Глава 3

      Девушка всё ещё сидела в полном недоумении от того, что увидела. По её коже от шеи до самых кончиков пальцев, лежащих на прохладной столешнице, пробегал электрический ток каждый раз, когда она ловила на себе взгляд мужчины. Серо-ледяной, пронзительный, он словно сканировал её, раздевал, оценивал и находил… чем-то занятным. Гермиона пыталась изо всех сил заглушить своё волнение в алкоголе — делала глоток за глотком, чувствуя, как коктейль обжигает горло, но тёплое онемение почему-то не наступало. Она просто не понимала, что это, мать его, было.       Пока она находилась в своих мыслях и рассеянно смотрела в никуда, она не заметила, что её зовёт Дафна. Лишь когда девушка несколько раз толкнула её в плечо (второй раз уже довольно ощутимо), Гермиона опомнилась, тряхнула головой, рассыпав по плечам пряди волос, и сфокусировала взгляд на подруге и Малфое.       – Грейнджер, да что с тобой такое? – Дафна говорила раздражённо, почти зло; по тому, как она поджала губы и как её брови сошлись на переносице, было заметно, что её выбесил сам факт того, что Гермиона её вообще не слушала и не слышала. – Я тебя третий раз зову!       Но Грейнджер могла лишь посмотреть на Гринграсс в полном недоумении, хлопая ресницами — словно маленький котёнок, которому пытаются что-то донести на незнакомом языке. Её рот даже приоткрылся, но ни звука не вылетело.       Внезапный хохот Дафны — громкий, заливистый, почти истеричный, ввёл её в ещё больший ступор. Гринграсс схватилась за живот и чуть ли не свалилась со стула, едва удержавшись за край стойки.       – Мерлин, Гермиона! – выдохнула она сквозь смех. – Ты сейчас выглядишь как пятикурсница, которую застали с парнем в весьма компрометирующем положении. У тебя лицо такое… потерянное!       Гермиона почувствовала, как к щекам прилила краска  от стыда и от того, что Дафна оказалась слишком близка к истине.       – Извини, просто на своё отвлеклась, – поспешила оправдываться девушка, поправляя край юбки, чтобы занять руки.       – Я говорила о том, что Драко пригласил нас на вечеринку в честь Хэллоуина. В следующих выходных, – Дафна слегка откинулась назад, едва не уткнувшись Малфою в грудь, но тот незаметно, но очень красноречиво отстранился. Всего на сантиметр, но Гринграсс этого не заметила. Зато Гермиона заметила. – Так что мы обязаны пойти с тобой по магазинам и купить костюмы. Даже не смей отказываться, Грейнджер. Даже не начинай.       Гермиона не особо любила подобные мероприятия. Маскарады, шум, фальшивые улыбки под масками — она просто не видела в них смысла. Да, это интересный праздник, с историей, с кострами и легендами, но она уже давно не ребёнок, который наряжается в костюм ведьмы. Особенно когда настоящая ведьма — ты сама.       – Хотя с твоей гривой, Грейнджер, ты и так похожа на какого-то льва, – вновь этот надменный, тягучий, с явным намёком голос. Малфой лениво рассматривал её распущенные волосы, и на его губах заиграла та самая ядовитая улыбка. – Костюм тебе не понадобится. Просто рыкни пару раз, и все разбегутся.       Она ненавидела, когда Малфой так себя вёл. Этот тон, это ощущение, что он смотрит на неё как на забавную, но недалёкую зверушку.       Но девушка тоже была не промах. За годы учёбы, войны и работы в Министерстве она научилась постоять за себя. И за словом в карман не лезла.       – А у тебя, наверное, остался костюмчик из прошлого, да? – спросила она с ледяной вежливостью. – Тот самый, в котором ты бегал с остальными Пожирателями Смерти. Говорят, чёрный очень полнит.       Её взгляд метнулся на его левое предплечье. Там, под тонкой тканью рубашки, уже не было Тёмной метки — он выжег её. Но остался шрам. Бледный, извилистый, словно молния в ночном небе.       Малфой сразу это заметил как она посмотрела, как задержалась взглядом. На мгновение, всего на одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло что-то такое, чего Гермиона никогда раньше в нём не видела. Обида? Усталость? Стыд? Что-то живое, не спрятанное за маской высокомерия. Но не прошло и секунды, как на его лице снова красовалась та же ядовитая улыбка. Чуть шире, чуть острее.       – Я смотрю, у котёнка прорезались зубки, да, Грейнджер? – он наклонил голову, и в его серых глазах заплясали злые огоньки. – Или ты просто решила, что раз ты у нас теперь значимая персона в министерстве, то можешь говорить все что душе угодно и тебе ничего за это не будет?       – Да как ты… – начала было Гермиона, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а кулаки сжимаются под столом.       Но договорить она не успела. Рука Дафны закрыла ей рот. Гринграсс посмотрела с упрёком сначала на девушку, потом на Малфоя. Оба ответили ей взглядами, полными крайнего недовольства, словно нашкодившие подростки, которых застали за дракой.       – Так, – голос Дафны звучал твёрдо, почти по-матерински. – Я не собираюсь смотреть на то, как вы чуть ли не глотки друг другу рвёте. Мы пришли отдыхать, а не выяснять отношения. – Она сверкнула глазами на них и перевела взгляд на Паркинсон, которая стояла в стороне и как раз закончила разговор с каким-то гостем в серебристой мантии. – Пэнси! Сделай нам ещё по коктейлю. И покрепче. Может, это их успокоит.       Паркинсон перевела на неё насмешливый взгляд, коротко кивнула мол, поняла, сейчас всё будет, и принялась готовить напитки, ловко жонглируя бутылками. Стекло поблёскивало в свете клуба, отбрасывая зайчики на лица.       Малфой вновь улыбнулся — но на этот раз как-то странно, почти примирительно. Посмотрел сначала на Дафну, затем перевёл взгляд на Гермиону. Задержался. На секунду дольше, чем следовало.       – Да ладно тебе, – сказал он мягче, без обычной едкости. – Мы же не в обиде друг на друга? Верно, Грейнджер?       Он посмотрел на неё в упор, вскинув одну бровь. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень.       Гермиона не успела ничего ответить — открыла рот, но слова застряли в горле, потому что в этот момент она заметила: Драко встал со своего места, что-то прошептал Дафне на ухо,та кивнула, даже не удивившись и, не глядя больше на Грейнджер, развернулся и ушёл вглубь клуба — туда, где мерцал красный свет и стояла охрана.       Но девушка всё равно заметила. Как он посмотрел на неё в самый последний момент, уже уходя. Один короткий взгляд через плечо. Быстрый, почти неуловимый. Но она его поймала. И сердце снова пропустило удар.

***

      Остаток вечера девушки провели за приятными разговорами с Пэнси. Оказалось, что Паркинсон удивительная рассказчица. Она с иронией вспоминала школьные годы, их стычки, дурацкие правила, строгих профессоров, и то, какими они все были на самом деле маленькими и глупыми. В этот вечер она смеялась столько, сколько не смеялась за последние несколько месяцев. Искренне, от души, до слёз на глазах. Смеялась и чувствовала, как тяжесть на плечах становится чуть легче.       К концу вечера Дафна была уже в не самом трезвом состоянии. Она пыталась что-то рассказать про новую коллегу из отдела тайн, но слова путались, а фразы обрывались на полуслове. Поэтому Гермионе пришлось практически тащить девушку на себе к выходу, обнимая за талию, придерживая за локоть, чуть ли не волоком.       Прямо возле клуба стоял Малфой. Не один. С ним был Теодор Нотт и какая-то девушка с каштановыми волосами, которую Тео держал за руку нежно, почти собственнически. Девушка что-то тихо говорила, он слушал и кивал.       Их взгляды встретились на секунду. Гермиона и Малфой. Он смотрел прямо ей в глаза спокойно, без улыбки, без сарказма. Просто смотрел. Но через мгновение, словно ничего не произошло, он вновь отвернулся к своим спутникам, и голоса смешались с ночным ветром.       Гермиона перевела дыхание. Ей пришлось аппарировать сначала домой к Дафне и уложить её на диван, снять с неё туфли, накрыть пледом и оставить стакан воды на тумбочке. И только после этого — аппарировать к себе.       Вернувшись домой, Гермиона услышала требовательное мяуканье ещё с улицы. Живоглот сидел на полу у порога и смотрел на неё с таким укором, словно она опоздала на три часа с ужином. Глаза у кота были огромные, жалобные, и он издал такой трагичный звук, что Гермиона невольно улыбнулась.       