Глава 2. Часть 14. Туда, где синеют морские края

Свод перегона оборвался, и тоннель выбросил Чеслава на платформу, как старая шахта выталкивает пустую породу. Пришлось резко замереть у стрелочного перевода, прикрывая лицо ладонью от бьющего в глаза, непривычно яркого сияния. Закрепленные наверху люминесцентные лампы горели ровно, без мигания, но их стерильный свет нещадно резал зрачки, заставляя воспалённые веки чесаться от сухой боли. Радиальный «Проспект мира» встретил путника никогда не замолкающим гулом. Здешняя атмосфера кардинально отличалась от суетливой и засаленной нищеты Рижской. Радиальная станция, зажатая перед неприступным кордоном Кольцевой линии, дышала сытым, деловитым напором богатого приграничного рынка. Здесь каждый купец знал точную цену своему товару и не уступил бы чужаку ни единого патрона. Вдоль путей сновали рабочие со сварными тележками, мелькали прилично одетые женщины, а на флангах застыли местные патрульные со свежими автоматами. Изредка в толпе проносились знакомые силуэты: рижские брокеры, успевшие сбыть товар перекупщикам, налегке мчались обратно, смазанными тенями пролетая мимо Корбута. Откуда-то из глубины павильонов долетел жирный, манящий запах жареного свиного мяса, от которого пустой желудок Чеслава судорожно скрутило спазмом. Стараясь не выдавать головокружения, Чеслав двинулся вперёд по широкому перрону. Пальцы вцепились в лямки вещмешка, заменявшие сейчас спасательный поручень посреди этого людского водоворота. Вместо кривых настилов вдоль стен тянулись опрятные палатки со строгими вывесками и чёткими ценниками. На этой приграничной территории в открытую продавали всё, что имело хоть какую-то ценность под землёй. — Картофель жареный, свежий, только с огня! — выкрикивал толстый мужик в засаленном фартуке, активно размахивая металлической поварешкой. Чеслав еле заметно прикусил губу, лицо судорожно свела болезненная гримаса. Скопившуюся во рту слюну пришлось проглотить, точно дефицитную воду. Корбут заставил себя пройти мимо манящего жара сковороды. — Карты! Схемы тоннелей! — вторил толстяку щуплый парень в очках, раскладывая на прилавке пожелтевшие листы. Его палатку освещала автономная яркая лампа, привлекавшая внимание прохожих, однако ажиотажа у товара не наблюдалось. Чуть дальше надрывался другой торговец, тряся перед носом толпы потрепанными довоенными устройствами: — Смартфоны! Старые смартфоны! Некоторые работают! Эти маленькие пластиковые коробочки когда-то вмещали колоссальные объемы информации. В юности Чеслав выпросил подобный аппарат у отца. Прибор функционировал исправно, обходясь без замены аккумулятора. На несколько дней цветные картинки и фотографии незнакомых лиц увлекли парня, а сенсорный экран удивлял простотой отклика. Впрочем, интерес младшего Корбута носил сугубо механический характер. Ему хотелось понять, каким образом электроника удерживает внутри столько данных. Молодой Чеслав полностью разобрал дивное устройство, тщательно изучил платы, но вернуть детали на место они с отцом так и не сумели. Интерес быстро угас: ковыряться в проводках оказалось скучно, ведь устройство живых организмов манило будущего хирурга значительно сильнее. Наблюдая за редкими покупателями довоенного «чуда», ЧК презрительно усмехнулся. Люди добровольно тратили дефицитную валюту на бесполезный хлам. За углом павильона потянулись ряды с блёклой графикой. Продавцы предлагали открытки с видами старой Москвы, черно-белые вырезки из глянцевых журналов и самодельные плакаты с обнажёнными женщинами. Бумажный товар хотя бы не требовал подзарядки. Владельцы этих лотков вели себя тихо, подзывая клиентов исключительно цепкими взглядами. Не замедляя шага, Корбут миновал торговцев воспоминаниями и углубился в толпу радиальной станции. Впереди тянулось бесконечное множество палаток, и каждый торговец мечтал выгрести несколько патронов из кармана Чеслава. Медные пули требовались для дела, а не для развлечений, поэтому Корбут двигался насквозь, лишь изредка одаривая невнимательным взглядом разложенное добро. Рядами на перекладинах висели куртки, штаны и сапоги. Вещи были ношеными и штопаными, но сохраняли прочность.