Глава 2. Часть 11. Рыжий мальчик

Грязный брезент над головой медленно плыл, свиваясь в неровные разводы, багровые пятна и уродливые тени. Вспышки лихорадки то сгущали этот мрак, превращая палаточный потолок в скалящиеся лагерные морды охраны, то размывали его до почти забытых силуэтов. Разум Кати сдавал позиции. Пространство вокруг теряло чёткость, само её имя истончалось, превращаясь в пустой звук. Сознание лениво качалось на невидимых качелях над чёрной пропастью: короткий подъём к реальности — и затяжной, плавный нырок обратно, в глухую и душную черноту, где границы между «сейчас» и «когда-то» стирались. Из этого вязкого оцепенения её вытянул тонкий, настойчивый треск, зазвучавший где-то у самого правого уха. Рука рефлекторно дёрнулась вбок, пальцы поползли по шершавой поверхности, пытаясь нащупать холодный пластиковый корпус будильника, но звук внезапно прекратился. Должно быть, мама уже вошла в комнату и щёлкнула тумблером. Ещё пара минут — и одеяло потянут вниз, заставляя просыпаться. Чтобы опередить неизбежное, Катя с трудом разомкнула веки. Она лежала в своей кровати. На стенах привычно желтели обои в мелкий цветочек, у окон колыхался белый горошек хлопковых штор, а стрелки на тумбочке замерли на половине седьмого. За стеклом занимался чистый, мирный рассвет. Солнце ещё пряталось за крышами московских многоэтажек, но небо уже заливал мягкий, розово-жёлтый свет. Лёгкие наполнил невозможный, забытый запах — аромат свежего утреннего воздуха, смешанный с тёплым жаром пекущихся на кухне блинов. Весь этот подземный кошмар с Берилагом и сырыми туннелями отступил, укутанный домашним уютом. — Катя, вставай, — долетел из коридора требовательный мамин голос. — Опоздаешь ведь. Тело отозвалось непривычной, звенящей лёгкостью, словно долгая горячка наконец полностью оставила её. Катя шустро поднялась, натянула школьную форму и привычными движениями повязала галстук. Мать бесшумно подошла со спины. Мягко поцеловала в макушку, пахнущую ландышевым шампунем, и ласково, но крепко сжала её плечи. Катя рефлекторно попыталась повернуться, чтобы заглянуть в родные глаза, но лицо матери было странно, пугающе размыто — словно черты стёрли мокрой губкой, оставив лишь дрожащий, зыбкий контур. По телу пробежал короткий холодок, но тёплые, живые мамины пальцы уже перехватили её за локти, разворачивая обратно, и аккуратно помогли накинуть на плечи набитый тетрадками ранец. Родной силуэт поправил воротничок блузки, мимолётом погладил по щеке, и наваждение отступило. Сегодня в расписании была её любимая биология, пропускать которую не хотелось. — До вечера! — звонко бросила Катя, вылетая из квартиры. Бело-зелёный подъезд встретил её прохладой. Девочка бежала вниз, легко перепрыгивая через бетонные ступени, а мимо смазанными пятнами проносились одинаковые двери соседей. Скорее, скорее на улицу, к метро! Но на следующем пролёте ступени под ногами начали странно размягчаться, превращаясь в податливую, серую массу. Стены подъезда стремительно проплывали сквозь неё, а вместо утреннего воздуха в лёгкие ворвался удушливый, горький дым. В самую глубину мозга вонзилась острая, раскалённая игла, выжигая остатки детского сна вспышкой абсолютной тьмы. Падение прекратилось мгновенно. Катя обнаружила себя стоящей на перроне. Светлый мрамор стен теперь был залит багровыми отсветами аварийных ламп. Вокруг стоял сплошной, оглушительный рёв: люди кричали, бились в панике, где-то у гермозатвора захлёбывался автоматный огонь. Скрежет металла и грохот выстрелов взрывали голову дикой болью. Первобытная паника перехватила горло. Навстречу, ослеплённая страхом, ломилась сплошная живая стена. Безликие фигуры неслись мимо, сталкивались плечами и совершенно её не замечали, затаптывая в гранит. Катя в ужасе дёрнулась в сторону, пытаясь прижаться к стене и скрыться в нише, но мощный толчок опрокинул её на спину. Локти больно ободрались о платформу. Кто-то на бегу наступил сапогом прямо на её рёбра, вышибая из лёгких остатки воздуха, а следом по