XIII

Просыпаться с похмельем было отвратительно. Просыпаться с похмельем и смутными, но от этого не менее яркими воспоминаниями о том, как ты вчера вечером сказала своему наставнику «я хочу тебя» в такси, а потом назвала его по имени, а потом чуть не продолжила это в коридоре общежития — было в тысячу раз хуже. Кирие лежала на спине и смотрела в потолок. Восемь трещин. Одна похожа на букву S. Другая — на изогнутый лук. Она знала их все, потому что провела слишком много времени, лёжа в этой постели и разглядывая потолок. Но сегодня даже знакомые трещины не приносили успокоения. Она поцеловала его. Она, Кирие Асукаи, которая поклялась себе никогда не сближаться с людьми, которая построила вокруг себя стены из цинизма и сарказма, которая считала, что любовь — это уязвимость, а уязвимость — это боль, — она поцеловала его. В такси. После восьми шотов текилы. И не просто поцеловала — она сказала ему «я хочу тебя». Она прикусила его губу. Она готова была... — О боже, — простонала она в подушку, переворачиваясь на живот. — О боже, о боже, о боже. В дверь постучали. Она замерла. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом взлетело к горлу. — Кирие? — голос Юты. — Ты в порядке? Я принёс кофе. Она резко села на кровати. Косая чёлка всклокочена, очки съехали набок, крестик запутался в волосах, майка с V-образным вырезом перекрутилась. Она выглядела как человек, переживший стихийное бедствие. Что, впрочем, было недалеко от истины. — Секунду! — крикнула она, пытаясь одновременно распутать крестик, поправить очки, одёрнуть майку и пригладить чёлку. Получилось плохо. Она открыла дверь. Юта стоял на пороге с двумя стаканчиками кофе. Он выглядел... смущённым. Даже более смущённым, чем обычно. Его волосы были влажными после душа, под глазами залегли тени (он тоже не спал), а на щеке был крошечный порез от бритья — видимо, он слишком торопился. — Доброе утро, — сказал он, протягивая ей стаканчик. — Доброе. — Она взяла кофе, стараясь не коснуться его пальцев (не получилось — соприкоснулись, и она вздрогнула). — Спасибо. Она сделала глоток. Кофе был именно таким, как она любила: чёрный, без сахара, с лёгкой горчинкой. Он запомнил. Он всегда запоминал. — Ты в порядке? — спросил он осторожно. — После вчерашнего? — В порядке. — Она обхватила стаканчик обеими руками, как будто он мог её спасти. — Голова болит, но это ожидаемо. А ты? — Я... не пил. — Я знаю. Я имела в виду — ты в порядке? После всего? Он помолчал. Потом тихо сказал: — Ты помнишь? — Помню, — она поморщилась. — К сожалению. Или к счастью. Я ещё не решила. — А что именно ты помнишь? Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё с тем самым выражением, которое она не могла расшифровать: смесь надежды и страха, нежности и неуверенности. Как будто он боялся услышать ответ. — Я помню, как назвала тебя по имени, — сказала она. — Я помню, как сказала, что ты хороший человек. Я помню, как... — она запнулась, — ...как поцеловала тебя в такси. И как сказала, что хочу тебя. И как... — Про водителя? — подсказал он, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — О боже. — Она закрыла глаза. — Я надеялась, что это был сон. — Это был не сон. — Я поняла. Повисла пауза. Кирие открыла глаза и встретила его взгляд. Он не осуждал её. Не насмехался. Не пытался использовать ситуацию. Он просто... ждал. И от этого было ещё страшнее. — Я не жалею, — сказала она наконец. — О том, что было. Но я не знаю, что с этим делать дальше. Я не... — она запнулась, подбирая слова. — Я не умею. Я никогда не была в нормальных отношениях. Я не знаю, как это работает. И я боюсь. — Чего? — Что я всё испорчу. Что я сделаю тебе больно. Что ты поймёшь, что я — не та, кого стоит любить, и уйдёшь. И тогда... — она сглотнула, — тогда я сломаюсь. Окончательно. Юта