Чуть дальше красовалось оружие: самодельные автоматы, пистолеты, клинки и боеприпасы лежали россыпью в коробках и кобурах. На лавке оружейника Седой задержался на секунду. Заметив интерес чужака, хозяин лотка мгновенно вскинул голову и закричал, зазывая сделать покупку, однако Чеслав сразу отвернулся. Голоса сливались в назойливый монотонный гул. Не останавливаясь, Корбут шёл строго по прямой, плечом жёстко раздвигая зевак, не успевавших вовремя убраться с дороги. Внезапно тело ощутимо качнуло. Ноги заплелись, заставляя потерять баланс. Свинцовая слабость навалилась на плечи и спину, лишая сил. Пришлось замереть и ухватиться за мраморную колонну, чтобы не рухнуть прямо на гранитные плиты. Голова закружилась, а перед глазами поплыли уродливые жёлтые круги. Сказалось тотальное истощение. Последние недели Чеслав позволял себе спать лишь по несколько часов, а в последние дни награждали только лёгкой дрёмой. Впереди простирался долгий, полный опасностей путь, и в подобном состоянии выполнять грядущие задачи было невозможно, организму требовался срочный отдых. Заботы о Кате заставили Чеславу полностью запустить себя: бесконечные двойные смены в дозорах, рваный сон, паранойя и постоянный стресс в итоге привели к закономерному физическому сбою. — Вам плохо? — раздался совсем рядом тихий женский голос. С трудом подняв голову, Чеслав сфокусировал зрение. Перед ним стояла молодая темноволосая женщина в простом платке, прижимавшая к ноге маленькую девочку. Ребенок тонкими чертами лица очень походил на мать. — Нормально, — выдавил ЧК, силой заставляя позвоночник выпрямиться. — Не похоже, — незнакомка сочувственно покачала головой. — Здесь оборудован ночлег. Палатки стоят на дальней платформе. Берут недорого. Отдохните, мужчина, на вас же лица нет. Чеслав открыл было рот для отказа, но слова намёртво застряли в пересохшем горле. С момента выхода с ВДНХ не прошло и суток, а организм уже требовал позорной остановки и бессмысленной траты ресурсов. В этот секундный миг нерешительности из самых глубин сознания поднялась удушливая, липкая волна, которую Корбут отчаянно глушил весь последний месяц. Физическое бессилие мгновенно капитулировало перед ментальным надломом, заставившим признать поражение. Томский со своими отбросами раздавили Берилаг только потому, что комендант проявил слабость. Отец погиб из-за его слабости. Спасти Катю теперь не получалось по той же причине. И прямо сейчас Чеслав оказывался не в состоянии выдержать банальный суточный марш-бросок без сна ради достижения цели. Кругом виделась лишь абсолютная, презираемая им немощь. Знакомый до дрожи, холодный профессорский тон покойного отца зазвучал в мыслях с убийственной отчетливостью, называя его всё тем же никчемным мальчишкой. Тем самым, который когда-то разобрал телефон и не сумел вернуть детали на место. Мальчишкой, до сих пор боящимся трудностей и неспособным к долгому тактическому ожиданию. Желваки на скулах Чеслава натянулись, зубы со скрежетом сжались. К бледной коже лица мощным приливом хлынула кровь — не от позорного стыда, а от бешеной, удушающей ярости на самого себя. Дико хотелось выкрикнуть этой случайной свидетельнице его позора, что он не слабый. На деле же Корбут лишь медленно опустил голову, пряча шрамы в тени капюшона. — Сколько стоит? — выдавил он.Чужой, безжизненный хрип совершенно не походил на его прежний командирский голос. — Три патрона за ночь будет стоить, — женщина окинула его мягким, сочувствующим взором. От этого жалостливого внимания Чеславу стало тошно. Противно от незнакомки, противно от ситуации и сильнее всего — от себя. — Давайте я помогу дойти, — она участливо потянулась к его плечу. Чеслав мгновенно рванулся вверх, возвращая телу прежнюю жёсткую выправку, и грубым, резким движением оттолкнул чужие пальцы. До сих пор ноги как-то несли его по тоннелям, донесут и до спального места. Гордость офицера не позволяла принять помощь от бабы, готовой вести его под руку, словно калеку. Собеседница лишь понимающе качнула головой и с тихой улыбкой зашагала в сторону лагерных палаток, указывая дорогу. Преодолевая навалившуюся немощь, Чеслав зашагал следом за женщиной. Чтобы удержать ровную осанку и не валиться в стороны, пришлось приложить колоссальное усилие. Подобное истощение никогда не накатывает за одну секунду — скорее всего, его походка уже давно пугала редких прохожих. Требовалось немедленно вернуть контроль над собственным телом, мыслями и ситуацией в целом. Если трезво оценивать реальность, с головой определенно происходило что-то пугающее. Сначала