конечностям прошлась ещё пара грязных ног. Из глаз хлынули слезы, мир вокруг закружился в кровавом водовороте, а из груди вырвался беззвучный крик. В этот миг чья-то рука резко дёрнула её вверх, возвращая телу вертикальное положение. Жёсткое кольцо пальцев вцепилось в её плечо и резко рвануло назад. — Иди за мной, — проскрипел над ухом чужой, сухой голос. Холодная кисть сомкнулась на запястье. Катю рванули в темноту. Сопротивляться не было сил. Старуха в изорванном чёрном платке, пахнущая склепом и сырой землёй, безжалостно волокла её сквозь лабиринты бетонных сбоек, заброшенных комнат и коридоров, заваленных ржавым хламом. Пространство вокруг плавилось, превращаясь в сплошную какофонию из грязи, капающей воды и удушливого смрада гари. Весь этот кошмарный путь оборвался в тесной, глухой подсобке под багровым куполом аварийного света. На полу, поверх кирпичного крошева, лежал ребёнок. Мальчик, от силы лет пяти. Среди общего серого тлена подземелья его волосы горели ярким, неестественным огнём — чистая, пронзительная рыжина. Лицо ребёнка отливало мёртвенной бледностью и было покрыто крупными каплями испарины. Прерывистое дыхание с трудом вырывалось сквозь сжатые зубы. Вся левая щека мальчишки представляла собой жуткое месиво: глубокий рваный край шёл от самого подбородка до скулы, обнажая волокна багровых мышц. Рана уже начала подсыхать и браться тёмной коркой, но из глубины всё ещё толчками сочилась густая, почти чёрная кровь. Она заливала воротник белоснежной рубахи, смешиваясь со слезами. — Помоги ему, — приказала старуха. Чёрный платок скрывал её лицо, но из темноты ткани на Катю смотрели два абсолютно пустых, слепых провала. — Я не… — Катя попыталась отшатнуться, но спина упёрлась в холодную стену. — Помоги, — этот шёпот эхом ударил в уши, сокрушая волю и выжигая любые мысли, кроме одной: спасти. Катя упала на колени перед ребёнком. Пальцы зашлись мелкой, неуправляемой дрожью. Закусив губу, она заставила себя потянуться к его лицу. Кожа под подушечками пальцев была раскалённой, воспалённой. Медлить нельзя. Ткани нужно стягивать немедленно. — Нитки, антисептик есть? — спросила она в пустоту, не оборачиваясь. Старуха рванула дверцу настенного шкафчика, и на пол со звоном свалились пластиковые бутыльки с бинтами. Рядом упала сапожная игла и чёрные нитки. Катя щедро плеснула на марлю хлоргексидин и прижала к краю разорванной плоти. Мальчик резко дёрнулся всем телом, жалобно застонал, но веки так и не разомкнул. — Тихо, маленький, тихо… — шептала Катя, и её собственный голос казался ей чужим, плывущим под багровым потолком подсобки. — Потерпи, хороший мой. Всё уже заканчивается. Ты сильный. Ты самый храбрый мальчик на свете, слышишь? Толстая игла с тихим, жутким хрустом пробила кожу. Стежок, затяжка. Стежок, затяжка. Пальцы Кати действовали сами, подчиняясь чужой, непреклонной воле. Она никогда в жизни не шила раны настолько чисто, но сейчас грубые чёрные нитки ложились идеально ровным, анатомическим швом. Края изуродованной щеки сходились миллиметр в миллиметр. Густая кровь, только что заливавшая воротник ребёнка, начала останавливаться, сворачиваясь прямо под её пальцами. В самый момент последнего узла Катя почувствовала, как сквозь её истощённое тело, от ладоней до самого сердца, прошёл мощный, покалывающий импульс. Острая боль полоснула по щеке, выжигая остатки сил, и Катя опустила руки. Она с трудом отползла назад и привалилась спиной к влажному бетону, тяжело дыша. — Он выживет. И ты теперь тоже, — раздался тихий, шелестящий звук. Катя подняла глаза. Жуткая старуха в чёрном платке изменилась. Ткань соскользнула, открывая лицо, изрезанное глубокими старческими морщинами. В нём больше не было могильного холода — на Катю смотрели глаза, полные безграничного, какого-то материнского тепла и покоя. Старуха мягко, едва заметно улыбнулась. — И поможешь ещё, — эта фраза, прозвучавшая одновременно отовсюду, эхом покатилась по углам, отчего фигура женщины начала стремительно осыпаться. Сначала почернели и