XVII

Поместье клана Зенин было древним. Кирие поняла это по запаху — запаху старого дерева, вековой пыли и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в местах, где поколениями жили, умирали и ненавидели. Особняк был огромным, построенным в традиционном японском стиле: тёмные балки, раздвижные перегородки сёдзи, внутренние сады с камнями и прудами. Красиво. И душно. Как в склепе. Её комната — если это можно было назвать комнатой — находилась в глубине поместья, в крыле, которое, судя по тишине, редко посещалось. Окна выходили во внутренний сад, но были запечатаны проклятыми печатями. Дверь запиралась снаружи. На ночь ей оставляли поднос с едой — простая рисовая каша, вода, иногда кусочек рыбы. Достаточно, чтобы не умереть. Недостаточно, чтобы набраться сил. Проклятые оковы на запястьях и лодыжках не снимали ни на минуту. Они были тонкими, почти невидимыми, но она чувствовала их постоянно — как постоянный, изматывающий гул, высасывающий её энергию. Она пробовала призывать технику. Бесполезно. Оковы глушили проклятую энергию, оставляя её беспомощной. Первые дни она провела в одиночестве. Наоя не приходил. Никто не приходил. Только безликие слуги, которые ставили поднос и уходили, не говоря ни слова. Она кричала, спрашивала, требовала — они не реагировали. Как будто её не существовало. Это была первая стадия слома. Изоляция. Лишить человека контакта с миром. Заставить его сомневаться в собственной реальности. Кирие знала об этом. Она читала о психологических пытках. Но знать и испытывать — разные вещи. На третий день она начала говорить сама с собой. На четвёртый — петь вслух арии из «Призрака Оперы», просто чтобы слышать хоть какой-то звук. На пятый — поймала себя на том, что ждёт прихода Наои. Ждёт. Потому что даже он был лучше, чем эта давящая, сводящая с ума тишина. И он пришёл. — Доброе утро, Кирие. Она подняла голову. Наоя стоял в дверях, в свободном домашнем кимоно тёмно-синего цвета с гербом клана Дзэнин. Он выглядел расслабленным, почти дружелюбным. Как хозяин, пришедший проведать больного гостя. — Пошёл к чёрту, — сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания. — О, ты ещё не сломалась. Это хорошо. — Он прошёл в комнату и сел на циновку напротив неё, скрестив ноги. — Сломанные игрушки неинтересны. А ты, Кирие, очень интересная игрушка. — Я не игрушка. — Конечно, нет. Пока. Он достал из рукава маленький свиток и развернул его на полу. Это была схема — родословная клана Зенин, с именами, датами и какими-то пометками. — Знаешь, почему ты здесь? — спросил он, водя пальцем по схеме. — Не только потому, что ты красива. Хотя это, безусловно, бонус. Ты здесь, потому что ты — ключ. — Ключ? К чему? — К клану Асукаи. К вашим архивам. К вашим знаниям. — Он поднял глаза. — Веками ваш клан был нейтрален. Вы не вмешивались в войны, не принимали чью-либо сторону. Вы просто... наблюдали. И записывали. Вы знаете слабости каждой великой семьи. Каждой техники. Каждого мага. И это знание — сила. Сила, которую я хочу. — Я ничего не знаю об архивах. Мой отец не посвящал меня. — Знаю. — Наоя кивнул. — Но ты — наследница. Единственная дочь Кэнто Асукаи. Твоя кровь — ключ к архивам. Буквально. Печати, которые их защищают, реагируют только на кровь членов клана. Без тебя я не могу проникнуть в хранилище. Кирие молчала. Она вспомнила слова Годжо о её клане. «Архивариусы. Хранители знаний. Их уважают. И боятся». Теперь она понимала, почему. — Ты мог бы просто попросить, — сказала она. — Вместо того чтобы похищать меня и держать в цепях. — Попросить? — Наоя усмехнулся. — Ты бы согласилась? — Нет. — Вот именно. — Он отложил свиток. — Поэтому мы здесь. Ты и я. И у нас много времени. Время — это ресурс, которого у меня в избытке. А у тебя его всё меньше. — Угрожаешь? — Констатирую факт. Твои друзья ищут тебя. Они перевернут каждый камень. Но это поместье защищено барьерами, которые скрывают его от посторонних глаз. Твой друг Фушигуро мог бы пройти сквозь них — он ведь Зенин по крови. Но он не знает, где искать. А без точных координат даже он бессилен. Она стиснула зубы. Мегуми. Юта. Они ищут. Они не бросят. Но