Скинув на входе каблуки, девушка прошла внутрь дома и сразу же достала из шкафчика баночку с рыбными лакомствами. Живоглот тут же забыл про все обиды. Он стал ходить вокруг девушки и тереться о её ноги.       Ещё немного проведя время на кухне, она наконец поднялась наверх в спальню. Сбросила с себя одежду и переоделась в мягкую пижаму. Кот немедленно запрыгнул на постель и устроился в ногах.       Она очень устала за сегодня. Алкоголь дополнительно помог расслабиться, её мышцы стали ватными, веки тяжелыми. Казалось, ещё минута и она отключится.       Но почему-то мысли всегда настигали её именно в тот момент, когда она оставалась одна в своей комнате. В тишине. Когда единственным звуком было тиканье старых настенных часов и редкие гудки машин за окном.       В её голове снова и снова прокручивались события последних дней. Она думала. И думала. Вспоминала каждый взгляд — тот, первый, у барной стойки. Каждую улыбку — кривую, ядовитую, но почему-то такую… запоминающуюся. То, как Малфой разговаривал с ней лениво, с прищуром, и как приподнимал бровь, когда она огрызалась. Жест. Голос. Лицо.       Его лицо прочно засело у неё в голове. И это пугало больше всего.       Гермиона встала с кровати и подошла к окну. Там, на подоконнике, всегда лежала пачка сигарет. Она достала одну, долго крутила в пальцах, разглядывая фильтр с вишнёвым ободком. Щёлкнула зажигалкой. Вдохнула. Дым наполнил лёгкие, и на секунду стало легче.       Она уже сбилась со счёта, сколько выкурила. Третью? Пятую? Пепел падал в пустую кружку из-под кофе. Она просто смотрела на ночную дорогу, такую пустую, блестящую от недавнего дождя. На улице пахло сыростью и мокрым асфальтом. Она вдыхала этот запах поглубже, смешивая его с табачным дымом, и чувствовала странное успокоение. Будто за окном, в темноте, прятался другой мир, более простой и понятный.       Облизнув губы и ощутив приятный вишнёвый привкус, девушка затушила очередную сигарету и уже хотела лечь спать. Она потянулась, зевнула, и в этот момент… БАМ. БАМ. БАМ.       Три удара. Глухих, тяжёлых, от которых, казалось, задрожали стены.       Гермиона подскочила на кровати так резко, что Живоглот с истошным мяуканьем отлетел в сторону. Сердце — нет, не забилось, оно упало куда-то вниз, в желудок, а потом с бешеной силой заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух в комнате стал вдруг ледяным и вязким, словно перед грозой.       На часах с тумбочки тускло светились цифры: 02:47.       Тишина. Такая звенящая, густая, что звон в ушах казался почти физической болью. Обычно тикали настенные часы — сейчас они молчали. Обычно холодильник на кухне гудел где-то внизу — сейчас он замер. Даже улица за окном стихла, будто весь мир затаил дыхание.       Живоглот, обычно флегматичный и сонный, сидел столбиком посреди кровати, шерсть дыбом, хвост трубой, и не отрываясь смотрел на девушку. В его круглых глазах застыло что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела. Не страх даже. Предупреждение.       Кто-то был там. Внизу. У её двери.       Она не шевелилась целую вечность — или, может, всего три секунды. Рука сама, на автомате, нащупала палочку на тумбочке. Пальцы сжали знакомое дерево. Оно было тёплым, живым, но сегодня это тепло не успокаивало. Ладонь вспотела.       Кому я понадобилась в два часа ночи?       Варианты проносились в голове, отсеивались, разбивались о ледяной барьер логики. Соседка? Соседка бы позвонила в домофон. Авроры? У них есть доступ к камину. Рон? Рон уже два года не знал, где она живёт.       Оставался только тот вариант, который она отказывалась произносить даже мысленно.       Гермиона бесшумно спустила ноги с кровати. Пол был ледяным — босиком, она почувствовала каждую доску, каждый стык. Пижамные штаны зашуршали — этот звук показался ей оглушительным, как взрыв. Она замерла. Тишина.       Ни шагов за дверью. Ни голосов. Ни дыхания.       Только её собственное сердце, которое колотилось так громко, что, казалось, его слышно на улице.       