Глава 1. Часть 8. Туннельное божество

Глухой кокон аномалии, который всю дорогу раздвигал перед ней вооружённые блокпосты распределителя, лопнул беззвучно, стоило Кате проскочить последнюю пулемётную точку. Силы покинули её мгновенно и окончательно. Навалившаяся тьма заброшенного перегона оказалась абсолютной, словно её заживо замуровали в бетонном мешке далеко от обжитых веток Берилага. Катя не знала, где находится, и не представляла, куда ведут эти покрытые мазутной слизью рельсы, но здесь, в вековом подземном безмолвии, больше не было лагерного рёва сирен, конвойных окриков и бесконечных, гниющих на топчанах тел. И это казалось ей самой пронзительной радостью. В глазах плыли багровые круги. Чтобы не сползти на пол и не остаться в этой сырости навсегда, Катя наощупь привалилась лбом к шершавой путейской стене. Ладонь упёрлась в холодный бетон, ловя редкую туннельную капель. Принятые болезни смертников рвались наружу — Катя судорожно согнулась пополам, не сдержав резкий, мучительный рвотный позыв. Навалившаяся пустота в желудке отозвалась сухой судорогой в гортани, вырвать было совершенно нечем, только кислый привкус мазута остался на искусанных губах. Все кости ломило так, словно скелет изнутри медленно перемалывали кирки. Пережёвывая свинцовую усталость и заставляя онемевшие мышцы слушаться, она с трудом оттолкнулась от опоры и медленно побрела вперёд, слепо держась пальцами за выступы кабельных коробов. Каждый шаг давался с боем, но ещё тяжелее был внутренний раздрай, разрывавший её сознание на куски. Катя прекрасно, отчётливо понимала, что комендант — безжалостный монстр, социопат, который видит в ней лишь инвентарный номер, инкубатор для нужд Партии и удобный биологический ресурс. Он никогда не считал её за человека, зажав её хрупкую довоенную жизнь в тиски своей абсолютной власти. Но при каждой мысли о нём её измученное тело непреодолимо, до дрожи под рёбрами, тянуло назад, в его удушливый кабинет. Это было пугающее, противоестественное притяжение: Чеслав Корбут оставался её персональным проклятием и одновременно — единственным существом во всём подземном аду, чей глубинный холод приносил её дару благословенную тишину. Этот хищник выжигал её изнутри, но только его присутствие могло унять набат чужого страдания в её голове, превращая чудовище в единственный, невозможный якорь посреди туннельного тлена. Внезапно пальцы соскользнули с бетона, и рука вслепую провалилась в пустую нишу — узкий технический проём в стене. Катя не удержала равновесия и мешком рухнула на ледяной пол, едва успев подставить ладонь, чтобы не разбить лицо. Острый щебень впился в кожу, но выламывающая кости чужая боль уже притупила все остальные ощущения. Глотая мазутную пыль, она на карачках поползла внутрь этой тёмной сбойки и, цепляясь за выступы кирпичной кладки, постепенно поднялась по стене, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. — Кто здесь? Тонкий детский голос разрезал вековую туннельную тишину, заставив Катю оцепенеть. Темноту разорвал резкий луч тусклого фонаря, ударивший ей прямо в лицо. Ослеплённая этой внезапной вспышкой, она закрыла глаза ладонью и обессиленно прижалась спиной к бетону — истощённый мозг не выдавал ни единой команды, а тело отказывалось подчиняться. Свет качнулся и ушёл в пол, превратившись в неровное пятно под ногами. Сквозь плывущие перед глазами круги Катя осязала, как этот маленький человек внутри ниши сделал один короткий, шуршащий шаг ближе, дрожащими руками наводя на неё старый пистолет. В душном воздухе сбойки отчётливо пахло застарелым страхом и прелой соломой. Ребёнок долго, неверяще разглядывал её порванное серое платье, бледное лицо и растрёпанные волосы, пока на его испуганное молчание не наложилась новая, робкая догадка. — Ты… ты живая? — сбивчиво переспросил мальчик, и ствол пистолета в его пальцах мелко заходил ходуном. — Не мутант? Из Берилага сбежала? Мама говорила, оттуда только мёртвыми выходят. — Живая… — с сожалением отозвалась она, и собственный голос показался ей выскобленным до самого основания. Мальчик медленно опустил пистолет, но из рук не выпустил, продолжая настороженно разглядывать её довоенное ситцевое платье. Шурша дырявыми кедами по бетонной крошке, он подошёл ещё на шаг ближе. В тусклом пятне света