Глава 2. Часть 15. Сон не бывает спокойным

Голос ворвался в сон, как осколок снаряда — резко, с грязным, рваным скрежетом. Глухо бабахнуло где-то в темени, под самым черепом. — Тебе чё, больше всех надо?! ЧК не открывал глаз. Он отчаянно, зубами цеплялся за этот сон, надеясь, что почудилось, что пронесёт. Глубокий, тягучий мрак, полный какого-то животного, первобытного покоя, не хотел выпускать его из своих цепких, ватных лап. Расслабленные мышцы, заваленные тяжёлым, чужим одеялом, наотрез отказывались снова превращаться в натянутые стальные струны. Голова была квадратной — пульсировала тупой, тяжёлой болью, зарывшись лицом во влажную, воняющую чужим потом изнанку арендного спальника. В этой вони было почти хорошо. Почти безопасно. — Да пошёл ты! — хамил второй голос, тоже пьяный, сиплый, срывающийся на панический петушиный фальцет. — Сам ты… — Заткнись! — Ах ты… Брезентовая изнанка Метро неохотно, но верно засасывала обратно. Сладкое, спасительное забытье утекало сквозь пальцы, как грязная дренажная вода. Пришлось открывать глаза.Левый, живой, резануло сухим песком. Правый — мёртвый, стеклянный — отозвался привычной пустотой и холодом в глазнице. Над головой нависал серый, пропылённый потолок палатки. Брезент покрылся по швам чёрными, склизкими узорами плесени — сырость на Проспекте Мира была невыводимой. Голая лампочка под куполом не горела: станция экономила электричество, пуская ток на жилые ячейки по часам. Чахлый, мутный свет пробивался снаружи. Он цедил сквозь плотную ткань, ядовито и ярко бил из-под полога палаточного входа. Жёлтый, гнилой отсвет. Утренний? Вечерний? В этой мышеловке под землёй хрен разберёшь, когда солнце наверху догорает в ядерной зиме. — Сука… — процедил ЧК чуждым для себя голосом. Злость и разочарование обожгли горло. Сон сдох. Окончательно. Вместо него навалилось привычное, душное раздражение. Оно привычно вдавило плечи, налило свинцом затылок, расклеило веки. Чеслав согнулся, с трудом отрывая массивный корпус от нар, и с силой, до кровавых кругов в глазах, обтёр лицо ладонями. По ощущениям — проспал часа два. Настоящий мизер для тела, которое двое суток подряд жрало само себя на марш-броске. Слишком мало. Внутри по-прежнему ворочался голодный, недовольный зверь. Снаружи продолжали исходить на говно. Стенки палатки были тонкими, брезент не держал звук, и чужая гнилая злость лилась внутрь, марая остатки сна. — Я тебя, сука, закопаю! — Попробуй, попробуй! — в этом голосе, жидком и дрожащем, уже вскипали пьяные, трусливые слёзы. Сонное раздражение внутри Чеслава мгновенно перегорело, оставив после себя чистую, сухую злость. Каменная, ровная ненависть к алкашам была у него в крови. Метро вообще не любило слабых, но Чеслав презирал их особенно сильно. Не за то, что глушили дешёвый сивушный самогон, — за то, что вместе с ним они сливали остатки человеческого. Превращались в скотов. В скулящий, воняющий мусор, который путается под ногами, занимает место на нарах и жрёт чужой кислород. К глубокому сожалению Седого, из такого шлака Метро состояло на три четверти. И именно эти твари почему-то выживали охотнее всего, пока в тоннелях гибли лучшие.Чеслав рванул полог и медленно, как выходящий из логова зверь, вылез наружу. Станционный свет тут же наотмашь рубанул по глазам. Жёлтый, липкий, наглый — совсем не тот чахлый отсвет, что фильтровался сквозь брезент. Левый глаз Седого болезненно сощурился, привыкая к резкой полутьме перрона. Чеслав поправил воротник куртки, привычным, резким до автоматизма жестом одёрнул свалявшийся, тяжёлый капюшон. Противные, визгливые голоса теперь резали слух без помех. Двое стояли в паре метров от его палатки, прижавшись к облупившейся гранитной стене пилона. Один — длинный, жердеподобный, с сальными крысиными