Она сделала шаг. Второй. К двери спальни. Каждый шаг давался как в густом киселе — ноги ватные, воздух тяжёлый. Живоглот не пошёл за ней. Кот остался на кровати, вжав уши в голову, и только медленно моргнул, словно прощался.       — Хватит себя накручивать, — тихо приказала себе Гермиона. — Ты — Гермиона Джин Грейнджер, Орден Мерлина, героиня войны, мать твою. Ты видела Волан-де-Морта. Ты выжила в Малфой-мэноре. Какая-то ночная дверь — не повод рассыпаться.       Но внутри, глубоко-глубоко, под слоями рациональности и самоубеждения, пульсировал голый, животный страх. Тот самый, который она чувствовала в лесу, когда они бежали от егерей. Тот самый, от которого холодеют пальцы ног и пересыхает во рту.       Она вышла в коридор. Темнота обступила её со всех сторон — густая, почти осязаемая. Тусклый свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь окна, отбрасывал на пол длинные, искореженные тени, похожие на скрюченные пальцы. Одна такая тень метнулась по стене, когда за окном проезжала машина.       Гермиона замерла, вглядываясь в неё, пока тень не замерла вместе с ней. Это была её собственная тень. Только её.       Она медленно, почти крадучись, двинулась вниз по лестнице. Старая ступенька под ногой тихо скрипнула и этот скрип прозвучал как выстрел в библиотеке. Гермиона выругалась про себя и замерла, прислушиваясь. Тишина.       Она подошла к входной двери. В трёх шагах. В двух. В одном.       И остановилась.       За дверью было тихо. Слишком тихо. Даже ветер снаружи стих, даже дождь, который шёл вечером, прекратился. Тишина стояла неестественная, ватная, будто кто-то зажал мир в огромную ладонь и держал, не дыша.       Она прижалась ухом к холодной древесине. Сердце колотилось где-то в ухе, мешая слушать. Она задержала дыхание. Прислушалась.       Ничего.       Может, показалось?       Но она знала, что не показалось. Три удара. Отчётливых. Тяжёлых. Кто-то стучал кулаком или, может быть, даже ногой. Стучал настойчиво, требовательно, без паузы, словно знал, что она дома.       Гермиона медленно, очень медленно прильнула к магическому глазку — маленькому кристаллу, вделанному в дверь. Изображение было чётким, почти без искажений.       Она поднялась на цыпочки. Замерла.       Сначала она увидела только темноту. Серую, мутную, как разбавленные чернила. Потом — жёлтое пятно уличного фонаря. Потом — крыльцо. Мокрые доски.       И пустоту.       Ничего.       Никого.       Ни фигуры. Ни тени. Ни даже намёка на то, что кто-то стоял здесь минуту назад.       Гермиона выдохнула и сама поразилась тому, как долго не дышала. Лёгкие горели. Она сделала шаг назад, но что-то — не логика, не разум, а чистое, бабье чутьё — заставило её замереть.       Стучали. Здесь. Только что.       Она снова прильнула к глазку. Всмотрелась. В левый угол крыльца — ничего. В правый — мусорный бак, тень от фонаря. Вдаль, к калитке — никого.       Но в груди что-то сжалось. Ледяной, противный комок подкатил к горлу. Потому что она почувствовала — физически, каждой клеткой спины, что за дверью кто-то есть. Стоит. Молчит. Ждёт.       Так же, как и она.       Гермиона отступила на шаг. Палочка в руке дрожала. Она подняла её, направила на дверь, заклинание было готово сорваться с губ. Петрификус Тоталус. Сектумсемпра. Какое первым — она ещё не решила.       Ещё шаг назад. И ещё.       Потом, не выдержав напряжения, она метнулась вперёд, откинула щеколду и резко распахнула дверь.       Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Пахло грозой, мокрой листвой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, чужим. Парфюм? Или так пахнет страх?       Никого.       Пустое крыльцо. Пустая улица. Пустые окна соседних домов. Только фонарь в конце дороги мигал и этот неровный свет заставлял тени плясать, скользить по стенам, собираться в фигуры, которых на самом деле не было.       Гермиона опустила взгляд.       На пороге, прямо на каменной ступеньке, лежал конверт.       Белый. Плотный. Безупречно чистый, ни пылинки, ни капли дождя, хотя всё вокруг было мокрым. Словно его положили только что. Секунду назад.       