истлели пальцы, затем серыми хлопьями полетели полы одежды. Через миг под багровой лампой не осталось ничего, кроме горстки лёгкого, невесомого пепла. Мальчик дышал уже спокойно, без хрипа. Чтобы защитить свежий шов от грязи, Катя трясущимися руками потянула за подол своего платья, с треском оторвала полосу чистой ткани и аккуратно соорудила повязку вокруг детской головы. Сделав последний узел, она упала рядом на бетонный пол. Сознание заволокло мягким, восстанавливающим сном. Гул приближался сокрушительной волной. Этот оглушительный топот сотен бегущих ног, панические выкрики и давка настигли её прямо в темноте подсобки, заставляя разум содрогнуться от первородного ужаса. Леденящий кошмар мгновенно перехватил дыхание, сковывая измученные мышцы. Катя рефлекторно подогнула колени к подбородку, обхватила их руками и плотно сжалась в комок, вжимаясь спиной в сочащийся влагой бетон. Тонкие пальцы впились в ткань серого платья. Она замерла, боясь сделать даже вдох. В тесную подсобку ворвался мужчина. На ходу он запахивал строгий чёрный пиджак поверх отутюженной белоснежной рубашки. Светлые, зачёсанные назад волосы, бледная кожа в каплях пота и невероятно цепкий, холодный взгляд заставили сознание сжаться. Катя мгновенно узнала его. Профессор Михаил Андреевич с кафедры генетики. Он замер, диким взором сканируя пространство. Заметив на полу Катю и привалившегося рядом ребёнка, рванулся вперёд. — Чеслав! — выкрикнул профессор, падая на колени перед мальчиком. — Что с моим сыном? Что с ним?! В его голосе звенел не просто отцовский страх — этот хриплый, срывающийся крик выдавал панику ювелира, на чьих глазах разбивался его лучший, самый безупречный шедевр. — Рана на щеке, — Катя едва ворочала сухим, непослушным языком. — Я зашила. Он выживет… Михаил Андреевич грубо оттолкнул её в сторону. Удар пришёлся в плечо, Катя полетела на бок, больно ударившись бедром о бетонный пол, и отползла в сторону, парализованная его безумной энергией. Кончики его длинных пальцев бережно коснулись импровизированной повязки и сдвинули ткань в сторону. Профессор вглядывался в стежки так, словно оценивал работу чужого подмастерья на своём личном, выверенном холсте. Осознав, что ребёнок спасён, он с пугающей лёгкостью подхватил пятилетнего Чеслава на руки. Уже у самого выхода на секунду обернулся, полоснув Катю коротким леденящим взглядом, и исчез в дыму коридора. Грудь сдавило пугающей, звенящей пустотой. Она снова осталась одна в этой проклятой темноте. — Чеслав… — сорвалось с её губ, и это слово отозвалось в ушах странным эхом. — Какое странное и красивое имя… Картинка перед глазами подёрнулась маслянистой плёнкой и поплыла. Стены советской подсобки начали медленно растворяться, уступая место ослепляющему сквозь веки свету люминесцентной лампы и резкому, душному запаху карболки. — Чеслав… — прошептала Катя уже в реальности. Она попыталась разомкнуть веки. Тщетно. Ресницы наглухо склеило въевшимся лихорадочным потом. Навалился глухой, каменистый паралич. Измождённое тело не слушалось плоти. Пальцы мёрзли на сырой простыне. Вокруг стояла голая тишина лазаретного блока. Никого. В груди мгновенно вскипел ледяной страх. Катя беззвучно зарыдала. Слёзы горячими дорожками потекли к вискам. Сознание заволакивало паникой. Пустота. Если его сейчас нет рядом — она просто исчезнет. Растворится в этой подземной сырости. Соскользнёт. Не удержится на самом краю пропасти. Бессильный шёпот сорвался на хриплый, отчаянный крик. — Почему ты ушёл?! Где ты?! — Я здесь, — глуховато раздалось над ухом. Или ей просто почудилось сквозь невыносимый звон в ушах? Катя замерла, сдерживая дыхание. Дрожащие пальцы её правой руки внезапно перехватили в плотный, уверенный замок, фиксируя запястье, а на раскалённый лоб легла жёстская ладонь. Паника начала медленно отступать. Знакомое, спасительное тепло пробило ледяной кокон горячки, возвращая сознанию точку опоры. Чеслав был тут. Он держал её, не давая сорваться в черноту. Уставший мозг наконец сдался, спешно