Глава 2. Часть 16. Ходячий труп

Сознание возвращалось фрагментарно. Осколки реальности накладывались друг на друга медленно, плавно, как сгущается сырой туман в заброшенном тоннеле. Первыми ожили звуки. Ровный, с металлическим надрывом гул мотора — словно хриплое дыхание старого подземного мутанта. Ритмичный, усыпляющий стук колёс о стыки рельсов. Чеслав быстро сообразил: его везут на той самой дрезине. К грохоту железа добавились голоса, которые сознание с трудом отделяло от общего фона. — …на ровном месте, понимаешь? — гнусавый, хриплый голос резанул слух. Чеслав мгновенно узнал его. Именно эта тварь не дала ему выспаться в палатке. Но теперь алкаш скулил иначе — без утренней пьяной бравады, с обиженной, жалкой хрипотцой человека, которому только что основательно перекроили физиономию. — Иду я из бара, никого не трогаю, — врал гнусавый, — а мне навстречу этот амбал. Со своей братвой, походу. Этот-то сам, видали, какой здоровый, а те двое с ним — ещё здоровее. — Двое? — лениво переспросил кто-то другой, с низким, спокойным голосом ганзейского конвойного. — Ну да! Какие-то… чертилы мутные. Я ж говорю, крысёныш он. Один на один хрен бы он на меня вышел! Послышался мерзкий, влажный харчок. Что-то тёплое и липкое шлёпнулось прямо на брезентовый мешок, в который была замотана голова Чеслава. Слюна пропитала ткань с противным, влажным звуком. Седой даже не дрогнулся. Где-то глубоко внутри, под слоем свинцовой усталости и боли, включилась привычная тактическая рационализация. Она просочилась в кровь, как морозный воздух с поверхности. Эмоции выключились. Остались только голые факты и чёткое, холодное обещание самому себе: этот гнусавый труп больше никуда не пойдёт, как только у Чеслава освободятся руки. — А чё мы только его одного приняли-то? — подал голос третий, судя по всему, водитель дрезины. — Потому что остальные сбежали, как шавки! Ссыкло! — гнусавый сорвался на визг, и его голос дрогнул, как перетянутая гитарная струна. — Своих бросили и ушли в темноту. Да и тебе ли не похрен?! Чеслав уловил эту фальшь. Алкаш паниковал. Ему было до смерти страшно, что ганзейские патрульные прямо сейчас поймают его на дешёвом вранье. Жёсткий и холодный настил дрезины вибрировал, передавая телу каждый стык путей. Голова гудела, разбитый висок саднил, и эта боль пульсировала синхронно со стуком колёс. Кожу пощипывало, как после долгого онемения, но внутри, под рёбрами, странно разлилась чужая, почти противоестественная бодрость. Словно он проспал неделю. Седой просканировал тело: он чувствовал каждую мышцу, каждую кость, и — вопреки логике — они снова подчинялись командам мозга. Перебитый нерв в плече оживал. «Катя…» — мелькнула догадка. Её дар дотянулся до него через километры тоннелей, запуская регенерацию. — Вован, ты бы приложил чего к носу, — подал голос третий патрульный, молодой и слащавый. В его ленивом тоне сквозило откровенное удовольствие от чужой беды. — А то ты совсем распух, на синюшную тыкву похож. — Приложу, — огрызнулся гнусавый Вован. — Сначала бабки с этой падали вытрясем, тогда и приложу. В его словах послышалось больное, садистское предвкушение. Чеслав не успел просчитать риски — армейский ботинок Вована с ходу врезался ему в правое плечо. Точно туда, где до этого прошила тело пуля. Чеслав сцепил зубы с такой силой, что эмаль затрещала. Боль взорвалась резким толчком, ударила по позвоночнику и горячей волной покатилась до самых кончиков пальцев, заставив их судорожно сжаться. Седой заставил себя окаменеть. Выдать себя сейчас, показать, что он в сознании и чувствует боль, означало потерять эффект внезапности. Он остался лежать неподвижным мешком мяса. — Э, ты хорош там! Перебарщиваешь, — прикрикнул молодой конвойный, его голос скакнул на полтона вверх. — С дохляка мы бабки тянуть