Глава 3. Часть 2. Тик-так

Резко откинув брезентовый полог, Чеслав шагнул внутрь палаты. Катя уже спала. На тумбочке у изголовья сиротливо стояла эмалированная миска с недоеденным супом. Лампа-коптилка отбрасывала дрожащие тени на её туго забинтованную голову. Девушка выглядела как фарфоровая кукла, которую забыли на поле боя. Чеслав опустился на табурет рядом с койкой, баюкая Катину ладонь в своей руке. Пустая глазница под черной повязкой пульсировала злой болью. Чёрная, слепая ярость, сорвавшаяся с цепи в коридоре, постепенно уступала место тактике. Мысли потекли ровно, как лезвие скальпеля. Ей нельзя перемещаться. Любая тряска на дрезине — и швы разойдутся. Любой сквозняк в заброшенном перегоне — и новое воспаление убьет её за сутки. Выставить их сейчас за гермоворота означало подписать девчонке смертный приговор. Переведя взгляд на свои сбитые кулаки, Корбут увидел вздувшиеся багровые ссадины. Физическая боль окончательно вернула ему контроль. Решение сформировалось само, жёсткое и монолитное, как бетонный пилон. Если их здесь не рады видеть, значит, эта станция сменит хозяина. Бежать дальше некуда. Единственный способ сохранить её жизнь — подмять ВДНХ под себя. Действовать нужно было на опережение, ломая чужие планы до того, как Сухой отдаст приказ дозорным. Вырезать верхушку заставы, забаррикадировать подступы к лазарету, поставить на входах своих людей. Превратить этот радиус в личную, неприступную крепость. Часы пустили свой ход, и первый надрез на теле ВДНХ он сделает сам. Рука непроизвольно скользнула к поясу, где под курткой висел нож. Пальцы сжали рукоять и замерли. Холодный расчёт сделал новый виток. Один против всей заставы — периметр долго не удержать. Нужны люди, профессионалы. Свои. В голове сразу всплыли образы Сергея и остальных сторонников. Тех, кто не забыл лагерь и ждал условного сигнала. Тех, кто сейчас оставался за пределами этой сытой станционной резервации. Значит, надо звать. Стараясь не скрипеть подошвами берцев по полу, Корбут поднялся. Подошёл к вещмешку в углу палаты, запустил руку глубоко под сменное тряпье и нашарил ледяной кусок металла. Армейская рация, снятая с трупа на «Трубной». Чекисты использовали хорошую, модифицированную спецсвязь. Никаких маркировок на корпусе не было, но Корбут знал её возможности. Аккуратно вытащив прибор, он зажал его под мышкой. Чеслав бросил последний взгляд на койку. Катя тихо вздохнула во сне, не подозревая, что прямо сейчас он запускает вокруг неё бойню. Ей и не нужно было знать — пока рано. Он сам всё скажет позже, и она поймет. Это делалось только ради неё. Бесшумно выскользнув из палаты, Седой растворился в темноте коридоров. Требовалось отыскать глухой, пустой ходок, чтобы поймать нужную частоту и вызвать отряд. Пустующая кладовка сразу за лазаретом подошла идеально: глухой бетонный мешок без вентиляционных отдушин, скрытый от патрулей и изолированный от станционных наводок. Чеслав зашёл, прикрыл дверь и опустился на корточки в углу. Щёлкнул тумблер. Блёклый зелёный диод мигнул и загорелся ровным светом. Помедлив, Корбут нацепил оголовье гарнитуры, плотно прижав амбушюр к левому уху. Пальцы легли на ребристый металлический верньер настройки. Он крутанул ручку — в динамике сухим треском отозвалась пустая статика. Белый шум эфира шелестел ровно и глухо. Требовалось поймать ту самую резервную частоту спецсвязи, которую они утвердили как аварийную еще до разгрома Берилага. Чеслав двигал ручку по миллиметру, ловя микронные зазоры между диапазонами. На одной волне прорвался далекий бубнеж ганзейского диспетчера, на