волосами, свисавшими на перекошенное лицо жидкими прядями. Засаленная телогрейка на нём висела распахнутой. Под ней чернела майка в бурых пятнах, о происхождении которых в Метро лучше было не задумываться, и камуфляжные, застиранные до мышиного цвета штаны с протёртыми до бледной кожи коленями. Он бешено размахивал длинными костлявыми руками, тыкал грязным ногтем в грудь напарнику и брызгал слюной, как припадочный пёс. Второй был его полной противоположностью — низкий, квадратный, с налитым дурной кровью круглым лицом. Его крошечные, глубоко посаженные глазки от дешёвого спирта стали мутными, как жижа в дренажной канаве. Он сутулился, втягивая голову в плечи, и орал в ответ — тонко, срываясь на тот самый петушиный фальцет каждый раз, когда его пытались перебить. — А нехер к тёлкам чужим лезть! — исходил на визг длинный, замахиваясь узловатым кулаком, но так и не решаясь ударить. — Да она шаболда, ко всем лезет! — огрызался коренастый. Он трусливо отпрянул на шаг, но тут же подался вперёд. Точь-в-точь цепная дворняга: лает до хрипа, захлёбывается злобой, а укусить боится — поджимает хвост. Они бессмысленно топтались на загаженном граните, махали клешнями, переругивались, но настоящая драка всё никак не начиналась. Слова летели во тьму, как пустые гильзы, — шума много, а толку ноль. Ни капли настоящей, мужской ярости. Тьфу. ЧК смотрел на это копошение насекомых, и внутри ворочалась глухая, свинцовая усталость от их бесконечной, космической тупости. От их абсолютной никчёмности. Они просто тратили драгоценный, очищенный фильтрами воздух Ганзы. Воздух, который прямо сейчас на ВДНХ был так нужен Кате… Чеслав шагнул вперёд. Медленно. Не торопясь. Он ступал мягко, почти на носочках, чтобы армейские подковки не звякнули по граниту раньше времени. В такие секунды он кожей осязал себя хищником. Настоящим, первобытным существом, которое выбрало цель. Подкрался, как бесшумная призрачная кошка к слепым крысятам, сократил дистанцию — и с ходу, без предупреждения, замахнулся тяжёлой, как кувалда, рукой. Вся накопленная, удушливая злость в одно мгновение переплавилась в чистую, звенящую энергию. Она упруго толкнулась от самого бедра, волной взметнулась по позвоночнику, рванула через плечевой сустав, налила локоть и отлилась в кулаке правой руки тяжелейшим свинцом. Кулак превратился в кусок закалённой стали и с глухим шуршанием вонзился точно в центр вытянутого лица высокого. Чеслав до самого плеча, каждой косточкой и суставом, прочувствовал эту сочную, правильную отдачу плотного удара. Внутри чужого черепа что-то негромко, хрустко лопнуло — словно переломили сухую ветку. Мужик коротко охнул, утробно и жалко, отшатнулся к пилону и сразу схватился обеими ладонями за сломанный нос. Тёмная, густая кровь мгновенно толкнулась сквозь пальцы, щедро закапала на засаленную телогрейку и на грязный гранит ровной, бесперебойной багровой струйкой. Чеслав коротко тряхнул кистью, сбрасывая излишек напряжения, но приятная, покалывающая вибрация всё ещё сладко щекотала костяшки. Метро требовало понятного языка — и язык силы всегда оставался самым доходчивым. День, едва начавшись, сразу стал чуточку лучше. Теперь на него испуганно пялились четыре глаза. Высокий, так и не отняв рук от разбитого лица, вдруг тихо, по-детски заскулил. Кровавые сопли размазывались по его небритым щекам. Он судорожно шмыгал, всхлипывал, пытался выдавить из себя какую-то угрозу, но из перебитого горла вылетали лишь сдавленные, булькающие звуки. Коренастый напарник и вовсе превратился в соляной столп. Он застыл, тупо глядя на Седого, приоткрыл рот, но весь его хмель выветрился в секунду. Не вымолвив ни звука, он лишь шмыгнул носом и попятился назад, буквально втирая собственную голову в плечи от животного