будем, что ли? Кончай его пинать. Доски платформы скрипнули под чужим весом. Судя по шуршанию одежды, Вован нехотя, с обиженным сопением отвалился назад и плюхнулся на деревянную скамью. Чеслав аккуратно, через нос, перевёл дыхание. Сердце постепенно замедляло свой сумасшедший бег. Нужно было дождаться, пока конвой окончательно расслабится, чтобы трезво оценить обстановку и спланировать удар. Чеслав мысленно ощупал себя, не шевелясь. Руки за спиной, стянуты пластиком. Жёсткие строительные хомуты намертво въелись в запястья у самой поясницы. На голове — плотный мешок, который будто достали из пристанционной помойки. Чеслав невольно скривился. С каждым вдохом в лёгкие забивался этот смрад, оседая на языке горьким, мыльным привкусом. — Слышь, Вов, а он не очухался там? — спросил молодой. — А чё ему очухиваться? Его приложили знатно, — обиженно буркнул гнусавый. — Пойди сам проверь, если ссышь.Чеслав уловил скрип досок платформы. Кто-то грубо наклонился над ним, обдав запахом застарелого пота и дешёвого сивушного пойла. Чужая рука рванула край вонючей ткани вверх. К губам Чеслава с силой прижался круглый, влажный металл. Ствол пистолета. В горле мгновенно пересохло, очень захотелось сглотнуть, но ЧК сдержался. Пальцы конвойного легли ему на сонную артерию. Надавили, отпустили. Снова надавили. Чеслав замер, контролируя каждый удар сердца, удерживая ровный, редкий пульс спящего человека. Через секунду железо убрали от лица. — Живой. Дышит ровно, — резюмировал молодой уже сверху. — Вот и отлично, дотянет. Тяжёлые шаги отступили назад к дизелю. ЧК продолжал лежать неподвижно, фиксируя информацию. Расклад сил прояснился. Их было трое. Первый — Вован. Гнусавый ублюдок со сломанным носом и явными садистскими наклонностями. Живой труп, Чеслав уже вынес ему приговор. Второй — молодой, слащавый. Жадный до чужих денег, но трусливый, неопытный. И третий — водитель дрезины. Самый тихий, молча сидит у рычагов и контролирует дорогу. Чеслав прикрыл веки под мешком. В голове выстроился сухой тактический расчет: точного маршрута он не знал, но количество конвоиров зафиксировал. Причина их действий — банальная, мелкая месть за разбитую рожу. Раз так, убивать на месте его не станут, Ганзе захотят продать живым. Амплуа полутрупа играло ему на руку. Нужно просто играть эту роль до конца: дождаться остановки, пока его снимут с платформы, пока кто-то развяжет руки или хотя бы ослабит пластиковые хомуты. Время работало на него. Надо ждать.Чеслав не пошевелился, даже когда дрезина с металлическим визгом затормозила. Дизель переключился на холостые обороты, продолжая урчать в темноте. Кто-то спрыгнул на бетон перегона, зашаркал сапогами. Двое, судя по звукам. Третий остался у рычагов. — Будите спящую красавицу. Чеслава грубо рванули вверх, поднимая под мышки. Ноги поначалу подкосились, но подошвы берцев нащупали опору, и конвойные ослабили хватку. Вонючий мешок сдёрнули одним резким движением. Свет сразу ударил по глазам. ЧК зажмурился от резкой вспышки, затем сквозь щёлочку века прищурился, заставляя зрение адаптироваться. Перед его лицом всплыла физиономия Вована. На плывущей, опухшей харе сразу бросалось в глаза огромное белое пятно — кусок какой-то ветоши вместо повязки на носу, намертво, крест-накрест перемотанный синей изолентой. Два покрасневших мутных глаза Вована источали тупое самодовольство. Кривая чёрно-жёлтая улыбка гнилых зубов завершала этот парад мерзости. — Я тебе говорил, что ты пожалеешь, сука! — выплюнул гнусавый. Чеслав хотел ответить, но жесткий удар коленом под дых оборвал мысли на взлете. Он согнулся пополам, с хрипом выбивая из легких остатки воздуха, и зашелся сухим, надрывным кашлем. В груди ядовито зажгло, перед глазами поплыли жирные красные круги. Вован довольно осклабился, отступил на шаг и