Глава 2. Часть 12. Морок

Они шли молча. Шаг, шпала. Ещё шаг, ещё шпала. В темноте время меняло свойства — текло не минутами, а тяжелыми выдохами. Чеслав считал их про себя, чтобы не отключиться на ходу. Один выдох — шаг. Вдох — ещё два. Жёлтый конус фонаря выхватывал из сырого мрака бесконечные плети высоковольтных кабелей под потолком, ржавые гермодвери служебных сбоек и чёрные провалы вентиляционных шахт. Малой наконец поймал нужный темп. Его дыхание выровнялось, теперь сиплый выдох глушился шарканьем разбитых кирзачей по дереву. Корбут периодически оборачивался через плечо. Просто проверить, не отстала ли обуза. В колеблющемся свете фонаря лицо Антона каждый раз выглядело иначе. Усталость на его коже сменялась лихорадочным оскалом, будто парень тратил последние, нечеловеческие силы, чтобы не отстать от проводника. В густых тенях перегона эти гримасы смотрелись уродливо и неестественно. Но надо было отдать парню должное — он молчал долго. — Седой, — не выдержал он всё-таки. — Я слышал про этот перегон разное. Страшное. Антон словно прощупывал почву, выговаривая слова вкрадчиво, шёпотом. — Выдумки, — сухо отрезал Корбут, не замедляя шага. — Челнокам нужно что-то молоть у костров, чтобы не сдохнуть от скуки. — Железный монстр прорвал ваш блокпост… Поседев, расстался ты с жизнью… Чеслав набрал в легкие воздуха, собираясь жёстко заткнуть щенка, но осекся. Голос Антона за его спиной изменился. Звук потерял человеческие интонации, истончился и заскрипел, словно ржавая, лопнувшая гитарная струна. — Говорят, — продолжал мёртвенный голос попутчика, — что здесь можно заблудиться во времени. Или в собственной голове. Смотря что тебя больше выжигает, Седой. Воздух резко поменял структуру. Он стал вязким, плотным, словно Чеслав опустился на речное дно, где толща воды со всех сторон давит на грудную клетку. Ноги с трудом отрывались от шпал, пространство перед глазами закрутилось маслянистой петлей. Травмы и тотальный недосып брали своё. Антона накрыло глубже и быстрее. — Дядь Седой… — голос малого сорвался на визг. — Вы видите? Вон там… впереди… Парень замер. Поднятая рука с задрожавшим указательным пальцем ткнулась во мглу. Корбут затормозил, вскинул фонарь и полоснул лучом света по темноте — пустой, глухой перегон. Ничего. Чеслав перевёл свет на попутчика. Антон стоял неподвижно, его глаза закатились, выставив наружу глянцевые белки. Дышать стало нечем. Лёгкие словно сковало стальным обручем, раненая грудь отозвалась тупой вспышкой боли. Чеслав наотмашь, с оттяжкой врезал самому себе по бледной щеке. В ушах тонко, мерзко зазвенело. Хлесткая боль сработала как детонатор: тиски на груди лопнули, сознание со скрежетом провернулось и встало на место. Пора было вытаскивать щенка. Корбут шагнул вплотную к парню, вцепился в брезентовое пончо и рванул на себя. Антон отпрянул, его лицо исказилось такой судорогой ужаса, будто перед ним разверзлась сама преисподняя. Задрав голову, малый оглушительно, пронзительно завопил прямо в лицо Чеславу.Этот писклявый, панический ультразвук стал последней каплей. Корбут коротко замахнулся и отвесил Антону тяжёлую армейскую пощечину. Парня качнуло, он едва не полетел на рельсы, но ЧК удержал его за шкирки, снова встряхивая как нашкодившего пса. Белки малого медленно скрылись, зрачки — расширенные, безумные — лихорадочно забегали, фокусируясь на проводнике. — Очнись уже, — твёрдо приказал ЧК, ловя панический взгляд парня. Малой зажмурился. Судорожно вздохнул раз, другой. Расширенные зрачки наконец сузились, а из груди вырвался рваный выдох. — Дядь Седой… — просипел он, размазывая грязь по лицу. — Что это за чертовщина была? Корбут молчал, пытаясь уловить остатки панического бреда парня. Морок отступил, оставив лишь метрошную