XIIX

Наоя Зенин был терпеливым человеком. В мире, где большинство магов полагались на грубую силу и скорость, он сделал ставку на выдержку. Он ждал годами. Он наблюдал, планировал, прощупывал слабые места. И когда наносил удар — бил точно в цель. С Кирие Асукаи он действовал так же. Никакой спешки. Никакой грубой силы, если можно обойтись психологией. Сломленная женщина — это не та, которую избили. Это та, которая больше не верит, что достойна спасения. И он был мастером убеждения. На четвёртый день «уроков» он пришёл к ней в комнату не утром, как обычно, а поздно вечером. На нём было домашнее кимоно — тёмно-синее, с гербом клана Зенин на спине. В руках он держал поднос с чаем и какими-то сладостями. Кирие, которая лежала на футоне, отвернувшись к стене, услышала его шаги и напряглась. Мышцы живота сжались в тугой узел — тело помнило вчерашнее унижение и готовилось к новому. — Я пришёл не для того, чтобы мучить тебя, — сказал Наоя, ставя поднос на низкий столик. Его голос был почти дружелюбным. — Сегодня мы просто поговорим. Ты голодна? Она не ответила. Он вздохнул и сел на циновку напротив неё, скрестив ноги. — Ты всё ещё злишься на меня. Это понятно. Но, Кирие, — он чуть наклонил голову, разглядывая её с той же холодной, изучающей улыбкой, — задумайся на минуту. Чего ты добиваешься своим сопротивлением? Твои друзья не найдут тебя. Твой отец слишком слаб, чтобы противостоять клану Зенин. Годжо Сатору запечатан — да, я знаю об этом, хотя ты, возможно, ещё нет. Юта Оккоцу — силён, но он один. А ты... ты здесь. Со мной. Кирие молчала, но внутри у неё всё похолодело. Годжо запечатан? Когда? Как? Если это правда, то магический мир изменился, и никто не придёт. Никто. — Я предлагаю тебе альтернативу, — продолжил Наоя, наливая чай в две чашки. — Вместо того чтобы гнить в этой комнате, ты можешь стать частью чего-то большего. Стань моей женой. Добровольно. Дай мне доступ к архивам Асукаи — и я сделаю тебя хозяйкой этого поместья. Ты будешь жить в роскоши. Твои дети унаследуют силу двух великих кланов — Зенин и Асукаи. Это не плен, Кирие. Это предложение. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым. — Ты думаешь, я когда-нибудь соглашусь? После того, что ты сделал? — После того, что я сделал, — он поднял чашку и сделал глоток, — ты должна понимать, что я не бросаю слов на ветер. Я могу сделать тебе гораздо хуже. Но я не хочу. Ты нравишься мне, Кирие. Твоё тело. Из тебя получится отличная жена. Подумай об этом. Он встал и вышел, оставив чай нетронутым. Кирие смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри неё борются ярость и отчаяние. Он предлагал ей сделку. Сделку, которая была отвратительна сама по себе — но с каждым днём, с каждой пыткой, с каждой минутой изоляции она начинала понимать, почему некоторые ломаются. Не от боли. От безнадёжности. Следующий день принёс новое унижение. Наоя пришёл утром, в сопровождении двух служанок — немолодых, с бесстрастными лицами. Они принесли охапку одежды: дорогие кимоно, шёлковые пояса оби, украшения для волос. Всё — в традиционном стиле, как у аристократок древних кланов. — Сегодня мы попробуем кое-что другое, — сказал Наоя, жестом приказывая служанкам положить одежду на пол. — Ты научишься быть красивой для меня. — Я уже красивая, — ответила Кирие. Её голос был сухим, но в нём всё ещё был вызов. — Ты красивая, — согласился он. — Но красота должна быть послушной. Одевайся. Медленно. Я хочу видеть каждый изгиб. Служанки вышли. Кирие осталась одна с Наоей. Она смотрела на одежду, разложенную перед ней, и чувствовала, как внутри закипает унижение. Он хотел, чтобы она наряжалась для него. Как кукла. Как вещь. — У меня нет выбора, да? — спросила она, не поднимая глаз. — Выбор есть всегда. Но последствия разного выбора — разные. Она сжала зубы и начала одеваться. Её движения были скованными, неловкими — оковы на запястьях мешали, да и сама одежда была сложной, многослойной. Сначала — нижнее бельё, тонкое, шёлковое, почти прозрачное. Она натянула его, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённой кожи. Затем — нижнее кимоно, белое, с алым подкладом. Она обернула его вокруг тела, завязывая пояс дрожащими пальцами. — Медленнее, — приказал Наоя. — Я хочу видеть, как ты завязываешь каждый узел. Она замедлилась. Её лицо горело от стыда. Каждое движение было пыткой — не физической, но моральной. Она чувствовала его взгляд на своей коже, как прикосновение. Он не трогал её — но его присутствие было хуже любого прикосновения. Когда она закончила с нижним кимоно, она взяла верхнее — тёмно-красное, расшитое золотыми нитями. Оно было великолепно. И оно было знаком собственности. Одежда женщины клана Зенин. Она надела его, и Наоя одобрительно кивнул. — Теперь волосы, — сказал он. — Собери их. Я хочу видеть твою шею. Она подчинилась. Её пальцы, всё ещё дрожащие, собрали вишнёвые волосы в высокий пучок, открывая длинную, изящную шею с серебряной