почудилась жуткая смерть наглого дяди Антона, затем последовало мгновенное, мистическое исчезновение толпы на Рижской. Физиологический бунт измученного мозга можно было подавить только глубоким, непрерывным сном. Корбут снова едва заметно пошатнулся, но вовремя сжал зубы, силой выпрямляя спину. Мысленно отведя себе на отдых ровно шесть часов, Чеслав заставил ноги двигаться быстрее. Ряды спальных палаток уже вырастали из полумрака дальней платформы. Нащупав в кармане куртки три медных патрона из своих скудных дозорных запасов, Чеслав молча протянул их остановившейся проводнице. Та даже не взглянула на валюту, лишь проводив Седого тихим взглядом. Сбросив перед собой вещмешок, Корбут нырнул в узкий проем и задернул за собой плотный брезентовый полог, отсекая рыночный гул. Сознание отключилось моментально. Едва успев натянуть на плечи колючее шершавое одеяло, показавшееся сейчас невероятно мягким и надёжным, Чеслав погрузился во тьму. По уставшему телу разлилось долгожданное тепло. Налившиеся тяжестью ноги напоследок судорожно дернулись, окончательно сбрасывая многочасовое напряжение. *** На ВДНХ опустился на редкость тихий вечер. Лампы в караулке горпли ровно, без раздражающего мигания: выработанное генераторами электричество администрация станции расходовала бережно, но без лишней экономии. Положив на стол толстую амбарную книгу в потертом кожаном переплете, Сухой методично сверял хозяйственные записи. Его испачканные чернилами пальцы быстро перемещались по бумажным строчкам, то и дело перенося расчетные цифры в соседние столбцы. В железной кружке давно остыл грибной чай, но начальник Содружества этого даже не замечал. Внимание целиком поглотили списки продуктов на следующий месяц. Местные плантации радовали урожаем — в нынешнем цикле грибы вырастали крупнее обычного. Свиней для убоя пока хватало, однако участившийся падёж среди молодняка вынуждал закладывать в графики повышенные нормы на замену. Мясо, сушеная крупа, угольные фильтры, патроны, дефицитные медикаменты — бесконечные колонны цифр лихорадочно плясали перед уставшим взором, требуя постоянного сложения, вычитания и умножения на суточные пайки. Откинувшись на спинку деревянного стула, Сухой с силой потер переносицу. Веки смыкались сами собой, но позволить себе даже минутную слабость хозяин ВДНХ не мог. Станция виделась ему огромным, прожорливым живым организмом, требующим ежесекундного контроля. Зазеваешься на мгновение — и прорвутся скрытые проблемы, имеющие гадкое свойство расти в геометрической прогрессии. Мелкие неурядицы мгновенно притягивали крупные катастрофы, грозя в финале похоронить человека под лавиной неразрешимых трудностей, лишая малейшей возможности шевельнуть пальцем для спасения. Схема на противоположной стене была старой, со следами въевшейся копоти. Александр Алексеевич долго вглядывался в неё, не мигая. На куске ватмана умещался весь его съежившийся мир: ВДНХ, Алексеевская, Рижская и чёрные нитки окружающих их тупиков. Красные штрихи — границы патрулей. Жёлтые — сектора, откуда порой сквозило непонятной жутью. Чёрные — мёртвые зоны. И тут же, у самого края, приколотый наискось, висел отдельный листок. Д6. Географическая точка, где само время для Сухого остановилось и превратилось в гниль. Из темноты, со дна памяти, лениво выползало то, о чем кричали сводки три месяца назад. Огненный ад в подземном бункере, яростная бронепоездная атака коммунистов, братская могила на сотни обгоревших тел. И Артём. Мальчишка, ушедший туда за призрачной мечтой в чёрном мельниковском реглане. Пасынок, так и не успевший, не сумевший выдавить из себя простое слово «папа». От него Метро оставило отцу только оплавленный жетон, найденный в щебенке под завалами. Артём ведь всегда смотрел не под ноги, на шпалы, а куда-то выше, сквозь бетонные своды, к звездам. Был чистым, наивным парнем. Таких земля больше не рожала — выжгло радиацией и человеческой злобой. Сухой с силой провел ладонью по лбу, пытаясь выдавить, стереть из черепной коробки эту давящую, свинцовую думу. Тяжёло, с хрустом в пояснице он поднялся из-за стола. Железная дверь караулки поддалась с натужным, ржавым визгом. Александр Алексеевич высунулся в прохладу платформы, выхватывая взглядом силуэт дежурного бойца. — Серега, Петровича ко мне кликни, будь добр, — негромко, чтобы эхо не разлетелось по станции, попросил