Глава 2. Часть 5. Раздетый

Чеслав переступил порог лазарета, с трудом удерживая вертикаль. Левый зрачок мазнул по фигуре медсестры, возившейся со штативом у руки Кати. Заметив вошедшего, Рита испуганно шевельнула губами, что-то быстро пробурчав в его сторону, но непрекращающийся пищащий звон в ушах полностью заглушил её голос. Разобрать слова оказалось невозможно. Впрочем, было плевать. Переставляя непослушные ноги, он доковылял до своей койки и плашмя рухнул на матрас. Пространство палатки мгновенно сорвалось с петель. Стены и железные кровати закружились по кругу, увлекая сознание в затяжной штопор. Головокружение сминало восприятие. Чтобы остановить этот безумный бег, Чеслав впрессовал затылок в подушку и упёрся неподвижным взглядом прямо в брезентовый потолок. Пришлось зажмуриться, но повторное открытие глаз вращения не остановило: продольный брезентовый шов то сужался, то разбухал рваной грязной полосой, уходя из-под контроля. Сознание окончательно превратилось в месиво. Из глубин памяти рваными кусками выпирали кадры недавнего краха. Берилаг. Томский. Взрыв. Запах раскалённого бетона и крошево щебня, хрустевшее под подошвами отступающих бойцов. Самодовольное лицо анархиста. Собственный влажный хрип, застревавший в глотке со вкусом формалина и крови, пока обломки придавливали к полу, а реальность медленно превращалась в серый шум. Где-то на периферии угасающего ума ещё теплилась застарелая ярость. Но прежней остроты в ней уже не осталось — дикая ненависть обтесалась, затупилась от слишком частого использования и теперь лишь тупо саднила, не задевая жизненно важных центров. Настоящее наступало со всех сторон, вытесняя лагерный бред. В двух метрах лежала девчонка, готовая в любую секунду умереть. Её анабиоз больше не казался надёжным щитом — это был медленный, угасающий спуск в утиль. А его собственная туша, хоть и сшитая аномалией обратно, напоминала сбойный механизм, где каждая шестерня заедала. Чеслав рваным движением сел. Хмель сильнее ударил по затылку, заставляя брезентовые стены плыть кривыми волнами. Косясь на смазанный силуэт спящей Кати, он со стоном наклонился и стащил левый берец. Пальцы путано, со второй попытки прощупали повреждённую ногу. Голеностоп слегка налился, сустав выдавал лишь лёгкий отёк, а связки ныли тупой, но вполне терпимой болью. Деструкции не было. Оценка повреждений принесла глухое удовлетворение — узел оставался рабочим, передвигаться в строю он сможет. В пьяной голове со сбоями крутились тактические такты. Без оружия, в чужом шмотье, привязанный к остывающему телу девчонки на чужой станции. Прижав ладони к вискам, Чеслав зло зажмурился, пытаясь унять пульсирующий звон и заставить плывущий разум выдать хоть один холодный алгоритм выживания. Но мысли расползались, как гнилое сукно. Присутствие медсестры отзывалось внутри нарастающей вспышкой раздражения. Рита никак не уходила, упрямо возясь над бледной фигурой Кати и ломая концентрацию. Её шаги, шуршание плотной спецовки и мерзкий стук медицинских склянок то взрывали барабанные перепонки, то проваливались в вакуум. Сознание погружалось в монотонный зум, похожий на гул неисправной трансформаторной будки. Давление этого звукового хаоса терпеть стало невыносимо. Чеслав поднялся. Пружины матраса отозвались пронзительным скрежетом, резанувшим по натянутым нервам. Взгляд зацепился за дальний угол лазарета, отгороженный потёртой ширмой. Расстояние до матерчатой преграды безостановочно искажалось: полотнище то приближалось вплотную, то отодвигалось назад. Шатаясь и удерживая равновесие лишь за счёт инерции, он доковылял до угла и толкнул перегородку. Внутри едва не пересчитал рёбрами ржавый, покрытый известковым налётом бачок рукомойника. Прямо под протекающим носиком крана стояло помятое железное ведро. Падающие капли с металлическим звяканьем разбивались о дно; уловить их прыгающий такт никак не получалось. На бетонной стене, посаженный на жирные мазки чёрной смолы, висел крупный осколок зеркала. Внизу, у плинтуса, хрустело стеклянное крошево — кто-то из прежних жильцов лазарета уже пытался свести счёты с собственным отражением. Из глубины зеркального осколка встретил взгляд незнакомца. Большая часть головы побелела — волос стал сухим, лишённым жизни. Прежняя рыжина, всегда бывшая гордостью коменданта, почти исчезла, сохранившись лишь несколькими беспорядочными тусклыми прядями. Лицо покрывала сеть свежих морщин и багровых царапин от каменной крошки; единственный синий глаз глубоко запал в глазницу, окружённую плотными угольными тенями. Вместо двадцати семи лет отражение безжалостно выдавало все сорок. Ледяной шок мгновенно выжег