поставил свой стаканчик на пол (рядом с её дверью, на каменный пол коридора) и шагнул ближе. Он не коснулся её — просто стоял достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела. — Кирие, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, уверенным, — я не уйду. Я не знаю, как работают нормальные отношения. Я тоже никогда в них не был. Но я знаю, что когда я с тобой, я чувствую себя... целым. Не сломанным. Не виноватым. Просто человеком. И если ты боишься, что сделаешь мне больно — я скажу тебе. Я обещаю. Мы будем ошибаться вместе. Она смотрела на него, и внутри неё что-то таяло. Лёд, который она выстраивала годами, покрывался трещинами, и сквозь эти трещины пробивался свет. — Ты слишком хорош для этого мира, — сказала она. — Ты в курсе? — Мне это говорили. — И ты слишком терпелив. — Это тоже. — И ты опять краснеешь. Он действительно покраснел. Она видела, как краска заливает его щёки, и от этого ей стало легче. Потому что если он краснеет — значит, он тоже уязвим. Значит, она не одна такая. — Я не краснею, — пробормотал он. — Краснеешь. У тебя даже уши покраснели. — Это от кофе. Он горячий. — Кофе стоит на полу. Он замолчал, понимая, что проиграл. Кирие позволила себе лёгкую усмешку — первую за это утро. — Ладно, Оккоцу, — сказала она, возвращаясь к формальности, как к спасательному кругу, — давай договоримся. Вчерашнее было... моментом. Хорошим моментом. Но мы не будем торопиться. Мы продолжим тренироваться. Продолжим узнавать друг друга. И если что-то случится... оно случится. Естественно. Без давления. Договорились? — Договорились, — сказал он, и его улыбка была такой тёплой, что у неё сжалось сердце. — А теперь дай мне допить кофе и умереть от похмелья в одиночестве. Увидимся на тренировке. — Увидимся. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Губы всё ещё помнили вкус его губ — мягких, тёплых, чуть дрожащих. «Я хочу тебя». Она действительно сказала это. И она действительно это имела в виду. «Что я делаю? — подумала она, закрывая глаза. — Что я, чёрт возьми, делаю?» Но ответа не было. Только тишина комнаты и далёкий шум просыпающегося колледжа. День прошёл в тумане. Кирие каким-то чудом дожила до вечера, избегая прямых контактов с Ютой (тренировку она перенесла, сославшись на похмелье, и он не стал настаивать) и стараясь не попадаться на глаза никому из тех, кто был вчера в караоке. Но от Мегуми спрятаться было невозможно. Он нашёл её на крыше. Разумеется. Это было их место, и он знал, что если она хочет побыть одна, то идёт именно туда. Кирие сидела на парапете, свесив ноги, и курила. Солнце садилось, окрашивая небо в вишнёвые тона — почти такие же, как её волосы. — Я слышал, ты вчера перепила Нобару, — сказал Мегуми, садясь рядом. — Это было нетрудно. Она сдалась после восьмого шота. — После восьмого? — он приподнял бровь. — Сколько ты выпила? — Девять. Но технически она сдалась на восьмом, так что девятый не считается. — Ты сумасшедшая. — Я работаю над этим. Они помолчали. Кирие затянулась и выпустила дым в небо. Мегуми смотрел на закат, и его лицо в оранжевом свете казалось почти умиротворённым. — Что случилось? — спросил он. — Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Потому что ты куришь. — Он кивнул на окурок. — Не просто куришь, а нервно куришь. И у тебя взгляд человека, который пытается решить сложную математическую задачу. Что-то связанное с Оккоцу? Кирие вздрогнула. Чёртов Фушигуро с его наблюдательностью. — С чего ты взял? — Вы уехали из караоке вместе. А сегодня ты избегала его весь день. Логика. — Ты слишком умный для своего возраста. — Так что случилось? Кирие затушила сигарету и вздохнула. С Мегуми не было смысла притворяться. Он знал её слишком хорошо. — Я поцеловала его, — сказала она. Мегуми моргнул. Это была единственная реакция. — В