страха. — Съебите, будьте добры, — негромко, почти ласково прошипел Чеслав. Его голос, непривычно низкий после сна, заскрежетал, как ржавый затвор. Глубокий шрам на левой щеке уродливо дёрнулся, ломая губы в хищном, пугающем оскале. Мутный взгляд низкого панически заметался: от стеклянного, мёртвого глаза ЧК к его живому, льдистому зрачку, затем на хнычущего приятеля и на свежую лужу на бетоне. Ждать продолжения алкаш не стал. Он резко развернулся и рванул прочь по платформе, не проронив ни слова, отчего волчья улыбка Чеслава расползлась ещё шире. До длинного только сейчас, сквозь шок и боль, дошёл весь масштаб ситуации. Оставшись один, он панически закричал, размахивая руками и разбрызгивая вокруг себя мелкие красные капли. Чеслав рефлекторно, брезгливо сделал широкий шаг назад, чтобы фонтан чужой грязной юшки не испортил его куртку. — Ты чё, сука?! Тебе совсем жить надоело?! Я тебя, бля… — Что тут происходит?! — этот визг оборвал чужой, резкий окрик. К палатке быстрыми шагами приближался молодой парень с коротким, жёстким ёжиком тёмных волос и бегающими, нервными глазами. Серая пятнистая форма Ганзы висела на нём мешковато, явно не по размеру, но статус станционной охраны подтверждала чётко. Укороченный автомат — потёртый АКС-74У — висел на тактическом ремне стволом вниз. Боец аккуратно придерживал его ладонью за цевьё, готовый в любую долю секунды вскинуть оружие к плечу. Из-за его плеча испуганно выглядывала тёмная копна растрёпанных волос и пара круглых глаз. Местная девка-квартирмейстер, которая и сдала Седому палатку на эти часы. Видимо, она и притащила за собой патруль, едва услышав крики у стен. — Уйдите со станции, пожалуйста, — скромно, с затаённой дрожью попросила она, делая осторожный шаг из-за спины своего вооружённого защитника. Чеслав нахмурился, и улыбка сползла с его лица. Досадно, что не вышло проучить алкашей до конца, но развивать конфликт с ганзейским патрулем было нельзя. Он молча кивнул. Конвойный и девка заметно выдохнули, окончательно признав в Седом главную угрозу на этом перроне. Что за идиоты… Чеслав лишь недовольно цокнул сквозь зубы. Спорить не стал — быстро накинул на плечи тяжелый рюкзак и похлопал себя по карманам. Патроны, нож, пожитки — всё было на месте. Он развернулся и пошагал прочь. Вместе с утренней эйфорией от удара ушел и последний сон. Накатила дикая, сосущая пустота в желудке. В животе уже даже не урчало — внутренности просто сжимало тупой, голодной судорогой. Чеслав вспомнил, что на входе со стороны перехода пахло жареной картошкой. Нужно было нормально поесть, прежде чем соваться вглубь Ганзы. Он свернул в торговые ряды. Проспект Мира жил своей обычной, суетливой жизнью: те же брезентовые палатки, закопченные вывески, унылые рожи челноков. Но сейчас ЧК смотрел на этот муравейник иначе. Станция больше не была для него просто раздражающим шумом — она превратилась в источник тепла и запахов. Живой голубой глаз сам выхватывал из полумрака съестное, полностью игнорируя железки и шмотки. Ноги сами несли его на терпкий, умопомрачительный аромат жареного на сале картофеля. Он остановился у палатки с горячей едой. В тяжёлом чугунном казане шипело мутное свиное сало, а по его закопчённым стенкам скользили ровно нарезанные, золотистые ломтики картофеля. Толстый мужик в засаленном, лоснящемся фартуке со знанием дела помешивал их длинной жестяной лопаткой. Рядом на перекладине висели подсушенные куски мяса — тёмные, жилистые, крысиные или свиные, но, судя по всему, вполне съедобные. ЧК с наслаждением потянул носом. Густой, жирный запах тут же ударил в голову, окончательно вытеснив из мыслей остатки сна и злости. Остался только чистый, животный голос голода. — Так и будешь пялиться? Или есть чем оплатить? — бесцеремонно вырвал