Глава 2. Часть 13. Рижская

Едкий запах становился сильнее с каждым метром. Нос неприятно защекотало, почти вынуждая чихнуть, но Чеслав сдержался, сильно сморщившись. Тяжёлый, землистый душок заполнял собой все пространство вокруг. По сводкам Красной линии Корбут прекрасно знал Рижскую. Эта станция служила главной торговой базой Содружества. Именно отсюда знаменитый грибной чай уходил на Кольцо, чтобы потом расползтись по всему метрополитену. Другим стратегическим товаром оставался свиной навоз — основа грибного хозяйства, которую Содружество гнало в большое метро. Из-за этого над путями и стоял стойкий, кисловатый смрад, ставший для местных привычным воздухом.Лестницы для подъёма на платформу не оказалось. Чеслав легко взлетел на перрон, а следом с тяжёлым пыхтением полез Антон. Металл его калаша глухо стукнул о гранитный край. Оставалось лишь надеяться, что этот малец держит автомат на предохранителе. Сама станция поражала объемом — просторная, высокая, когда-то величественная и красивая. Покрытые слоем копоти и жира колонны из светло-серого мрамора уходили вверх, подпирая сводчатый потолок. Редкие лампы накаливания лили ровный, болезненно-жёлтый свет. Сапоги Чеслава чеканили по добротной гранитной плитке. Во многих местах гранит выщербился и треснул, но транзитную зону явно выметали, поддерживая относительный порядок. Чеслав осматривался с холодным любопытством. На Красной линии все подчинялось железной симметрии, чистоте и уставной тишине. Здесь же кишел абсолютный хаос, облаченный в суетливую, шумную бедность. Вдоль путевых стен на самодельных настилах из досок и ящиков толпились люди. Местные брокеры — посредники, скупавшие навоз на Алексеевской и ВДНХ ради перепродажи ганзейцам, — оккупировали каждый свободный метр. Пахучий, но стабильный бизнес кормил всю эту растрепанную молодую публику. Одевались дельцы во что придется: засаленные телогрейки, ватники, а кое-кто умудрился раздобыть даже довоенный армейский китель. У многих на поясах висели холщовые мешки с образцами товара или пулями. Станционный гул разрывали их крики и бурная жестикуляция, и лишь одиночки в стороне молча курили, разглядывая падающий на гранит пепел. — Навоз куплю! Куплю говнеца! — прокричал проходящий мимо малец, волоча за собой тележку с парой мешков, источавших удушливый дух. — Ещё не привозили, расслабься, сопляк! — тут же отозвались из толпы, и перрон взорвался улюлюканьем и смехом. — Куплю дорого! Три пульки за ведро! — продолжал малолетний торгаш, игнорируя зубоскальство коллег. Чеслав отвернулся. На «Улице Подбельского» так не торговали — вернее, там вообще не знали слова «рынок». Приказы спускались из комендатуры, нормы распределялись жестко, и люди молчали. Здесь же всё решалось прямо на грязном граните, нагло, шумно, без оглядки на верха. От созерцания этой базарной вольницы по телу пробежала судорога отвращения. Желание немедленно покинуть Рижскую переросло в глухую ярость. Голубой глаз лихорадочно сканировал мраморные арки, выискивая указатели к переходу на Ганзу. — Седой, — негромко позвал Антон. Чеслав затормозил и вопросительно хмыкнул, не оборачиваясь всем корпусом. Малой замер чуть позади, испуганно вжав голову в плечи. Боясь даже шевельнуть шеей, парень затравленно косился то на гомонящих брокеров, то на носки собственных кирзачей. Несколько торгашей у путевой стены, почуяв чужаков, оборвали разговор и бесцеремонно уставились на прибывшую пару. Их цепкие, оценивающие взгляды буквально сканировали снаряжение Антона. — Мне пора, кажется, — Антон выдавил эти слова с явным усилием, уставившись на Чеслава полным сожаления взглядом. Подросток говорил тихо, и вся его понурая фигура кричала о том, как сильно он боится остаться один на этом чужом, грязном перроне. Корбут в чужие эмоции вникать не собирался. — Да, пора, — Седой привычно выпрямился, вернув телу строгую армейскую выправку. — Нам в разные стороны. Малой мгновенно побледнел. Панический взгляд Антона заметался между ухмыляющимися брокерами и каменным лицом проводника. Девятнадцатилетний парень явно не представлял, куда теперь бежать и у кого искать спасения от внезапно обрушившегося одиночества.Чеслав лишь сдержанно мазнул подбородком — один раз, сухо, словно офицер на плацу, обрывающий ненужный рапорт. Развернувшись на каблуках, Корбут зашагал прочь вдоль мраморных колонн. Никаких прощаний, никаких напутствий и объяснений. Патроны были отработаны, сделка закрыта. Спина буквально горела. Тягучий, липкий взгляд Антона ощущался почти физически. Словно парень не просто смотрел вслед, а пытался удержаться, вцепиться невидимыми пальцами в глубокий капюшон или лямки вещмешка. Это молчаливое чужое отчаяние ощутимо царапало кожу, но условия договора Корбут выполнил полностью. До Рижской малой добрался невредимым, ценный автоматный рожок уже приятно утяжелял карман куртки, а всё происходящее на перроне теперь оставалось чужой, совершенно не касающейся Чеслава жизнью. Впереди наконец замаячил поворот. За долгожданным изгибом бетонной стены скрывался сырой коридор, теряя свою бесконечную длину. Набойки сапог застучали чаще, Чеслав заметно прибавил ходу. Секунда, две. Шаг за угол. Липкое ощущение чужого присутствия оборвалось моментально. Сразу спало внутреннее напряжение, позволив Корбуту шумно выдохнуть и на миг расслабить плечи. Двигаться дальше