проваливаясь в глубокий, восстанавливающий сон. *** Темнота перегона неохотно расступилась, выпуская Чеслава под своды Алексеевской. Станция встретила его могильным убожеством. Круглые пилоны, когда-то облицованные светлым мрамором, теперь были сплошь покрыты копотью и сажей от сотен чадящих коптилок. Потолок двухсводчатого зала затянула жирная, свисающая клочьями туннельная паутина. Весь этот заброшенный, вымирающий полустанок тонул в сером, безжизненном полумраке, пахнущем сырой известью и гнилым текстилем. Вдоль путевых стен на корточках и тюках сидели люди. Залатанное, серое тряпьё едва прикрывало худые тела. Никто не улыбался. Лица беженцев и местных обитателей были землистыми, истощёнными, с глубоко запавшими, мёртвыми глазами. Жизнь здесь едва теплилась. Челноки проходили Алексеевскую ходуном, без остановок, стремясь скорее проскочить к Рижскому рынку или на сытую ВДНХ. Полузабытый форпост служил лишь транзитной сквозной зоной, где никто не рисковал задерживаться лишнюю минуту. Местные ополченцы в простых ватниках с грубо намалёванной белой буквой «А» на спинах провожали его безразличными, тупыми взглядами. Охрана лениво грелась у железных бочек с горящим углём, поплёвывая на шпалы. В бывшем коменданте Берилага они видели лишь очередного бродягу, потрёпанного перегонами ветерана. Он шёл размеренно, держа ладонь поближе к пазухе, где лежал ТТ. Лишнее внимание ему было ни к чему. Пальцы под брезентом робы рефлекторно контролировали стальной контур рукояти, готовые вскинуть ствол в любой момент. Алексеевская оставалась бедной родственницей Содружества, зажатой между сильными соседями. ВДНХ кормила триаду грибным чаем, Рижская — держала торговый кордон с Кольцом и перетряхивала карманы брокерам. Этот полустанок терпели исключительно ради безопасного транзита. В одиночку сквозная платформа не протянула бы и месяца. Здесь кое-как выживали около сотни человек. Выращивали подземные грибы, кормили чахлых свиней. Частые падежи косили поголовье, урожая едва хватало на прокорм. Старый полевой кабель связи постоянно коротило. Полноценных патрулей на путях не выставляли — так, ленивые дозоры. Но станция держалась. Под землёй это был далеко не самый паршивый угол. Нужно было быстрее пересечь зачумлённый перрон и двигаться дальше, на Рижскую. Возле самого стрелочного перевода в спину прилетело хлёсткое: — Эй, ты! В капюшоне! Стой. Чеслав не сбавил шагу. Спокойно шёл дальше по шпалам, рассчитывая проигнорировать окрик. Местный сброд редко шёл на открытый конфликт с транзитниками без численного перевеса. — Слышь, тебе говорю! — голос зазвучал ближе, в нём прорезалась наглая уверенность. Упорство путейца раздражало. Избавляться от свидетелей прямо у черты обитаемой платформы было бы ошибкой, но терпеть панибратство чекист не привык. Он резко остановился, жёстко вбив пятки берцев в гранит, и пружинистым движением повернулся всем корпусом назад. Из полумрака путей к нему косолапил местный — низкорослый, плечистый мужик в грязной телогрейке, перетянутой куском телефонного провода. Опухшее лицо в глубоких складках выдавало любителя глушить тоску дешёвой сивухой и спать на гнилой соломе. Из-под сальной ушанки смотрели колючие, налитые кровью глаза. Он шёл развязно, вразвалку. На своей платформе он чувствовал себя хозяином и опасности не ждал. — Ты чьих будешь? — спросил он, вырастая перед Чеславом и плечом перекрывая узкий проход между стоящими на путях вагонами. — С ВДНХ. Единственный зрячий глаз прицельно всмотрелся в чужие руки. Оружия при нём не было. — И далеко намылился? Биошлак хитро оскалился, пытаясь заглянуть под капюшон. Своей улыбкой он явно пытался сгладить углы, но вышло наоборот — в оскале проступило что-то скользкое, как гнилая слизь на стенах туннеля. Чеслав отступил на полшага, ладонь плавно легла на рукоять поясной финки. Ещё секунда — и заточенная сталь вскроет шею настырного незнакомца. Взгляд путейца мгновенно изменился. Наглая мина сползла, сменившись заискивающей гримасой. Скот испуганно отпрянул