Чеслава из транса торгаш. Седой даже слегка дёрнулся. Он перевёл взгляд на повара: покрытый крупным потом второй подбородок, пожелтевшие редкие зубы. Чеслава передёрнуло. Мужик выглядел как ожиревшая, вставшая на задние лапы болотная жаба, которая почему-то выбралась на сушу и теперь ловит здесь мух-клиентов. От этого сравнения аппетит слегка притупился, но голодная судорога в желудке не ушла. Чеслав заставил себя отвести взгляд от повара и снова посмотреть на вяленые кусочки мяса. — Сколько за картошку и три куска мяса? — хмуро бросил он. — Две пульки за порцию. Мясо отдельно. Всего восемь. Чеслав молча достал из кармана увесистый рожок, который заработал на Рижской, и ловко отщелкнул восемь тусклых довоенных патронов. Протянул человеку-жабе. Торгаш небрежно вытер ладонь о жирный фартук, сгрёб валюту и закинул её куда-то в ящик под витрину.А дальше этот боров провернул свой кулинарный трюк с поразительной для такого жирного тела проворностью. Левой рукой он выхватил скомканный газетный кулёк, а правой, вооружившись лопаткой, принялся подкидывать и ловить летящие ломтики картофеля. Один, два, три, четыре… Он будто жонглировал горячей едой, пока не наполнил эту импровизированную посуду до краёв. Чеслав, как заворожённый, наблюдал за молниеносными движениями торговца. Тот в секунду срезал острым ножом три куска вяленой свинины, на лету поймал их жёлтоватым полиэтиленовым пакетом и протянул покупателю. Как ни крути, а жаба эта была чертовски ловкой. Чеслав коротко кивнул и зашагал прочь, держа курс на переход. Вяленое мясо удачно легло в боковой карман рюкзака, а картошку он принялся уничтожать прямо на ходу. Первый же ломтик, утопающий в свином сале — горячий, с лопающейся на зубах золотистой корочкой — коснулся языка. Чеслав почти физически ощутил, как в желудке, где последние двое суток ныла и сжималась пустая темнота, начало робко разливаться живое тепло. Вкус был грубым, примитивным, сдобренным лишь крупной солью, но сейчас он показался Седому вершиной кулинарного искусства. Ещё кусок. И ещё. Кипящее масло обжигало обветренные губы, пахло гарным дымом, но ЧК было плевать. Он жадно жевал, чувствуя, как хрустящая корка сменяется мягкой, рассыпчатой мякотью, а серая соль оседает на корне языка горьковатым послевкусием. Картошка кончилась слишком быстро. Чеслав машинально сунул пальцы в кулёк и нащупал пустоту. Пропитанная жиром серая газетная бумага безвольно смялась в кулаке. На секунду в душе шевельнулась глупая, почти детская обида. Всё. Праздник окончен. Он зло сжал обрывок газеты и швырнул его в тёмный угол перегона. В животе наконец-то установилось сытое довольство. Чеслав вытер жирные пальцы о камуфляж штанины, привычно поправил лямку рюкзака и втянул носом воздух. Аромат жареной картошки уже растворился в спёртом станционном чаду. Он зашагал дальше. Межстанционный перегон встретил его удушливой теснотой. Потолок здесь провисал, с него грязными гроздьями свисали спутанные плети чёрных кабелей, похожие на вывалившиеся кишки какого-то огромного, сдохшего прямо в тоннеле зверя. Нормальный свет тут кончался. Редкие аварийные лампы в железных сетках едва цедили тусклый, рубиновый свет, из-за чего стены казались вымазанными в свежей крови. Где-то в дренажных канавах монотонно, усыпляюще возились крысы.