар ледяной воды. Он резко, судорожно отпрянул назад, едва не свалив со стола пустую бутылку. Сердце бешено колотилось в груди, а к горлу подступил липкий ком страха, не перед законом, а перед тем, что Джон мог проснуться и увидеть эту бездну. 1х1х1х1 тяжело дышал, в ужасе осознавая, насколько близко он подошел к саморазоблачению. Маска «просто друга» едва не разлетелась вдребезги. С той ночи в поведении друга произошли глубокие, скрытые изменения. Психоз стал еще более осторожным и расчетливым. 1х1х1х1 жестко взял себя в руки, запрещая себе любые открытые проявления этой маниакальной нежности. Но контролировать свой взгляд он уже не мог. Каждый раз, когда они разговаривали, 1х1х1х1 ловил себя на том, что его глаза больше не смотрят Джону в лицо. Его взгляд постоянно, вопреки воле, соскальзывал вниз, на чужие губы. Он следил за тем, как они двигаются, как Джон улыбается или хмурится, и этот внутренний, запретный голод медленно переплавлял его остатки рассудка в ту самую зловещую, садистскую форму взрослой одержимости, которая через несколько лет приведет их обоих в темный бетонный подвал.