и вскинул пустые ладони, разрывая дистанцию. — Да ты не обессудь, братиш! — затараторил он, часто моргая. — Мне бы малого до Рижской пристроить, а челноков моих третьи сутки нет. Сам понимаешь, время паршивое. Он обернулся и размашисто замахал рукой куда-то в темноту путевой стены. Чеслав не расслаблялся. Пальцы по-прежнему лежали на ноже, пока из тени вагонов не вынырнула угловатая фигура. «Малому» на вид было около девятнадцати. Ростом он почти не уступал Седому, но худоба делала его похожим на обтянутый брезентовым пончо столб. Из-под дырявого ворота старой фуфайки торчала тощая шея, грязные джинсы заправлялись в разбитые кирзачи. На ремне парня болтались фляга и нож в самодельных ножнах, а на плече висела потёртая «аксушка» — укороченный вариант Калашникова. Короткие русые волосы были всклокочены. В отличие от струсившего родственника, он смотрел на Седого с живым, опасным для этих мест любопытством. Без капли страха. Лицо Чеслава непроизвольно перекосило от клокочущей ярости. Подавив вспышку недоумения, он сильнее перехватил лямки вещмешка. Вымогатель подался вперёд, продолжая размахивать руками. — Знакомься, Антоша. Вот твой попутчик, — наглец тянул слова, натужно пытаясь показать, что контролирует ситуацию. Но бегающие зрачки и дрожь в голосе выдавали его страх. — Нет, — отрезал Чеслав и шагнул в сторону, обходя парня. За спиной натянулся брезент — пальцы вцепились в лямку рюкзака, дёргая назад. Это была точка невозврата. В Берилаге за такое ломали хребты. В левом глазу, до этого холодном как лёд, вспыхнул яростный, слепящий синий огонь. Контроль сорвало к чертям. В руке оказался охотничий нож. Чеслав коротко, наотмашь полоснул сталью по горлу наглеца. Острое лезвие с влажным хрустом рассекло плоть. Из сонной артерии фонтаном ударила струя густой, обжигающе горячей крови, щедро окатив лицо чекиста, брезентовое пончо замершего Антоши и бетонный пол. Липкая, солоноватая влага мгновенно затекла под веки, нещадно щипля глаза. Он механически вытер лицо рукавом куртки, с трудом разлепил ресницы и замер. Тварь стояла на прежнем месте. Не падала. Не хрипела. Из-под ушанки по-прежнему смотрели колючие, живые глаза. Только по воротнику телогрейки расползалось чёрное, маслянистое пятно, с тихими шлепками капая на шпалы. — Братиш, — вдруг снова заговорил мертвец. Его голос стал гнусавым, утробным, словно он хрипел сквозь набитую в рот мокрую ветошь. — Очень надо, заплачу. Да и парень мой не обуза, стрелять умеет. Один перегон всего. Чё ты ломаешься! Чеслав уставился на него, чувствуя, как кожа на затылке покрывается ледяным потом. На шее скота виднелась лишь тонкая багровая полоса, но он стоял. Обрубок плоти перестал сочиться тёмной юшкой. Дикий взгляд переместился на собственный нож — лезвие было девственно чистым. Ни капли. Металл рассёк воздух. Скула нервно дёрнулась. Чеслав с хрустом подвигал челюстью, силой загоняя безумие обратно в глубь черепа. Мозг плавился от усталости, аномалия Поповой продолжала выжигать восприятие. Вымогатель запустил ладонь за пазуху и выудил оттуда автоматный рожок. Тяжёлый стальной сектор, доверху набитый ценными довоенными патронами калибра 7,62. Протянул на грязной ладони. Чеслав скользнул оценивающим взглядом по Антону. Тот замер, вытянувшись в струнку. Зрачки настороженные, но руки по швам, дыхание ровное. Выправка у парня была правильной, тактической. — Экипировка у него не для Рижской, — Чеслав скрестил руки на груди, игнорируя протянутый короб. — Малой твой собран идти дальше. Сильно дальше. — Ну, дальше он сам по себе пойдёт, — затараторил биошлак, заметно оживляясь. — Ты, вижу, человек тёртый, опытный. Так что только до Рижского рынка дотащи его, братиш. О большем не прошу. Чеслав прикинул риски. Валюта была позарез нужна для возможной сделки с Ганзой. На Кольце без довоенного свинца ты никто, а в кармане робы лежали лишь жалкие остатки. Знать только половину правды о попутчике — опасная роскошь, но патроны оставались весомым аргументом. — До Рижской, — отрезал