остатки алкогольного тумана, оставив лишь звенящую, парализующую пустоту. Мысли рваными тактами ударили в темя. Как он мог пропустить это? Память услужливо выплюнула обрывки недавнего маршрута: смоляной, непроглядный мрак заброшенной ветки, умирающий прибор, выдававший лишь куцый конус света на шпалы. Слепящая люминесцентная лампа лазарета, заставившая зажмуриться до рези. Оценка Сухого, когда каждая секунда требовала держать каменную осанку. Он просто не смотрел на себя. Не до того было. И вот итог. Выгоревшая пегая пакля вместо командирской шевелюры. Биологическая плата за его стянутое лёгкое. Пальцы лихорадочно зарылись в ужасающую шевелюру, сжали побелевшие пряди и с силой потянули назад. Картинка в стекле осталась прежней. Повторное, более резкое движение до предела натянуло кожу на черепе, отчего в глазах на секунду потемнело. Метод не сработал. Дыхание сделалось рваным, со свистом застревая в глотке, а плотная беспомощность перед этой метаморфозой начала стремительно затапливать сознание. Живой зрачок снова уставился на зеркальную поверхность — и в искажённых чертах почудилась мёртвая насмешка. Чеслав моргнул, чтобы прочистить зрение, но отражение выполнило это движение с едва заметным, противоестественным опозданием. То ли самогон Сухого окончательно отключил координацию, то ли повреждённый завалом мозг отказывался вовремя обрабатывать зрительные сигналы. Чеслав выпустил седые пряди, заставил лицо разгладиться и выглянул из-за потёртой ширмы. Медсестра по-прежнему возилась у койки. — Острое что-нибудь есть? — хрипло спросил он. Рита вздрогнула, резко обернулась и посмотрела на него с явным подозрительным прищуром. Её глаза испуганно сузились, сканируя его фигуру. Наверняка решила, что контуженый и пьяный пришелец сейчас бросится на неё или попытается вскрыть себе вены прямо в подсобке. — А… зачем вам? — неуверенно выдавила она, пряча ладони в карманы халата. — Подстричься надо. И побриться, — уставным тоном отрезал Чеслав, не оставляя места для лишних расспросов. — В порядок себя привести. Логика подействовала. Медсестра вздохнула, подошла к складному столу и после короткого шуршания в ящике протянула ему инструмент. Это был старый, довоенный складной нож. — Смотрите мне… С возвратом, — строго, но с дрожью в голосе предупредила она. Чеслав молча перехватил рукоять, мгновенно оценив вес стали, и юркнул обратно в угол. Клинок раскрылся со злым, сухим звяканьем, запертым в тесном пространстве за ширмой. Проверил лезвие на остроту: большим пальцем правой кисти коротко, с едва заметным нажимом скользнул по кромке. Металл неохотно, со скрипом срезал верхний слой кожи на подушечке, оставив белёсый след, но крови не пустил. Туповатый. Сбрить щетину вчистую такой железкой без мыла было чистым безумием, но деваться некуда. Зажав инструмент верхним хватом, он принялся срезать собственную шевелюру. Движения были скупыми, короткими. Лезвие с сухим хрустом перемалывало белые пряди. Новая проседь раздражала, нарушая привычную армейскую незыблемость и превращая его в подобие лагерного доходяги. Чужеродная метка. Стричься под корень тупым клинком было бессмысленно, поэтому Чеслав упрямо, шаг за шагом, укорачивал некогда длинные, спадающуе на плечи пряди, оставляя ровную длину примерно в три-четыре сантиметра. Срезанные волосы осыпались на бетонный пол, смешиваясь со стеклянным крошевом у плинтуса. Следом наступила очередь лица. Ткнув пальцем в носик крана, он набрал в ладонь ледяной воды из бачка, плеснул на щёки и принялся тщательно растирать кожу, размягчая плотную щетину. Натянув пальцами левой руки плоть у подбородка, Чеслав приставил лезвие строго по росту волос. Металл пошёл со знакомым, сухим хрустом. Тупой нож шёл туго, ощутимо царапал, но он действовал предельно аккуратно: короткими, выверенными движениями снимал излишнюю длину, ювелирно обходя багровые корочки ран от завала. Никакой суеты. Постоянно смачивая пальцы в ледяной струе, он методично соскоблил отросшую рыжину на щеках и шее, возвращая лицу привычные контуры. Кожа предсказуемо горела от сухого бритья, но Чеслав лишь игнорировал этот мелкий дискомфорт. Под конец он ещё раз плеснул в лицо ледяной водой, гася раздражение. Смахнув ладонью остатки состриженного пепла с плеч брезентовой куртки, он снова сфокусировал зрачок на осколке зеркала. Результат совсем не радовал. Чуда не произошло. Новая стрижка лишь чётче обозначила масштаб биологической катастрофы: из зеркальной глубины по-прежнему смотрело измождённое, постаревшее лицо сорокалетнего покойника, обтянутое серой кожей, с угольными тенями в запавших глазницах. Изломанные, пегие пряди на черепе теперь