хватит ли у них времени? — Я предлагаю сделку, — продолжил Наоя. — Ты сотрудничаешь. Помогаешь мне получить доступ к архивам. А я отпускаю тебя. Целой. Невредимой. Свободной. — Я не верю тебе. — Правильно делаешь. — Он улыбнулся. — Но у тебя нет выбора. Рано или поздно ты сдашься. Они все сдаются. Он встал и направился к выходу, но у двери остановился. — Завтра я приду снова. И мы начнём наши... уроки. Доброй ночи, Кирие. Дверь закрылась. Она осталась одна. «Уроки» начались на следующий день. На этот раз Наоя пришёл не один. С ним были двое слуг, которые принесли странный аппарат — что-то вроде металлического кресла с ремнями и какими-то трубками. Кирие почувствовала холод, разлившийся по телу при виде этого устройства. — Не волнуйся, — сказал Наоя, заметив её взгляд. — Это не для пыток. В прямом смысле. Это измеритель проклятой энергии. Он поможет мне понять, сколько силы ты можешь выдержать, прежде чем сломаешься. — Я не сломаюсь. — Все так говорят. Её пристегнули к креслу. Она сопротивлялась — брыкалась, кусалась, попыталась ударить одного из слуг головой, — но с оковами, глушащими энергию, она была немногим сильнее обычного человека. Её запястья и лодыжки зафиксировали ремнями. К вискам прикрепили какие-то холодные пластины. И началось. Это была не физическая боль — по крайней мере, не сразу. Сначала она почувствовала странное, неприятное покалывание в конечностях. Потом — давление в висках, как будто кто-то сдавливал ей голову с двух сторон. Потом — голоса. Они звучали в её голове, но не были её собственными мыслями. Чужие голоса. Множество голосов. Они шептали, кричали, плакали, смеялись. Она слышала обрывки фраз, бессмысленных и пугающих: «...не заслуживаешь...», «...пустышка...», «...никто не придёт...», «...ты одна...». Голос матери — громче всех. «Ты — моё разочарование, Ви. Ты всегда им была. И всегда будешь». — Прекрати, — прошептала она. — Прекрати! — Я ничего не делаю, — голос Наои раздался где-то сбоку. — Это всё ты. Твоя собственная техника работает против тебя. Ты ведь знаешь, что Провокация — это зеркало? Ты показываешь врагам их страхи. А теперь зеркало повернулось к тебе. Она не ответила. Она не могла. Её сознание затапливало, и она судорожно хваталась за обрывки реальности: «Меня зовут Кирие Асукаи. Я из клана Асукаи. Я маг. Я не сломаюсь. Юта. Мегуми. Юта. Юта. Юта». — Хватит на сегодня, — сказал Наоя, и голоса стихли. Кирие обмякла в кресле. По её лицу текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Её отвязали и отнесли обратно в комнату. Она лежала на футоне, глядя в потолок, и впервые за долгое время почувствовала, что её вера — в себя, в других, в будущее — дала трещину. На третий день пыток Наоя изменил тактику. — Сегодня у нас будет особый урок, — сказал он, входя в комнату. На этот раз он был один. Никаких слуг, никаких аппаратов. Только он и она. — Урок покорности. — Я никогда не буду покорной тебе, — сказала Кирие. Её голос был слабым, но в нём всё ещё был вызов. — Будешь. Сегодня. Потому что сегодня ты узнаешь, что такое настоящий стыд. Он сел на циновку напротив неё. Между ними было около двух метров. Он не прикасался к ней — просто сидел и смотрел. И от этого взгляда ей становилось хуже, чем от любых голосов в голове. — Твоя техника, Провокация, основана на эмоциях, — начал он спокойным, почти лекторским тоном. — Ты показываешь врагам их страхи. Их стыд. Их вину. А что ты чувствуешь, когда зеркало поворачивается к тебе? Что ты видишь в себе? — Не твоё дело. — О, это моё дело. Потому что я хочу, чтобы ты увидела себя такой, какая ты есть. Не сильной магиней. Не наследницей клана. А женщиной. Уязвимой. Желающей. Стыдящейся своих желаний. Он достал из рукава маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. — Это не яд, — сказал он, заметив её взгляд. — Это усилитель ощущений. Безвредный. Он просто сделает твоё тело более... чувствительным. — Не надо, — прошептала она, отодвигаясь назад, насколько позволяли оковы. — Пожалуйста. — «Пожалуйста»? Уже прогресс. Но недостаточный. Он открыл пузырёк и вылил содержимое на её руку. Жидкость впиталась мгновенно, и