он. Патрульный, гревший пальцы у жестяной бочки с углями, приветливо махнул рукой: — Сейчас организуем, дядь Саш. Мигом добегу. Дверь караулки снова закрылась, отсекая Сухого от внешнего мира. Василий Петрович не заставил себя ждать — вошел минут через десять, привычно обходясь без стука. Низкорослый, плотный, в своей неизменной тёмной куртке, он почти растворялся в казенном полумраке караулки. Этот бывший мент когда-то одним из первых встал плечом к плечу с Александром, когда ВДНХ только пытались превратить из загаженного бетонного перрона в человеческое жилье. Теперь Петрович числился простым дозорным, но в его молчаливой верности Сухой не сомневался никогда. Пригласительный кивок Александра — и гость в два бесшумных шага очутился у стола. Присев на стул, он уставился на начальника станции с испытывающим взглядом, точно пытался без лишних расспросов выудить наружу чужие мысли. Сухой не выдержал этой ментовской хватки и сдался, шумно выдохнув скопившийся в лёгких воздух. — Выясни, — Александр Алексеевич запнулся, мучительно подбирая слова. — Кто конкретно вел штурм в Д6 у красных. Плевать на штабных крыс и генералов. Мне нужны полевые командиры. Те, кто стоял на путях. Те, кто гнал людей на убой и отдавал приказы. — Саша, мы ведь уже трясли ганзейских информаторов, — голос Петровича прозвучал сипло, как после долгого молчания в карауле. — Такую инфу на Рижском рынке в розницу не продают. Контрразведка Красной линии за эти спины сама горло вскроет. — Надо найти, Вась, — Сухой подался вперед, и в его глазах блеснула нехорошая, сухая лихорадка. — Из кожи вон вылейся, но найди. Я не могу спать, пока этот счёт не закрыт. Петрович лишь досадно цыкнул сквозь зубы и отвел взгляд в тёмный угол караулки. На секунду сквозь его привычную маску прожженного подземного волка пробилась вековая усталость, но спорить со старым другом он не стал. — Ладно, Сухой. Потрясу еще пару человек на Кольце. Только ради тебя, — глухо обронил он и бесшумно двинулся к выходу. Тяжёлое полотно двери мягко, почти не издав звука, встало на место, оставив Александра один на один с висящей на стене схемой. Под рёбрами противно защемило. Давящая тревога сочилась прямо в мозг, и Александр Алексеевич привычным, заученным движением выдвинул ящик стола. На свет показались потёртый кожаный кисет с самосадом и старый, чудом сбережённый портсигар, набитый аккуратно нарезанными полосками книжных страниц. Вытянув один листок, Сухой невольно зацепился взглядом за блеклые типографские строчки: …Сижу за решеткой в темнице сырой, Вскормленный в неволе орел молодой, Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном, Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно… Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: «Давай улетим! Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские… — Края… Туда, где гуляете теперь вы с Артёмкой, Сан Сергеич, — едва слышно прошептал Сухой. Строчки великого поэта навсегда скрылись под слоем сушеной грибной травы. Ловкие пальцы скрутили самокрутку, край бумаги привычно намок от прикосновения языка, и над столом поплыл сизый, дерущий легкие дым. Веки на мгновенье опустились, даруя секундную иллюзию покоя, но стоило разомкнуть ресницы, как взгляд предательски вернулся к проклятой схеме бункера Д6. Там, под миллионами тонн оплавленного бетона, остался обгоревший жетон Артёма. И где-то в бескрайних тоннелях Метро точно ходил человек, знавший пофамильно каждого, кто превратил этот бункер в братскую могилу. Мысли Александра Алексеевича круто развернулись в сторону гостя последних дней. Вспомнился Седой: его выжженные добела волосы, неподвижный стеклянный протез и въевшаяся в кости осанка лагерного офицера, привыкшего распоряжаться чужими жизнями. Понятно было, что бывший комендант Берилага — птица высокого полета и знает изнанку Красной линии как свои пять пальцев. Отпускать такую фигуру в одиночный рейд по перегонам было непростительной, глупой ошибкой. Если этот дезертир словит шальную пулю на или сгинет в радиационных тупиках, то лазаретная девчонка загнется следом, а Содружество навсегда лишится бесценного источника информации по делам коммунистов. Как можно было так глупо проморгать очевидное, Сухой решительно не понимал. Массивный кулак с маху опустился на верный деревянный стол, заставив подпрыгнуть остывшую кружку с чаем.