окончательно фиксировали его новую, необратимую реальность. Прежний хозяин Берилага исчез навсегда. Накинув капюшон на голову и до упора стянув шнурок, он уставился на свой новый образ. Блёклая тень себя прежнего. Ширма колыхнулась — из-за перегородки заглянула медсестра. — Вы там как, живы? — осторожно спросила она. — А то я ухожу уже. Чеслав вытер пальцами лезвие, стирая остатки собственных волос, и протянул нож. Рита молча кивнула, забрала инструмент и удалилась. Кулак инстинктивно сжался. Хотелось с размаху вмазать по этому измождённому лицу в стекле, но он сдержался. Шагнув обратно к кроватям, он опустился на скрипнувший матрас. Единственный зрачок прикипел к её лицу. Она периодически ворочалась, металась под серым армейским сукном, но стоило ему заговорить, как её тело обмякло, послушно затихая от звуков знакомого голоса. — Ну что, Попова, — почти шёпотом произнёс Чеслав в пустоту лазарета. — Сделка оформлена. Старик Сухой оказался прагматиком. Я иду на северный блокпост рядовым. В первую линию. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени, не сводя взгляда с её восковой кожи. Сивушный хмель мешался с застарелыми воспоминаниями, выталкивая наружу странные переживания из прежних жизней, когда они ещё вели свой безжалостный поединок воли. — Знаешь, я ведь всегда терпеть не мог проигрывать. А теперь признаю — ты выиграла, Попова. Твой раунд. Довольна? Ты умудрилась полностью переиграть меня, пока я был в отключке. Выжгла мне половину волос, сделала калекой, заставила отрабатывать долг перед путейцами и привязала к своей капельнице… Счёт в твою пользу. Чеслав замолчал на секунду, вслушиваясь в монотонный гул люминесцентной лампы под потолком. Лицо исказила сухая усмешка. — Но ты нужна мне, Катя. Я не позволю тебе умереть. Ты принадлежишь мне, целиком, со всей твоей сединой. И пока я жив, я выжгу любого, кто попробует встать между нами. Никуда ты от меня не денешься. Она зашевелилась. Тонкие пальцы под серой шерстью дёрнулись, и Катя медленно приоткрыла веки. Чеслав внутренне подобрался, мгновенно превратившись в натянутую струну. Левый зрачок упрямо ловил каждое движение её правой руки. Она потянула ладонь к нему, преодолевая сопротивление слабой плоти. — Чеслав… Ты живой… — едва слышно, на самом пределе выдоха прошелестели её губы. — Хорошо… Кисть бессильно скользнула вниз, готовая повалиться плетью, но он рывком подскочил, перехватил прохладные пальцы в воздухе и сел на самый край её матраса. — Значит, пришла в себя… — хрипло сказал он. Её ладонь снова слабо напряглась, из последних сил поползла вверх по его брезентовому рукаву. Чеслав оцепенел. Кожа под тканью мгновенно отозвалась лавиной плотных, колючих мурашек, а вдоль позвоночника пробежал резкий, электрический разряд. Кисть медленно провела по его груди, бережно оглаживая скрытый под курткой рубец, проверяя прочность кривого шва. На восковых губах девчонки проступила мечтательная, едва заметная улыбка. — Люблю… — выдохнула она и снова закрыла глаза, мгновенно проваливаясь обратно в серый омут сна. Это тихое довоенное слово полоснуло по натянутым нервам сильнее анархистского штыка, выдав в черепушке аварийный сбой систем. Любит она. Сдохнуть на его глазах она любит. Упрямая девчонка, которая единолично решила судьбу его тела. Его пальцы с силой сжались вокруг её опустившегося запястья, крепко удерживая её руку на своей груди. Как же хотелось сжать эту хрупкую шею, встряхнуть её, заставить немедленно открыть веки и никогда больше не сметь уходить в этот бесконтрольный анабиоз. Чеслав подался вперёд, дыша ей прямо в лицо, его зубы оскалились в глухом бешенстве. Возникло бешеное желание запереть её внутри своих ладоней, привязать к себе ремнями, чтобы каждая капля в трубке капельницы подчинялась его командам. Она признала его власть. Она подписала этот контракт. И теперь её «люблю» означало только одно — полную, вечную капитуляцию перед его волей. — Лежать, Попова, — прорычал он ей в самые волосы, сдерживая рвущийся из лёгкого хрип. — Хватит с меня твоих фокусов. Не забывай дышать. В нос ударил запах её волос. Он жадно втянул его и резко поднялся, отпуская кисть. Его полоснул расфокусированный, потянутый бредом взгляд девчонки. Эти пронзительные голубые пятна заставляли чувствовать себя раздетым. Отвернуться стоило огромных усилий: её глаза удерживали прочнее любых стальных кандалов. На бледную кожу привычно вернулась маска безразличия. Губы сжались в ровную тонкую линию. Гневная дрожь ушла глубоко внутрь, сковав внутренности. — Скажу медсестре, что пришла в себя, — сухо бросил он и, стараясь не стучать набойками берцев, быстро покинул лазарет.