бледность. В замершем теле Антона больше не угадывалось судорожной дрожи. — Идти можешь? — сухо прохрипел Корбут, убирая тяжёлые ладони с брезентового пончо. — Могу, — парень попытался козырнуть прежней уверенностью, но страх скомкал ответ, превратив его в невнятный сип. Поправив капюшон куртки, Чеслав двинулся дальше вдоль путей. Стальные набойки лагерных сапог привычно зачеканили по бетону, возвращая размеренный темп рейда. На пятом шаге сзади пристроился попутчик. Малой из последних сил держал дистанцию, шумно втягивая ноздрями сырой воздух. Легкость его походки исчезла — теперь кирзачи Антона глухо вбивались в деревянные торцы шпал под весом пережитого ужаса. Впереди, из плотного перегонного мрака, выплыли блуждающие пятна света. Фонари замигали в тумане. До ушей долетел приглушенный гул голосов и аккуратный, размеренный стук подошв по шпалам. Чеслав привычно вдавил кнопку своего фонаря, и тьма мгновенно схлопнулась вплотную к лицу. Сзади тут же раздался неловкий шорох, короткий стук подошвы о рельс и сухой щелчок тумблера — попутчик сообразил продублировать маневр без лишних пинков. По горлу ЧК скользнула вязкая слюна. Парень учился на ходу. Это радовало. Чужие переговоры впереди оборвались на полуслове. Вероятно, встречный дозор зафиксировал внезапное исчезновение световых конусов или уловил эхо антоновского ботинка. Луч фонаря мазнул по стене, и в багровом отсвете аварийной лампы наконец проступили знакомые лица. Из темноты вынырнул Обойма, по привычке держа руки в карманах поношенного ватника. Автомат сиротливо болтался за его спиной. Белобрысый дозорный шёл пружинистой, беспечной походкой, совершенно не заботясь о маскировке. Следом за ним бесшумно скользил Гнус. Свой калаш он держал на груди в полной боевой готовности. Тощий, жилистый, сослуживец хищно прищурился, высматривая угрозу в темноте перегона и плавно переставляя ноги по шпалам. Узнавание сработало мгновенно. Корбут опустил руку, убирая пальцы от рукояти скрытого ножа, но глубокий капюшон откидывать не стал. — Стой, блять! Кто такие? — Обойма первым выдернул руки из карманов, запоздало хватаясь за оружейный ремень. Чеслав несколько раз прикрыл линзу рукой, мигая фонарем во мрак путей, после чего решительно шагнул вперед, сближаясь с сослуживцами. — Седой! — Обойма мгновенно расплылся в улыбке и протянул руку для приветствия. — Вот уж сюрприз! Вниз, на раскрытую и вымазанную в чем-то тёмном ладонь сослуживца, опустился тяжёлый взгляд Чеслава. На скуле привычно дёрнулся нерв от волны брезгливости, но деваться было некуда. Пришлось нехотя протянуть руку в ответ, сдерживая раздражение от слишком потного пожатия Ильи. — А ты… а это кто с тобой? — Обойма разорвал рукопожатие и кивнул в сторону. Чуть позади, испуганно вжав голову в плечи, замер Антон. Силой подавляя позыв вытереть покалывающие пальцы о штанину куртки, Чеслав обернулся на парня. — Попутчик, — сухо бросил он. — А куда направляешься? Надолго? Сухой в курсе? — Обойма так и сыпал расспросами, заполняя тоннель лишним мусором. С каждым дурацким вопросом внутреннее давление росло, заставляя Чеслава прикусить губу, чтобы не выпалить ничего лишнего. — Скоро вернусь, — выдохнул Корбут, обрубая словесный поток Ильи. Дозорный уже набрал воздуха для новой порции вопросов, но сзади послышался хриплый голос напарника. — Отстань от человека, Илья, — Гнус переступил со шпалы на шпалу и в упор посмотрел на Седого. — Из перегона крик дикий шёл. Не в курсе, чьих кишок дело? Усмешка сама обнажила клык Чеслава, и он невольно мазнул по виновнику недавней паники короткий взгляд. Антон мгновенно вспыхнул до корней волос, округлив глаза в беззвучной мольбе о пощаде. Сдавать щенка сослуживцам Корбут не планировал. — Без понятия, — Чеслав