показушно набрал в рот побольше слюны, явно собираясь повторить свой трюк. Еще одного харчка в лицо Чеслав терпеть не стал. На одном рефлексе он качнулся назад, резко разогнулся и с размаху впечатал собственный лоб точно в синюю изоленту на переломанном носу ублюдка. Вован истошно взвыл. Схватившись за лицо, он зашатался и едва не загремел со шпал. Свежая кровь мгновенно пропитала ветошь под изолентой и щедро закапала на бетон перегона. Картина была знакомой, почти родной. Будто молния дважды ударила в одну и ту же цель. И Чеслав засмеялся. Громко, безумно, пугая конвойных. Этот смех не имел ничего общего с весельем — он вырвался изнутри, как сжатый воздух из пробитого баллона. Это был сухой, ядовитый смех загнанного в угол человека, у которого вместо паники и страха перед неизвестностью осталась лишь пустая решимость. Из всех эмоций в нем выжил только этот горький подземный оскал. Он хохотал, чувствуя, как с каждым выдохом в груди отпускает тяжесть, а мир вокруг сужается до размеров одной конкретной задачи — выживать и убивать. — Да он совсем ебанулся… Держите его, пацаны! — панически заорал Вован, отпрянув на безопасное расстояние. — Я тебе, тварь, устрою! Ты у меня ползать будешь, кровью ссать! Он бы исходил визгом и дальше, но хлынувшая из носа кровь залила ему рот, превращая угрозы в невнятное, жалкое бульканье. Чеслав больше не брыкался. Конвойные жестко перехватили его под мышки, вздернули и поволокли прочь от дрезины. Ноги тяжело волочились по шершавому граниту, издавая монотонный, шуршащий звук. Седому стало жалко армейскую обувь. Даже в таком положении штурмовой опыт взял свое: он слегка подгибал стопы, чтобы о бетон терлась толстая резина подошвы, а не кожа голенища. Берег снаряжение. Каждая мелочь была на счету. Они продирались сквозь нутро какой-то станции. Серые, облупившиеся стены служебных ходков, низкие кабельные потолки, чахлые лампы через каждые десять метров. Запах здесь стоял удушливый: дешёвый табак, прелая капуста, немытые тела и креозот. Это были технические задворки станции, но жизнь здесь кипела бандитская, малина на марше. Повсюду на ящиках и тюках сидели люди характерного уголовного пошиба. У многих на рукавах чернели грязные повязки, у некоторых на куртках угадывались самодельные нашивки. Чеслав цепко фиксировал колорит местных: один, длиннорукий и тощий, лениво точил свинорез о брусок, заставляя лезвие хищно ловить свет лампы. Рядом на куче тряпья дымил самокруткой жирный боров с рябым, исполосованным шрамами лицом, провожая Чеслава мутным, оценивающим взглядом. У стены, засунув руки в карманы засаленных треников, грел уши бледный пацанёнок с наливающимся фингалом под глазом. «Братья-славяне», — сообразил ЧК. Слышал про эту шоблу. Одна из двух группировок, державших «Китай-город». Наглые, жестокие рэкетиры, поднявшиеся на торговле шмотьём, палёным шилом и чужими жизнями. Чеслав попытался поймать чей-то взгляд, но блатные не смотрели ему в глаза. Они разглядывали его без злости, без страха, без лишнего любопытства — так мясники на бойне смотрят на пригнанную скотину. Прикидывают вес, качество шкуры, прикидывают, сколько патронов отвалят за тушу. Поняв это, Седой перестал искать зрительный контакт. Он переключился на тактическую топографию: где лежат стволы, кто сидит ближе к сбойкам, сколько шагов от поворота. В голове шёл привычный штурмовой расчёт, чертилась карта. Вован плёлся сзади, держась на безопасной дистанции. Пробитый во второй раз нос заставил его уважать Седого — теперь гнусавый косился на него как на опасного, недобитого зверя, который лишь притворяется дохлым. Чеслав по максимуму изображал овоща, обвиснув на руках конвоиров лишним центнером мышц, отчего те тихо матерились. Обида под дых до сих пор давала о себе знать — каждый вдох давался со