Чеслав. Он выхватил магазин, взвесил на ладони. Довоенное качество, тяжёлые, без ржавчины. Рожок тут же исчез в глубоком кармане куртки. — Вот спасибо, выручил! — наглец расплылся в щербатой улыбке, обнажая жёлтые зубы. О недавнем кровавом видении напоминала лишь фантомная сухость во рту. — Антон, слышал? Шагом марш, не тяни время! Парень встрепенулся, быстро закивал. Перехватил ремень калаша, поправил лямки поношенного рюкзака и шагнул к Чеславу. — Пока, дядь Лёш, спасибо за всё! — голос у малого был молодой, слишком звонкий для этих туннелей. Выдохнув сквозь зубы, Чеслав развернулся и первым шагнул в глубь перегона. Малой послушно пристроился следом. В тишине туннеля сразу проявилась разница их шагов: чеканный, размеренный ритм берцев чекиста и рваный, шаркающий ход Антона, который то и дело сбивался на бег, пытаясь поспевать за кадровым военным. Лишь бы этот щенок не путался под ногами и не заставил тратить на себя патроны, за которые только что был куплен. Сейчас мозг был занят куда более серьёзной задачей. Предстояло просчитать маршрут до Лубянки. Сама Ганза на Кольце встретит его жёстким досмотром, но пропуск Сухого должен был временно прикрыть легенду. Настоящие проблемы начнутся на территории Красной Линии. Волынов — старый пёс, бывший нейрохирург, после уничтожения лагеря наверняка чалился во внутренних застенках Комитета. Вытащить его оттуда силой в одиночку — чистое безумие. Придётся использовать старые коды доступа, как разменную монету в торгах с тамошним руководством. И как-то не попасться на глаза особистам. Главное — успеть обернуться за неделю, пока Катя держится на спецзапасах. — Дядь, — подал голос сзади Антон. Луч его фонаря мазнул по сырым тюбингам стены. — А звать-то вас как? Чеслав выдохнул через нос, сбрасывая раздражение. — Седым зови, — сухо бросил он на ходу. — Седой, а откуда шрам такой на щеке? Давнишний, видно? — парень явно пытался разогнать дорожную скуку. Голос звучал слишком непринуждённо. Молодость ещё не научилась чувствовать чужие границы, за которые лучше не соваться. Чеслав на секунду прижал руку к левой щеке — жест, который он позволял себе крайне редко. Кожа под подушечками была плотной, неровной, как пересушенный переплёт журнала. Воспоминаний о том, как он получил это увечье, в голове не осталось. Будто шрам существовал всегда или память о том дне начисто стёрта. Пальцы нащупали грубый, узловатый изгиб у самого угла губ. И ничего. Ни вспышки боли, ни звука, ни единого образа из прошлого. Только привычная, холодная пустота. В отчётах его личное дело начиналось с сухой строки о деформации мягких тканей лица, но причин не знал даже Комитет. Эта чёрная дыра в памяти бесила сильнее, чем наглость щенка за спиной. Контроль над собственной биографией был делом безопасности, а тут — глухой обрыв. — Не твоя забота, — Чеслав нахмурился и прибавил ходу. Шпалы под сапогами замелькали быстрее. Железные набойки зачеканили чаще, отбивая новый, рваный ритм. — А куда путь держите? И зачем? — Антон попытался подстроиться под его шаг, но тут же неловко зацепил носком кирзача деревянный торец и отстал. Спутник ощутимо запыхался, из его груди вырывался сиплый свист. Было слышно, как он торопливо переставляет ноги, догоняя проводника, но Чеслав и не думал сбавлять темп. Парень был слишком любопытен. На Рижской, где ганзейские ищейки шмонают каждого челнока, этот длинный язык Антоши мог в секунду сорвать всю маскировку. Продать Ганзе устаревшую информацию не выйдет — там сидят прагматики, им подавай живую выгоду или чистый свинец. Если малый продолжит совать нос в вещмешок, придётся ликвидировать его в первой же дренажной сбойке. Автоматный магазин уже лежал в кармане робы, так что ценность попутчика стремительно приближалась к нулю. — Молчать, — рявкнул он. Чеслав даже не повернул головы, чтобы проверить реакцию. Малой мгновенно прикусил язык. В наступившей тишине перегона осталось лишь его хриплое, прерывистое дыхание, шарканье подошв да далёкий, ленивый шорох крысиных лап.