качнул головой в сторону Рижской. — Смотрите тут за тоннелем, пока меня не будет. — Смотрим, — Гнус нарочито медленно, издевательски подмигнул Антону. Окончательно растерявшись от такого знака внимания, тот неловко дёрнул плечом и принялся судорожно поправлять оружейный ремень. Без оглядки Чеслав зашагал дальше по путям, торопливо вытирая ладонь о штанину куртки — в месте пожатия Обоймы до сих пор зудело липкое, неприятное ощущение чужого тепла. Патруль остался позади; Илья еще развернулся на шпалах, собираясь что-то крикнуть вслед, но передумал и лишь широко, по-свойски махнул рукой. В ответ замахал Антон, отдуваясь сразу за двоих, и следом послышалось мелкое шуршание вещмешка: парень бегом нагонял уходящего вперед проводника. — Седой, — долетел сзади осторожный, вкрадчивый шепот, заставивший Антона наклониться чуть ближе. Ответа не последовало, голова Чеслава лишь слегка повернулась, давая понять, что ухо слышит, но язык говорить не обязан. — Спасибо, что не сдал, — скромно протянул попутчик, тщетно пытаясь скрыть накатившее стеснение, и его голос дрогнул на полтона, выдав юношескую слабость. На лбу Корбута собралась плотная гармошка из морщин. Зрелище наивного девятнадцатилетнего парня вызывало лишь глухое раздражение: за что благодарить в этом мире, где выживание зависит от умения держать язык за зубами? В таком возрасте под землей полагалось быть волком, а этот щенок вел себя так, словно не знал цены человеческой слабости. Внезапно в памяти Чеслава ожили его собственные подростковые годы. Тогда на Лубянке, в глубоких стерильных подвалах отцовской лаборатории, мир выглядел совсем иначе. Профессор Корбут власти сыну ещё не давал — не доверял, проверял, сурово выковывая характер. Вместо автомата на плече у юного Чеслава в руках всегда был скальпель, а вместо грязного брезентового пончо — накрахмаленный до хруста белый халат. Отец часами заставлял его стоять по стойке «смирно» посреди облицованного холодным кафелем кабинета. Корбут-старший никогда не кричал, предпочитая ломать волю сына безупречным, тихим профессорским тоном. Стоило Чеславу шевельнуться от усталости, как отец методично начинал перечислять дефекты его характера, внушая, что любая эмоция — это патология и гниль. За малейшую слабость или минутный страх профессор гнал сына на изнурительную, калечащую муштру — сутками гонял в тяжелом ОЗК по заброшенным коллекторам и заставлял до крови стирать пальцы на полигонах. На Лубянке из Чеслава капля за каплей выцеживали личность, превращая испуганного подростка в безжалостный, безупречно выученный инструмент. Никакого права на глупые расспросы или робкое «спасибо» у молодого Корбута никогда не было. Невольное сравнение с Антоном резануло по мыслям: этот малый умудрился сохранить детскую доверчивость, звонкий голос и способность искренне смущаться. У Чеслава в его годы внутри уже чернело холодное пепелище, вполне готовое к суровому управлению Берилагом. Сама мысль о том, что можно оставаться настолько беззащитным и живым среди этого бетонного кошмара, казалась Корбуту опасной дикостью. Корбут мотнул головой, отгоняя наваждение. — Под ноги смотри, — хмуро процедил Чеслав сквозь зубы, окончательно обрубая любые попытки сближения, и стальные набойки возобновили свой монотонный стук по бетону тёмного перегона. Стоило разлепить веки, как стерильный запах озона мгновенно исчез, а ему на смену тут же пришел другой — едкий, терпкий, узнаваемый. По тоннелю потянуло навозом. На Рижском рынке этот товар ценился высоко: удобрение для грибных плантаций свозили сюда десятками мешков. Чеслав глубоко вдохнул этот воздух, показавшийся ему сейчас почти уютным. Озон, навоз — какая разница? И то, и другое пахло жизнью и смертью, просто упакованными по-разному.