Впереди, из непроглядной глубины, донеслось далёкое, едва уловимое дыхание. Глухой шум быстро нарастал, превращаясь в тяжёлый, вибрирующий гул, который заставил задрожать сам гранит под ногами. Рельсы отозвались ритмичным, частым стуком — словно забился пульс у самого Метро. ЧК инстинктивно вжался спиной в холодную стену. Через секунду из темноты вынырнула тяжёлая железная дрезина на колёсах, наотмашь прорубая сырой мрак ослепительным, бьющим в лицо пучком белого прожектора. Станковый «Утёс» — двенадцать и семь миллиметров чистого калибра — хищно торчал из-за баррикады из мешков с песком, сваленных прямо на платформе. За ними угадывались силуэты двоих ганзейцев. Третий замер на корме у рычагов дизеля, лениво управляя машиной. Один из пулемётчиков мазнул по Седому коротким, равнодушным взглядом. Патрульные о чём-то весело трепались, их голоса рваными кусками летели сквозь глухой надрывный рёв мотора. Сквозь грохот колёс донеслось: «…а он ему, бля, говорит — ты мне паспорт, сука, покажи!». Другой зашёлся раскатистым, сытым хохотом. Этот смех, многократно усиленный бетонной трубой, бешено заметался по тоннелю, забиваясь в глубокие щели между тюбингами, пока его окончательно не сожрала вечно голодная тьма. Дрезина с тяжёлым лязгом пронеслась мимо, даже не притормозив. ЧК молча проводил её взглядом и зашагал дальше по шпалам. И тут сзади, со стороны Проспекта Мира, перегон разорвал истошный, звериный ор: — Лови его! Это он, сука! Назад, сдавай назад! Чеслав резко, на одном рефлексе крутанулся на пятках. Тьму позади него мгновенно распороли сразу несколько мощных галогеновых лучей. Один из них наотмашь полоснул Седого прямо по живому левому глазу. Белая вспышка ослепила, заставив на секунду потерять ориентацию. Световые пятна бешено заплясали по стенам, выхватывая из векового мрака то ржавый костыль в шпале, то хлопья серой пыли, то сочащийся грунтовой водой стык бетона. Кто-то орал, срывая глотку, кто-то тяжело, подкованно топал. Плотный, нарастающий топот десятка ног покатился по тоннелю, сливаясь в единый, удушливый гул погони. — Стоять, падла! Стрелять буду! Дрезина впереди среагировала мгновенно. Железные колодки намертво зажали колёса, и те с истошным, предсмертным визгом прошлись по рельсам. Звук был такой, словно ржавой наждачкой полоснули прямо по обнажённым нервам в ушах. Металл высек снопы грязно-жёлтых искр. Секундная пауза — и дизельный движок надрывно, захлёбываясь солярным дымом, взревел на заднем ходе. Железная махина с «Утёсом» на борту, рыча и набирая обороты, покатилась обратно, зажимая Чеслава в капкан. Бешеное эхо покатилось по перегону, накладываясь само на себя, пока весь тоннель не превратился в сплошной, оглушительный ад, от которого, казалось, начал крошиться старый советский бетон. Чеслав помчался, не видя, куда, — просто рванул вперёд, прочь от слепящих галогеновых лучей, от топота и от этого противного, визгливого лая, который катился по тоннелю за его спиной. Перегон за спиной захлебнулся сухим, коротким стрекотом — патрульные открыли огонь на поражение. Очередь должна была прижать его, напугать, сломать. Первая пуля с голодным свистом прорезала воздух у самого уха. Вторая срикошетила от рельса. Третья с глухим чавканьем вонзилась в бетонный тюбинг в каком-то сантиметре от его лица. Седого обдало фонтанчиком каменного крошева и едкой вековой пыли, зашуршавшей по полу. ЧК диким вывертом отпрыгнул в сторону, разрывая линию огня. Мельком, через плечо, живой глаз уловил страшное: дрезина позади не просто сдавала назад — она летела на полной скорости. Патрульные шли на таран, намереваясь просто размазать чужака по путевой стене. Чеслав рыбьим движением нырнул в узкую нишу за техническим выступом, намертво прижавшись спиной к ледяному, влажному бетону. Дыхание мгновенно сорвалось. В груди, прямо в повреждённом лёгком, ядовито загорелось, будто вместо кислорода он заглотнул пригоршню раскалённого ядерного песка. Сердце сумасшедшим поршнем долбило где-то в самом горле, пульс оглушительно бил в виски, в затылок, отдавался в зубах. Он попытался сделать глубокий вдох, но не смог — правое плечо вдруг обмякло, наливаясь мертвенным, чужим онемением. Сначала Чеслав не понял, что произошло. Просто