XIV

Следующие несколько дней после караоке прошли под знаком тихой, невысказанной неловкости. Кирие и Юта продолжали тренироваться каждое утро на восточном полигоне. Они всё так же разминались, спарринговали, отрабатывали технику. Он всё так же приносил ей кофе — чёрный, без сахара. Она всё так же называла его «Оккоцу» при людях. Но что-то изменилось. Теперь, когда их пальцы случайно соприкасались, передавая стаканчик, она не отдёргивала руку так быстро, как раньше. Теперь, когда он поправлял её стойку, касаясь плеча или локтя, она не напрягалась — наоборот, позволяла его руке задержаться на секунду дольше. Теперь, когда их взгляды встречались во время тренировки, между ними пробегало что-то, чему Кирие не могла — или не хотела — дать название. Она помнила тот вечер. Помнила вкус текилы на губах и его вкус — мягкий, тёплый, чуть солоноватый. Помнила, как сказала «я хочу тебя» и как он ответил — не словами, а тем, как его руки скользнули по её спине, притягивая ближе. Помнила, как назвала его по имени, и как его глаза расширились от удивления и радости. И помнила утро после. Его лицо в дверях — уставшее, обеспокоенное, такое родное. Его слова: «Я не уйду. Мы будем ошибаться вместе». Она прокручивала эти воспоминания снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз её сердце билось чуть быстрее. Но она не решалась сделать следующий шаг. Потому что следующий шаг означал бы признание. А признание означало бы уязвимость. А уязвимость — она знала это слишком хорошо — означала боль. — Ты опять задумалась. Голос Мегуми вырвал её из размышлений. Они сидели на крыше — их привычное место, их ритуал. Солнце садилось, и небо было окрашено в те самые вишнёвые тона. Она курила, он просто сидел рядом, и это было идеально. — Я всегда задумчивая, — ответила она. — Сейчас особенно. Что случилось? — Ничего. — Она затянулась. — Всё. — Это взаимоисключающие понятия. — Знаю. Мегуми молчал, ожидая. Он всегда умел ждать — это было одно из его лучших качеств. Кирие выпустила дым в небо и посмотрела на закат. — Я думаю о Юте, — сказала она наконец. — Я догадался. — И что мне делать? — А что ты хочешь делать? — Я хочу... — она запнулась. — Я хочу быть с ним. Но я боюсь. Боюсь, что всё испорчу. Что моя мать была права, и я не способна на нормальные отношения. Что он поймёт это и уйдёт. Мегуми повернулся к ней. В его тёмных глазах было что-то, чего она не видела раньше — может быть, грусть, может быть, понимание. — Знаешь, когда я был мелким, — сказал он, — я думал, что я никому не нужен. Что мой отец бросил меня, потому что я был недостоин. Что я всегда буду один. — Фушигуро... — Дай договорить. — Он поднял руку. — А потом появился Годжо. И Юджи. И Нобара. И ты. И я понял, что быть нужным — это не вопрос заслуг. Ты не должна быть идеальной, чтобы тебя любили. Ты просто должна быть собой. Кирие молчала. Её сигарета догорала, и она затушила её о перила. — Когда ты стал таким мудрым? — Я всегда был мудрым. Просто не говорил об этом. Она фыркнула, но на её губах появилась улыбка — первая за этот вечер. — Спасибо, Фушигуро. — Не за что. На следующее утро Кирие проснулась с твёрдым намерением. Она не знала, что именно скажет. Не знала, как начнёт разговор. Но она знала, что больше не может ждать. Не может притворяться, что между ними ничего нет. Не может делать вид, что тот поцелуй в такси был просто пьяной выходкой. Потому что это была не выходка. Это было самое честное, что она делала за долгое время. Она пришла на восточный полигон раньше обычного. Солнце только начинало подниматься, и трава была покрыта росой. Юта ещё не пришёл. Она села на скамью, достала катаны и начала проверять лезвия — механическое действие, которое помогало ей успокоиться. Цукиё — белая, безупречная. Ямиё — чёрная, острая как бритва. Она провела пальцем по краю и почувствовала, как холод металла отрезвляет. — Ты сегодня рано. Она подняла