И красная восковая печать. Без герба. Без символа. Просто неровная капля, в которую кто-то вдавил — нет, не перстень, а, кажется, ноготь. След от пальца застыл в воске навсегда.       Она не взяла конверт сразу. Стояла и смотрела на него, чувствуя, как мурашки бегут по спине от шеи до копчика, крупные, колючие. В голове было пусто. Абсолютно. Словно кто-то выключил все мысли разом, оставив только одно: кто-то был здесь. Стоял за дверью. Мог войти.       Почему не вошёл?       Гермиона медленно, очень медленно наклонилась. Палочку не убирала и направила вниз, на конверт, готовая взорвать его, если он шевельнётся. Взяла двумя пальцами, как берут мёртвую мышь — брезгливо, напряжённо, на вытянутой руке.       И резко выпрямилась.       Взгляд метнулся влево по улице, к фонарю, к тёмным окнам машин. Вправо к калитке, к кустам сирени, которые шевелились из за ветра. Никого. Но ощущение чужого взгляда — жёсткого, пристального, голодного, впилось в нее и не отпускало.       Она шагнула назад, в дом. Ногой задвинула дверь — та захлопнулась с гулким, окончательным звуком. Рука сама нашарила засовы. Сначала один, потом второй и с металлическим лязгом задвинула их до упора.       Секунду она стояла, прижавшись спиной к двери, и пыталась отдышаться. Сердце билось где-то в горле. Конверт жёг пальцы.       Только тогда она заметила, что Живоглот спустился вниз. Кот сидел на нижней ступеньке лестницы, не сводя с неё глаз. И не мурлыкал. Не мяукал. Просто смотрел — молча, настороженно, как будто ждал, что она сделает что-то неправильное.       Гермиона опустила взгляд на конверт.       Белый прямоугольник в её руке казался лёгким. Почти невесомым. Но в груди тяжелело с каждым вдохом. Невероятная усталость, ледяной ком страха, пульсирующая тревога.       Она медленно пошла на кухню. Пол был холодным, босые ступни оставляли влажные следы на тёмном дереве.       Включила свет. Лампочка над гарнитуром зажужжала, моргнула раз, другой и, наконец, загорелась тусклым жёлтым светом.       Гермиона положила конверт на столешницу. Рядом с пустой кружкой из-под кофе, которая стояла там с утра, и почему-то этот маленький кусочек обычной, нормальной жизни показался сейчас издевательски чужим.       Руки дрожали. Не сильно, едва заметно, но она видела как подрагивают пальцы, сжимающие край столешницы. Глубокий вдох. Ещё один. Сквозь сжатые зубы, с присвистом.       Ты справишься. Ты всё можешь. Это просто бумага.       Она взяла конверт. Разорвала край — неровно, потому что пальцы скользили. Внутри оказался один лист. Та же бумага. Тот же косой, нервный, с резкими нажимами почерк, будто писавший давил на перо с ненавистью.       Гермиона развернула лист. И начала читать.       «Мне не нравится то, как он на тебя смотрел сегодня. Если я ещё раз вас увижу вместе, я выколю ему глаза. А тебя заберу себе».       Сначала она не поняла. Буквы прыгали, расплывались, снова собирались в слова. Она перечитала первую строчку. Потом вторую. Потом третью. С каждым разом сердце колотилось всё сильнее, дыхание становилось всё короче, а в груди разрасталось что-то огромное, чёрное, душное.       «А тебя заберу себе».       Она положила лист на стол. Положила и тут же отдёрнула руку, будто бумага была раскалённой. Сделала шаг назад. Ещё один. Спиной наткнулась на холодильник, вздрогнула, прижалась к нему лопатками.       Тишина в доме стала другой. Не спокойной, не пустой. Она стала наполненной невидимым, тяжёлым, чужим присутствием, которое, казалось, сгущалось в воздухе, стекало по стенам, дышало ей в затылок.       Гермиона медленно опустилась на корточки, спиной к холодильнику, обхватив колени руками. Палочка всё ещё была зажата в правой ладони так сильно, что костяшки побелели.       Живоглот бесшумно подошёл к ней, потёрся о голень, лизнул в лодыжку шершавым языком. И только тогда она выдохнула — долго, прерывисто, почти всхлипнув.       В голове крутилась одна и та же мысль. Ледяная. Неумолимая.       Кто то стоял за моей дверью. Смотрел на меня. Мог войти.       И войдёт. Когда захочет.