свистом, словно в лёгкие забился битый завальный кирпич. Его доволокли до тупика и небрежно швырнули на бетон. Чеслав успел сгруппироваться в падении: в последний момент подогнул корпус и подставил локоть здоровой руки, уберегая простреленное плечо. Удар о гранит путевого пола выбил из него глухой хрип, отозвавшись тупой болью в позвоночнике и затылке. За спиной сочным лязгом захлопнулась железная решётка. Засов встал на место, капкан захлопнулся. Не двигаясь, Чеслав пролежал так ещё несколько минут, слушая, как удаляются шаги конвоиров. Пульс в висках постепенно выравнивался. Он глубоко вдохнул, сдержал кашель и медленно перекатился на бок. Упёрся коленями в гранит. Встать без помощи рук, связанных за спиной, оказалось той ещё задачей — тело раскачивалось в темноте, теряя баланс. Наконец, оперевшись плечом о путевую стену, Седой выпрямился. Каменная поверхность тут же начала жадно забирать остатки тепла сквозь куртку. Камера напоминала бетонный склеп. Вокруг — растрескавшиеся серые стены в тёмных разводах сырости, низкий потолок и одинокая, покрытая слоем копоти лампа накаливания. Её чахлый, жёлтый свет едва добивал до углов, где тускло поблёскивало ржавое железное ведро. О том, чем именно был замызган пол этой одиночки, Чеславу думать не хотелось. — Очухался, надо же, — донёсся тихий, прокуренный голос из глубины коридора. Чеслав поднял голову. Из камеры напротив, отделённой такой же железной решёткой, на него смотрела женщина. Лет тридцати. Тёмные, дешёвые волосы с отросшими на два пальца чёрными корнями. Лицо бледное, изнеженное для Метро, с глубокими тенями у глаз, но без единого следа от побоев. Короткая кожаная юбка, стрелки на рваных колготках, куртка нараспашку. Шлюха, сразу определил Седой. Причём не из лагерных пленниц, а из местных, гастролирующих по притонам Китай-города. Её одиночка выглядела куда богаче: полноценная железная койка с матрасом, рукомойник у стены и колченогая тумбочка, на которой высилась жестяная кружка и сиротливо лежала какая-то книга. Женщина сидела на одеяле, по-турецки скрестив ноги, и лениво разглядывала нового соседа. В её глазах не было ни сочувствия, ни страха — лишь скука человека, который привык каждый день видеть, как мимо него проносят чужие изломанные жизни. Чеслав не отводил взгляда, давя мёртвым стеклянным глазом. Она выдержала эту дуэль всего пару секунд, после чего демонстративно отвернулась. Неторопливо достала из-за спины мятую самокрутку, зажала в губах и с третьей попытки чиркнула спичкой о коробок. Сизый махорочный дым лениво потянулся вверх, к закопчённой лампе, заполняя коридор горьковатым, въедливым запахом. Женщина опустила глаза на книгу, лежавшую на коленях. ЧК молча наблюдал за её напускным спокойствием, за тем, как она демонстративно перелистывает жёлтую страницу, делая вид, что соседа за решёткой не существует. В подвале повисла странная тишина. Густая, почти домашняя. Словно они оказались в самом захудалом привокзальном отеле, где постояльцы давно привыкли не жаловаться на паршивый сервис. Чеслав аккуратно сполз по стене и сел, вытянув затёкшие ноги на бетон. Живой глаз принялся методично сканировать решётку. Толстые, наспех сваренные железные прутья. Старые петли слегка расшатались в гнёздах — то ли время сделало своё дело, то ли кто-то до него уже пытался рвать эти двери с мясом. Решётка была грубой, топорной работы, совсем не похожая на аккуратные гермозатворы в лаборатории отца. Чахлый свет падал на железные прутья по косой, отбрасывая на пол длинные чёрные тени. Эти параллельные полосы визуально дробили и без того крошечную камеру, делая её удушливой. В глубине сознания шевельнулась мысль, которую Чеслав до последнего гнал прочь, но которая уже настойчиво стучалась в череп: «Сколько у меня осталось времени, пока Катя ещё дышит?»