такси. После караоке. Я была пьяна, но недостаточно, чтобы не понимать, что делаю. Я поцеловала его и сказала, что хочу его. А потом, в коридоре, я чуть не... — она замолчала и покачала головой. — В общем, это было... интенсивно. — И что теперь? — Теперь я не знаю. — Она сняла очки и потёрла переносицу. — Сегодня утром мы поговорили. Он сказал, что не уйдёт. Что мы будем ошибаться вместе. Это звучало... идеально. Слишком идеально. Как будто я этого не заслуживаю. — Почему? — Потому что я — это я. Потому что у меня биполярное расстройство, и я никогда не знаю, когда проснусь в депрессии и не смогу встать с постели. Потому что у меня есть голос матери в голове, который постоянно твердит, что я никчёмна. Потому что я не умею любить. Меня никогда не любили, Фушигуро. Я не знаю, как это. Мегуми молчал. Потом сказал: — Когда у меня умерла мать, я думал, что я тоже не умею любить. Я был зол на весь мир. Я никого не подпускал близко. Но потом появился Годжо. Потом Юджи и Нобара. Потом ты. И я понял, что любовь — это не то, что ты умеешь или не умеешь. Это то, что ты выбираешь. Каждый день. Ты просыпаешься и выбираешь оставаться рядом. Даже когда трудно. — Это очень мудро для человека, который слушает металкор и носит тёмные водолазки. — Металкор тоже бывает мудрым. Кирие фыркнула, но на её губах появилась слабая улыбка. — Спасибо, Фушигуро. Ты, как всегда, умудряешься говорить именно то, что мне нужно. — Это мой талант. Она надела очки и посмотрела на закат. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и небо из вишнёвого становилось тёмно-синим. Где-то вдалеке зажглись первые огни города. — Ты думаешь, у нас что-то получится? — спросила она тихо. — С Ютой? — Думаю, вы оба заслуживаете того, чтобы попробовать. — Ты стал сентиментальным. — Это всё металкор. Она засмеялась — тихо, но искренне. И на душе стало чуть легче. Следующие несколько дней прошли спокойно. Кирие вернулась к своему обычному распорядку: утренние тренировки с Ютой, занятия с Годжо, вечерние посиделки на крыше с Мегуми. Она старалась вести себя так, будто ничего не произошло, и Юта, к его чести, подыгрывал. Они снова стали «Оккоцу» и «Асукаи». Они снова соблюдали дистанцию. Но что-то изменилось — что-то неуловимое, что чувствовалось в том, как он смотрел на неё во время тренировок, как подавал ей полотенце, как приносил кофе без сахара. Нежность, которая никуда не делась. Которая просто ждала своего часа. А тем временем на горизонте сгущались тучи. Кирие узнала об этом от Годжо, который вызвал её в свой кабинет в пятницу вечером. Он выглядел серьёзным — без обычной ухмылки, без шуток. — У меня плохие новости, — сказал он без предисловий. — Клан Зенин активизировался. — В каком смысле? — Наоя Зенин, новый глава клана, начал собирать силы. Он хочет укрепить своё положение и планирует что-то в отношении Фушигуро. Мегуми — прямой наследник клана Зенин, и Наоя видит в нём угрозу. Кирие почувствовала, как внутри всё холодеет. — Что он планирует? — Пока неясно. Но я хочу, чтобы ты была готова. Ты — ближайший друг Мегуми. И у тебя есть техника, которая может быть полезна в случае конфликта. — Он помолчал. — И ещё. Наоя... он коллекционирует сильных магов. И у него слабость к женщинам. Будь осторожна. — Я всегда осторожна. — Знаю. Но на этот раз будь осторожнее вдвойне. Кирие вышла из кабинета с тяжёлым чувством. Наоя Зенин. Она слышала это имя от Маки — и от того, как Маки его произносила, у неё мороз шёл по коже. Человек, который считал женщин низшими существами. Человек, который рассматривал людей как инструменты. Человек, который теперь смотрел в сторону Мегуми. «Ну уж нет, — подумала она, сжимая кулаки. — Ты не тронешь моего друга. Я тебе не позволю». Она не знала, что её собственная судьба уже переплелась с планами Наои.