стало намного легче. Поношенный рюкзак больше не давил на раненую грудь, ноги перестали наливаться свинцовой тяжестью, а спёртый воздух «Алексеевской» уже не казался таким удушливым. Внутренний голос Корбута лишь зло и цинично констатировал чужую наивность. Обернуться и пообещать мальчишке спасение бывший комендант не мог и не собирался. Жалость под землей стоила слишком дорого. Перехватив лямку, Чеслав на ходу сорвал с пояса флягу и сделал короткий глоток. Смертельно пересохшее горло обожгло тёплой водой, но шаг сразу обрел былую жесткость. Впереди, в глубине соединительной ветки, уже угадывались строгие, безупречно бьющие белым светом прожекторы ганзейского блокпоста. Сколоченный из разномастных досок коридор вился зловещей деревянной кишкой. Сквозь хлипкие перегородки то и дело прорывался пьяный гомон, летели грубые торги, ругань и надрывный смех. Весь этот суетливый хаос сливался в единый, монотонно давящий гул. Грязный шум буквально въедался в кожу, заполнял уши и начисто вытеснял из головы тактические мысли, заставляя Корбута уставать от Рижской всё сильнее. Приходилось маневрировать в тесноте: перешагивать через брошенные ящики, обходить маслянистые лужи и уворачиваться от торчащих из стен щепок. Внезапный громкий скандал за одной из фанерных дверей заставил Чеслава сбавить ход и стать невольным слушателем: — Ну так дрезина не приехала! — донесся из щелей оправдывающийся скрипучий баритон. — Дрезина твоя не приехала, а жрать нам что?! — женский визг, острый и надрывный, мгновенно утопил мужской голос, а следом за загородкой зашелся тонким плачем младенец. — Тише, тише, кроха… — та же баба попыталась изобразить ласку, но тут же сорвалась на яростный хрип. — Глаза б мои тебя не видели! Без еды домой не возвращайся, скотина! Ожидая немедленного всплеска чужой агрессии, Корбут замер. Пятки армейских берцев с гулким стуком сошлись вместе. Тело мгновенно превратилось в неподвижное каменное изваяние. Сердце заколотилось в ускоренном, рваном ритме — профессиональный рефлекс на скрытую угрозу, которая вот-вот должна была прорвать хлипкий барьер. Долгий выдох помог унять секундное напряжение. Сколоченная из ящичной тары дверь распахнулась прямо перед лицом Чеслава. В узкий проход шагнул угрюмый, смертельно уставший мужик. Густая трехдневная щетина покрывала его бледные щеки, а покрасневшие, воспалённые глаза смотрели исключительно под ноги. Рука бедолаги сперва дернулась, собираясь с силой хлопнуть деревянным полотном, но в последний момент передумала тревожить кричащего ребенка — доски едва слышно коснулись импровизированного косяка. Местный лишь мазнул обиженным, тупым взглядом по оборванной фигуре Чеслава и зашагал прочь, растворяясь в глубине коридора. Сухо хмыкнув, ЧК возобновил движение к ганзейскому заслону. Дети в этом суровом подземном мире всегда оставались лишь бессмысленной обузой, требующей слишком много дефицитных ресурсов, и подобная родительская суета вызывала исключительно презрение. В голове Чеслава снова невольно всплыл образ собственного отца. Профессор никогда не тратил время на пустую нежность — его высокое положение и научный гений обеспечивали ему безграничную поддержку Красной линии. Профессор был жизненно необходим системе, и сына он воспитывал как часть своего главного проекта, сурово выжигая из него любую слабость в подвалах Лубянки. Но теперь, оставшись без отцовского авторитета за спиной и контроля над станцией, Чеслав для этой огромной партийной машины не значил ровным счетом ничего. Двигаясь вдоль путей, Чеслав не заметил, как окружающий шум Рижской начал странно затихать. Звуки пропадали неравномерно, рывками, словно невидимый оператор крутил неисправную ручку громкости. Голоса торгашей проваливались в глухую пустоту. Лица людей блекли, стирались из реальности маслянистыми смазанными пятнами. Корбут вовремя затормозил, едва не сорвавшись с края перрона прямо на рельсы. Станция осталась позади, выведя его к черному зеву соединительной ветки. Вокруг воцарилась противоестественная, ватная тишина. Наполнявшие платформу крики, детский плач и базарная ругань исчезли в одно мгновение. Перрон полностью опустел. Тяжелая ладонь с силой потерла веки. Картина не изменилась — Рижский рынок вымер. Плотный, как бетонный монолит, мрак давил на барабанные перепонки. Даже стойкий смрад навоза отступил на периферию восприятия, смешавшись с навязчивым, въевшимся в подкорку ароматом озона. Разум Чеслава привычно списал чертовщину на контузию и предел физического истощения. Вектор движения оставался прежним, и Корбут решительно шагнул вглубь безмолвного перегона. Мелкая галька со звонком брызнула из-под подошв, когда Чеслав тяжело спрыгнул с гранита платформы на рельсы. Подготовка освещения заняла секунду: короткий щелчок тумблера, и резкий жёлтый луч разрезал темноту. Прятать прибор глубоко в экипировку не имело смысла, ведь впереди глухой стеной стоял абсолютно непроглядный мрак. Перегон угрюмо молчал, но стоило Корбуту сделать первый шаг, как тоннель тут же отозвался наводящим ужас эхом. Каждое движение, шорох куртки и хруст камней под сапогами бетонные своды возвращали обратно. Звуки уродливо двоились, отражались от стен кабельного коллектора и тяжелыми ударами били по воспаленным барабанным перепонкам, заставляя Корбута идти в акустическом коконе из собственного шума.