Кирие почувствовала, как по телу распространяется странное тепло. Её кожа стала более чувствительной — она ощущала каждую складку на футоне, каждое движение воздуха, каждую нитку в одежде. Это было не больно. Это было хуже, чем больно. Это было... приятно. — Теперь, — сказал Наоя, откидываясь назад, — ты сделаешь то, что я скажу. — Я не буду. — Будешь. Потому что если ты этого не сделаешь, мои слуги приведут сюда Фушигуро Мегуми. Живым или мёртвым. Выбор за тобой. У неё внутри всё оборвалось. Мегуми. Её лучший друг. Единственный, кто знал её настоящую. — Ты блефуешь. — Хочешь проверить? Тишина. Долгая, мучительная тишина. — Что ты хочешь? — спросила она наконец. Её голос был едва слышен. — Я хочу, чтобы ты разделась, — сказал Наоя спокойно. — Медленно. И показала мне, как ты доставляешь себе удовольствие. Кирие замерла. Внутри неё что-то рухнуло. Что-то огромное, что держало её на плаву все эти дни. Она смотрела на него и не могла поверить. — Зачем? — прошептала она. — Потому что я хочу увидеть, как ты сломаешься. — Он чуть наклонил голову, разглядывая её, как учёный разглядывает подопытную мышь. — Не физически. Физически ты можешь терпеть долго. Я хочу увидеть, как ты потеряешь себя. Свой стыд. Свою гордость. Свою веру в то, что ты — нечто большее, чем просто тело. — Ты чудовище. — Знаю. Раздевайся. Она не двигалась. Тогда он достал телефон и показал ей экран. На нём была фотография Мегуми — сегодняшняя, сделанная где-то возле штаба. Он был жив. Он был на свободе. Но камера, которой сделан снимок, показывала, что люди Наои следят за ним. Могут достать в любой момент. — Хорошо, — сказала она. Её голос был мёртвым. — Я сделаю это. Она начала расстёгивать блузку. Пальцы дрожали. Каждая пуговица поддавалась с трудом. Наоя смотрел — не с вожделением, а с холодным, оценивающим интересом. Как коллекционер, который наблюдает за тем, как его новый экспонат медленно теряет волю. — Медленнее, — приказал он. — Я хочу видеть каждое движение. Блузка упала на пол. За ней последовала юбка. Она осталась в белье — простом, чёрном, без кружев. Наоя кивнул. — Продолжай. Она сняла и его. Холодный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, и она вздрогнула. Она чувствовала себя голой не только телом — душой. Как будто с каждым снятым предметом одежды с неё сдирали слой защиты. — Теперь сядь удобнее, — сказал Наоя. — И начни касаться себя. Медленно. Я хочу видеть, как ты возбуждаешься. Она закрыла глаза. И начала. Одна её рука на груди, другая — между ног. Она смотрит в потолок, слёзы текут по вискам, но она продолжает. Это не эротика — это пытка. Её пальцы скользнули по животу, спускаясь ниже. Она ненавидела каждое прикосновение. Ненавидела то, как её тело реагировало на стимуляцию — против её воли, против её желания. Усилитель ощущений работал, и каждое прикосновение отдавалось волнами тепла. Её дыхание участилось. Это было невыносимо — чувствовать удовольствие, когда тебя заставляют. Это было хуже боли. — Открой глаза, — приказал Наоя. — Смотри на меня. Она открыла. По её щекам текли слёзы, но она продолжала. Её пальцы двигались сами, выполняя приказ. Наоя смотрел — с той же холодной, изучающей улыбкой. — Ты прекрасна, — сказал он. — Когда ты ломаешься. Она ненавидела его. Всей душой. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что её тело предавало её. За то, что она чувствовала, как возбуждение нарастает. За то, что где-то глубоко внутри, под слоями стыда и отвращения, она хотела, чтобы это закончилось — и чтобы он ушёл. — Достаточно, — сказал он, когда она была на грани. — На сегодня хватит. Ты молодец. Он встал, подошёл к ней и накинул на плечи одеяло — заботливым, почти нежным жестом. От этого ей стало ещё хуже. — Завтра продолжим, — сказал он, выходя. — Спокойной ночи. Дверь закрылась. Кирие осталась одна — обнажённая, дрожащая, уничтоженная. Она свернулась калачиком на футоне и заплакала — беззвучно, надрывно, как не плакала с детства. Голос матери в голове шептал: «Ты — грязь. Ты — пустышка. Ты сломалась. Я же говорила». И впервые за долгое время она не могла найти в себе силы, чтобы возразить.