голову. Юта стоял у входа на полигон. Он был в спортивной форме, с двумя стаканчиками кофе в руках. Его волосы были слегка растрёпаны — видимо, он тоже не спал. — Не спалось, — сказала она. — Мне тоже. Он подошёл и сел на скамью рядом с ней — не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала тепло его тела. Протянул ей стаканчик. — Чёрный, без сахара, — сказал он. — Ты всегда помнишь. — Я стараюсь. Они сделали по глотку. Тишина была наполнена невысказанными словами. Кирие смотрела на солнце, поднимающееся над деревьями, и собиралась с духом. — Юта, — сказала она наконец. — Нам нужно поговорить. Он повернулся к ней. В его глазах мелькнула тревога. — О том вечере? В караоке? — Да. И не только. Она поставила стаканчик на скамью и повернулась к нему лицом. Её сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно. — Я много думала. О том, что случилось в такси. О том, что я сказала. О том, что ты сказал утром. — Она сглотнула. — Я не жалею. Я не жалею ни о чём. Но я хочу, чтобы ты знал: это не было просто пьяной выходкой. Я... — она запнулась, но продолжила, — ...я чувствую что-то к тебе. Что-то большее, чем просто благодарность за тренировки. И это пугает меня до чёртиков. Но я больше не хочу убегать. Юта слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным, но в глазах разгорался свет — тот самый, который она видела в такси, когда назвала его по имени. — Кирие... — начал он. — Подожди. Дай мне закончить. — Она глубоко вздохнула. — Моя мать говорила мне, что я никчёмна. Что меня никто никогда не полюбит. Я верила ей. Я всё ещё иногда верю. Но когда я с тобой, этот голос становится тише. Когда ты рядом, я чувствую себя... человеком. Не монстром. Не пустышкой. Просто человеком. И если ты готов... я хочу попробовать. Она замолчала. Тишина звенела в ушах. Юта медленно поставил свой стаканчик на землю. Потом взял её руки в свои — осторожно, как будто она была сделана из фарфора. — Кирие, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым от волнения, — я чувствую то же самое. Уже давно. Может быть, с того самого дня, как ты впервые назвала меня «странным» и отказалась подчиняться. Ты — самая сильная, самая смелая, самая... живая из всех, кого я знаю. И если ты боишься, что ты сломаешься — я буду рядом. Если ты упадёшь — я подниму. Если захочешь убежать — я пойду за тобой. Я не уйду. Я никогда не уйду. Она смотрела на него, и её глаза щипало от подступающих слёз — но это были не те слёзы, что раньше. Не слёзы боли или отчаяния. Это были слёзы облегчения. Как будто огромная тяжесть, которую она несла годами, наконец-то стала чуть легче. — Ты странный, Юта, — прошептала она. — Ты уже говорила. — И скажу ещё. Он улыбнулся — той самой мягкой, застенчивой улыбкой, от которой у неё каждый раз перехватывало дыхание. И тогда она подалась вперёд и поцеловала его. Это был не пьяный, отчаянный поцелуй, как в такси. Это был трезвый, осознанный, настоящий поцелуй. Медленный и осторожный, как будто они оба боялись спугнуть момент. Его губы были тёплыми и мягкими, и они пахли кофе. Её рука легла на его затылок, пальцы запутались в волосах. Его руки обхватили её талию, притягивая ближе. Солнце поднималось над полигоном, заливая их золотым светом. Где-то вдалеке пели птицы. А где-то внутри неё — там, где всегда был только лёд, — расцветало что-то новое. Что-то тёплое. Что-то, похожее на надежду. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Его щёки были алыми (он опять краснел), её очки чуть съехали набок. Она поправила их и усмехнулась. — Ну вот, — сказала она. — Я сделала это. Трезвая. В здравом уме. И я не жалею. — Я тоже, — ответил он. — Ни капли. Они сидели на скамье, держась за руки, и смотрели на восходящее солнце. Впереди было много всего: тренировки, миссии, угрозы, о которых они пока не знали. Но в этот момент всё это было неважно. В этот момент были только они двое. И это было прекрасно.