Катя разглядела его худое лицо, перемазанное угольной пылью. Брать с неё было совершенно нечего — ни пулек, ни чистой фляги, ни ножа, и это, похоже, окончательно успокоило маленького человека. — А мы тут давно уже живем, — заговорщически сказал он, убирая оружие за пояс рваных штанов. — Вдвоём. Но сейчас беда у нас. Мама там, в глубине… Нога у неё сломана. На заброшенном штреке в темноте оступилась, упала с обрыва на рельсы. Кость наружу торчит, бредит третьи сутки. Жар у неё сильный, кричит, когда засыпает. Катя закрыла глаза, слушая его сбивчивую речь. Тяжёлый перелом, открытая рана, заражение крови. Опять хирургия. Этот туннельный ад словно издевался над ней, подсовывая новые страдания, в то время как её собственные внутренности до сих пор горели живым огнём. Мальчик доверчиво шагнул вплотную и протянул худую, грязную руку, намереваясь подставить плечо и помочь ей пройти вглубь ниши. Но стоило его пальцам коснуться её локтя, как Катя непроизвольно, всем телом дёрнулась назад, сжавшись в комок. Дикий, заученный за полгода в Берилаге страх перед чужими касаниями сработал быстрее разума — её дар до судорог боялся новой, чужой агонии, которая прямо сейчас могла хлынуть сквозь кожу ребёнка. Ребёнок испуганно отпрянул, уставившись на неё круглыми глазами. — Меня Тёма зовут, — нарушил он неловкую тишину, шмыгнув носом и переступая с ноги на ногу. — А тебя? — Катя, — тихо представилась она. Имя прозвучало под грязным бетонным сводом едва различимым выдохом, но Тёма сразу кивнул, словно принял её в свой маленький, скрытый от чекистских патрулей мир. Он больше не пытался коснуться её локтя. Столкнувшись с её диким, затравленным прыжком в сторону, мальчик просто развернулся и медленно пошёл вглубь сбойки, подсвечивая себе путь фонарём, луч которого лениво выхватывал из темноты ржавые остовы старых вагонеток. — Идём, Кать. Тут недалеко, — позвал он через плечо. Она через боль выпрямила спину, заставляя изнурённое тело удерживать привычную прямую линию. Подол серого платья шуршал по бетонной крошке, пока она медленно двигалась следом за янтарным пятном света. С каждым шагом вглубь заброшенного штрека воздух становился всё более тяжёлым, спёртым, налитым приторным шлейфом гниющего человеческого мяса. Её дар, едва успевший остыть, уловил эту волну задолго до того, как они вышли на небольшую стоянку. Под облупившейся стеной на куче влажной соломы и засаленных ватников лежала женщина. Шорох двух пар ног по щебню мгновенно нарушил тишину. Женщина, несмотря на изнурение, была в сознании — её веки распахнулись, а в мутных от лихорадки глазах вспыхнул дикий испуг. Она попыталась приподняться на локтях, но тут же со стоном повалилась обратно на солому. — Кто… кого ты там ведешь, Артём? — сорвавшись на сиплый шёпот, спросила она, и её бледные губы задрожали от нахлынувшей паники. Катя остановилась в паре шагов, удерживая маску отстранённости через ослепляющие круги перед глазами. Правая штанина раненой была грубо разорвана до колена. Из воспалённой плоти уродливо торчал острый обломок кости, облепленный сухой кровью. Поврежденную ногу пытались спасти как умели: Тёма соорудил грубое подобие шины из кусков ржавой арматуры и примотал их к голени серой бечёвкой. Саму рану прикрывал кусок застиранной пододеяльной ткани, но теперь эта тряпка съехала в сторону, обнажая распухшие, потемневшие края, которые расползлись и источали смрад сепсиса. Женщина испуганно дышала, ожидая удара от чужака. — Своя это, мам, из Берилага сбежала, — поспешно зашептал Артём, бросаясь на колени перед соломенным тюфяком и загораживая мать своим худым телом. — Катей зовут. Брать у неё нечего, она еле на ногах стоит. Раненая по-прежнему прерывисто дышала, а её пальцы судорожно комкали край грязного ватника. Мутный взгляд упрямо силился пробить мрак, выхватывая очертания ситцевого подола. — Я не представляю опасности, — тихо произнесла Катя, зарываясь в маску отстранённости. — Мне просто нужно переждать ночь. Сил идти дальше нет. Женщина на соломе болезненно застонала, когда попыталась переменить положение головы. Арматурная шина на её голени с сухим шуршанием задела щебень. — Из Берилага… — с трудом выталкивая слова сквозь запекшиеся губы, переспросила мать Тёмы. —Корбут живьём из лагеря не отпускает. Тебя