почувствовал, как в мышцы резко налили жидкого свинца, лишая руку сил. Посмотрел вниз. По рукаву куртки, пропитывая плотную ткань, уже ползло тяжёлое, тёмное пятно. Густая кровь быстро заливала ладонь, пачкая пальцы. И тут адреналин чистым, концентрированным ядом ударил изнутри в череп. Страха не было. Мир вокруг мгновенно обрёл звенящую, хирургическую резкость: звуки стали громче, аварийные огни — ядовито-красными. Глубоко под рёбрами, вытесняя боль, разлилась ледяная, абсолютная звериная собранность. Организм, привыкший воевать, сам переключился в режим выживания. Чеслав до хруста сжал челюсти. Прижал раненое плечо левой рукой, а правой, преодолевая слабость, выдрал из кобуры безотказный ТТ. Горячая юшка уже залила пальцы, и вороненая сталь рукояти предательски, склизко проскальзывала в ладони. Он посмотрел на тусклый силуэт пистолета, и в сознании, сквозь плотный гул погони, мазнула трезвая, убийственная мысль: «Что я сделаю с этой пукалкой против пулемёта и автоматов? Ничего». Но тут же, перебивая рассудок, в ушах набатом вспыхнул сухой, безжалостный голос покойного отца — вектор, по которому Чеслав жил все свои двадцать семь лет: «Слабые всегда умирают, Чеслав. Всегда». Значит, оставалось только одно — попытаться. Он не был слабым. Его вела цель, там, на ВДНХ, его ждал ангел, и подыхать в этой грязной бетонной кишке Седой не собирался. Шаги приближались быстро, уверенно. ЧК хладнокровно контролировал дистанцию. Лучи фонарей уже рыскали по бетону совсем близко, выхватывая тени и старые потеки на стенах. Он выстрелил. В замкнутом перегоне звук ударил по ушам, как кувалда по стальному листу. Оглушительное эхо покатилось по трубе тоннеля, закладывая перепонки. Чеслав нажал на спуск дважды, целясь хладнокровно, точно в центр световых пятен. Один из лучей резко дёрнулся в сторону, кто-то матерно выругался. Но дрезина уже подкатила вплотную, перекрывая единственный выход из ниши и лишая его пространства для маневра. Мысли Чеслава работали на пределе, мгновенно просчитывая и отметая паршивые варианты. Бежать назад под стволы — глупо. Оставаться на месте — обнаружат через секунду. Отстреливаться до последнего патрона, а потом встречать их с ножом — единственный рабочий расклад. Внутри вскипела ярость от того, что ситуация вышла из-под контроля. Весь его план летел к чертям из-за двух станционных алкашей. Проклятый Д6 ничему его не научил. Платформа заняла собой всё пространство. Одна из фигур легко спрыгнула на шпалы. Серая пятнистая форма, кобура на поясе, автомат на груди — обычный боец охраны Ганзы. Чеслав попытался переложить ТТ в левую, здоровую руку, но не успел — правое плечо окончательно отказало, пуля задела нервный узел, и пальцы просто разжались. Пистолет с металлическим лязгом сорвался на рельсы. Охранник рефлекторно отшатнулся, но, оценив состояние безоружного ЧК, лишь мерзко оскалился. Стрелять в ответ он не стал — Ганзе явно нужен был живой язык. Шагнув ближе, боец коротким, профессиональным движением впечатал пластиковый приклад автомата ровно в висок Седого.Свет погас мгновенно. Чеслав рухнул на колени, а затем повалился на грязный гранит. Чужие голоса превратились в один далёкий, смазанный шум. — Вяжи его, шустро! — Карманы проверь! Пожитки забирай! Кто-то с силой пнул его под рёбра. Боль не пришла — Чеслав ощутил лишь тупой толчок, отозвавшийся в голове новой пульсирующей волной. Там, внутри нарастающей темноты, вдруг проступило бледное, фарфоровое лицо Кати. Её чистые голубые глаза смотрели на него из пустоты, медленно, безвозвратно угасая. Чеслав услышал её голос — не конкретные фразы, а сам его звук, тихий и чистый, который разом заглушил всю ганзейскую брань вокруг. «Прости», — успел подумать он, прежде чем окончательно провалиться в бездну.