цепочкой крестика. Наоя встал и подошёл ближе — впервые за всё время. Его пальцы коснулись её шеи, провели по цепочке, нащупали крестик. — Это символ твоей веры? — спросил он, разглядывая маленький серебряный крест. — Да. — Ты всё ещё веришь в Бога? После всего, что случилось? — Да. — Забавно. — Он отпустил крестик и отступил на шаг. — Я тоже верю. Власть — вот мой бог. А ты станешь мне молиться. Он ушёл. Кирие осталась стоять посреди комнаты в дорогом кимоно, чувствуя себя раздетой до нитки. На пятый день «уроков» Наоя решил, что пора перейти к следующему этапу. — Сегодня я хочу попробовать кое-что другое, — сказал он, входя в комнату. — Вчера ты показала мне, как доставляешь удовольствие себе. Сегодня ты покажешь, как делаешь это для меня. Кирие, которая сидела в углу, обхватив колени руками, подняла голову. В её глазах мелькнул страх — тот самый, который Наоя так любил видеть. — Я не буду. — Будешь. Но на этот раз я не буду заставлять тебя силой. — Он сел напротив неё, на расстоянии вытянутой руки. — Я хочу, чтобы ты сама захотела. Потому что я могу сделать тебе хорошо. Лучше, чем кто-либо. Лучше, чем твой Юта. Она вздрогнула при упоминании Юты. Наоя заметил это и улыбнулся. — О, я знаю о нём. Юта Оккоцу. Особый маг. Твой наставник. Твой... любовник? — Он приподнял бровь. — Нет, ещё не любовник. Я вижу это по твоим глазам. Вы ещё не перешли эту черту. Но ты хочешь его. Ты представляла его, когда вчера касалась себя? Или ты пыталась не думать о нём, чтобы не осквернить память? — Заткнись. — Правда ранит, да? — Он наклонился ближе. — Но я могу быть добрее, чем ты думаешь. Скажи «да», Кирие. Скажи, что ты примешь меня. И я больше никогда не причиню тебе боль. Только удовольствие. Бесконечное, изысканное удовольствие. Он протянул руку и коснулся её колена. Она вздрогнула, но не отдёрнулась — оковы не позволяли, да и силы кончились. — Твоё тело уже реагирует на меня, — сказал он. — Я вижу, как твои соски твердеют под тканью. Как твоё дыхание учащается. Ты можешь ненавидеть меня разумом, но твоё тело знает, чего хочет. Его пальцы медленно поползли вверх по её бедру, задирая край кимоно. Ткань скользнула, обнажая бледную кожу. Кирие зажмурилась, пытаясь отстраниться, но оковы держали её на месте. — Смотри на меня, — приказал он. — Я хочу видеть твои глаза. Она открыла глаза. По её щекам текли слёзы. Наоя улыбнулся и убрал руку. — Достаточно. На сегодня ты свободна. Он встал и вышел, оставив её дрожащей, униженной, растерянной. Она ненавидела его. Ненавидела каждой клеткой. Но хуже всего было то, что в какой-то момент, когда его пальцы коснулись её бедра, её тело действительно отреагировало. И она не знала, сможет ли когда-нибудь простить себя за это. Дни сливались в один бесконечный кошмар. Кирие потеряла счёт времени. Она больше не знала, сколько прошло с момента похищения — две недели? Три? Месяц? Солнце всходило и заходило за окном, но она перестала следить за ним. Она ела, когда ей приносили еду. Спала, когда тело отказывалось бодрствовать. И ждала. Каждый день — ждала очередного визита Наои. Он приходил нерегулярно — иногда каждый день, иногда через день, иногда ночью. Каждый визит был пыткой. Иногда он просто сидел и говорил — о своём плане, о том, как она станет его женой, как их дети унаследуют силу двух великих кланов. Иногда он заставлял её раздеваться и демонстрировать себя. Иногда — прикасался. Ладони скользили по её плечам, опускались на грудь, сжимали бёдра. Он исследовал её тело с холодной методичностью анатома, комментируя каждую реакцию. «Твои соски твердеют, когда я касаюсь их — это рефлекс, не более, но мне нравится». «Твои бёдра дрожат — ты боишься или возбуждена? Может, и то, и другое?» «Твоё дыхание учащается, когда я провожу пальцами здесь — ты даже не замечаешь этого». Она ненавидела его. Ненавидела за эти комментарии, за эти прикосновения, за то, как методично он разрушал границу между её волей и её телом. За то, что её тело — предатель — действительно реагировало. Рефлексы. Всего лишь рефлексы, говорила она себе. Но с каждым разом верить в это становилось всё труднее. Однажды ночью он пришёл и молча сел рядом с её футоном. Она притворилась спящей. Он сидел и смотрел на неё — она чувствовала его взгляд даже с закрытыми глазами. Потом он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти нежно. — Скоро, — прошептал он. — Скоро ты будешь готова. И ушёл. Кирие открыла глаза и уставилась в потолок. Что-то внутри неё надломилось окончательно. Она больше не кричала. Не плакала. Не молилась. Она просто лежала и думала о том, что, возможно, он прав. Возможно, она действительно сломается. Возможно, однажды она скажет «да» — не потому что захочет, а потому что у неё не останется сил говорить «нет». Голос матери в голове звучал громче, чем когда-либо: «Я же говорила. Ты — пустышка. Ты всегда ею была. Ты сломалась. Ты готова сдаться». И впервые она не нашла в себе сил возразить.