конвой караулит? Нас сдашь? Отрежут ведь Тёмке голову… Отрежут… Лихорадочные галлюцинации снова начали путать её мысли, и в душном воздухе сбойки опять повеяло той самой вибрирующей паникой, от которой у Кати заныли виски. Дар мгновенно среагировал на этот всплеск, пробивая остатки защитного кокона под рёбрами. — Никто за мной не шёл, — Катя заставила себя сделать полшага вперёд, упираясь взглядом в ржавую арматуру на её ноге, лишь бы не смотреть женщине в глаза. — Комендант не знает, где я. Артём, у вас есть чистая вода? Мальчик испуганно кивнул и потянулся к закопчённому армейскому котелку, стоявшему у стены. Разговор затих, уступая место тяжёлому хрипу раненой, а Катя стояла над ними, чувствуя, как внутри неё с новой силой закипает изнуряющий инстинкт спасительницы. Артём выудил откуда-то из темноты помятую пластиковую бутылку с мутной водой. Он уже было протянул её Кате, но в последний момент притормозил, крепче сжав грязные пальцы на горлышке. — Это всё, что есть, — ревностно предупредил мальчик, глядя на неё снизу-вверх. — Много не пей. Маме надо губы смачивать. Катя перевела взгляд с бутылки на вскрытую голень раненой. Сухость в собственном горле раздирала до крови, но она лишь качнула головой. — Это для неё, — в голосе прорезался тот самый сухой, университетский тон, который она полгода удерживала в лазарете. — Я врач, Тёма. Я помогу твоей маме. Артём замер, неверяще приоткрыв рот, и бутылка едва не выскользнула из его рук. Ствол пистолета, торчащий за его поясом, тускло бликанул в свете лежащего на полу фонаря. Для ребёнка, выросшего в бетонных норах заброшенных штреков, слово «врач» звучало как имя божества, способного одним прикосновением отменить неизбежную смерть. В его забитых угольной пылью глазах испуг в секунду сменился безумной, хватающейся за соломинку надеждой. Женщина на соломе тем временем окончательно закружилась в лихорадке. Её бледная грудь вздымалась рваными толчками, изо рта повалил бессвязный, свистящий бред про обвалы и лай собак, а уцелевшая левая нога начала судорожно бить по соломе, сдвигая ржавую шину. Сепсис затапливал мозг. Катя опустилась на колени прямо на щебень. Сил не было, мышцы выламывало, но отступать было поздно. Первым делом она крепко прижала ладонь к мокрому лбу женщины, силой удерживая её голову. — Тихо, — приказала Катя, закрывая глаза. — Тихо. Всё закончилось. Внутренний мысленный щит разжался, и Катя впустила в себя первую, поверхностную волну её бреда, гася панику раненой. Женщина под её рукой удивленно хрипнула и обмякла, затихая. Действовать пришлось обычными методами, которые Волынов вбил ей в пальцы до автоматизма. Аккуратно, стараясь не тревожить торчащий осколок, она ослабила грязную бечёвку и сняла ржавые прутья. Склизкая, съехавшая пододеяльная тряпка отправилась в темноту. Промыв края раны остатками Тёмкиной воды из бутылки, Катя хирургическими движениями пальцев очистила кожу от налипшей грязи и сухих кровяных корок, обнажая багровые, распухшие края перелома. Катя глубоко вздохнула тухлятину сбойки и крепко обхватила ладонями голень женщины — прямо над и под открытым изломом. Навалившись всем телом, она с силой потянула кость на себя, совершая грубую ручную репозицию. Обломок с сочным хрустом скользнул обратно в рану, вставая в анатомический паз. Женщина в беспамятстве страшно закричала, и этот крик стал для Кати сигналом. Пришло время платить цену. Затвор внутри неё распахнулся настежь, и в ту же секунду раскалённая агония тупой пилой рванула по её собственной ноге. Катины лопатки судорожно свело, дыхание перехватило, а из горла вырвался глухой, задушенный стон. Её берцовая кость отозвалась диким фантомным переломом, выжигая остатки сил, но она сжимала пальцы, перекачивая тлен в себя и отдавая раненой чистый покой. Чернота сепсиса стремительно бледнела, уступая место здоровой коже, а рваные края мышц и разорванная плоть стягивались прямо на глазах у застывшего Тёмы. Спустя несколько секунд кровотечение остановилось, оставив на голени лишь свежий рубец. Катя разжала онемевшие пальцы, её спина окончательно сломалась, и она, полностью опустошённая очередным обменом, мешком свалилась прямо на прелую солому рядом с заснувшей женщиной. Глаза закрылись, и она мгновенно провалилась в глухой сон.