другой — сквозь треск долетела матерная ругань путейцев из ближнего штрека. Корбут упрямо уводил настройку дальше, в мёртвые, заброшенные диапазоны. Наконец, на нужной отметке хаотичный треск оборвался. Его сменил плотный, чистый гул свободной волны. Наводки пропали. Канал был открыт. Чеслав замер, удерживая палец в миллиметре от тангенты. Внутри шевельнулась глухая, злая неуверенность. Прошло слишком много времени с тех пор, как их ячейка ушла на дно. После «Подбельского» Корбут понятия не имел, сколько людей осталось на плаву, сколько не переметнулось к чекистам и добьет ли вообще сигнал трофейной рации сквозь многотонные фильтры и ржавые чугунные тюбинги до их опорных пунктов. Он бросал слепой вызов в темноту, не зная, ответит ли хоть кто-то. Но выбора не оставалось. Если придется пустить кровь этой благополучной заставе, у него за спиной должны стоять стволы. Седой до боли сжал тангенту. Прижав микрофон к самым губам, он заговорил — низко, ровно, чеканя слова. Смертельный приказ требовалось замаскировать под обычную купеческую сводку. Назвать место так, чтобы случайный перехват зафиксировал лишь бытовую чепуху, а свои — четкий маркер цели. — Десятый, я Ноль-Первый, — тихо произнес он в микрофон. — Срочная информация по закупкам. Торговая точка на севере закрывается, хозяева расторгают договор. Повторяю: грибной чай прокис, свинина испортилась. Поставка отменяется. Снимайте бригаду и выдвигайтесь на точку в пять часов двадцатого. Повторяю для бухгалтерии: в пять часов двадцатого. Инструмент брать по максимуму. Как поняли? Он не стал ждать ответа. Быстро переключив тумблер на панели прибора, Чеслав пустил записанную фразу на автоматический повтор в эфир. Теперь рация раз в три минуты будет выплевывать эти слова на частоте, пока батарея не сдохнет. Щелкнув фиксатором, он убрал прибор. Блеклый зеленый диод на трофейном корпусе погас, мгновенно вернув кладовку в глухую темноту. Для любого соглядатая Красной Линии или радиста Ганзы этот перехват остался бы пустым шумом. Мало ли челноков ежедневно проклинают сорванные сделки. «Грибной чай прокис, свинина испортилась» — банальный убыток на северной окраине. Чужак лениво крутанул бы верньер дальше, даже не задумавшись, почему купец назначает встречу на странное время. Но для тех, кто знал Чеслава комендантом, шифр оборачивался зеркально. Это был приговор. ВДНХ пала в его глазах. Станция стала врагом. Мирный план сорван, компромиссов больше нет, и хозяева этой резервации сами подписали себе приговор. Корбут посидел в темноте еще несколько секунд, заставляя дыхание выровняться. Скула под черной тканью больше не дергалась. Он сделал то, что должен был. Остальное зависело от исполнителей на той стороне линии. Нащупав за пазухой корпус рации, он бесшумно поднялся с корточек и скользнул к двери. За порогом кладовки его встретила привычная тишина. Но теперь она перестала быть пустой. Она налилась ожиданием штурма. Двигаясь к лазарету, Чеслав замер у поворота. Навстречу ему, сквозь багровые сумерки коридора, шагнул Сухой. Он стоял у самого входа в лазарет, скрестив руки на груди. Тяжёлый кровавый свет ложился на его лицо уродливыми тенями, подчеркивая глубокие морщины у рта. Внутри у Седого все сжалось. Рация за пазухой показалась раскаленной плитой. Неужели засекли? Он был не готов к бою здесь и сейчас. Голубой глаз сузился, пальцы под курткой медленно поползли к рукояти пистолета, нащупывая холодный металл. — Николай тебе уже поведал, — произнес Сухой, и хрип гулко отрикошетил от бетонных сводов. — Я не буду делать вид, что удивлен. Ты умеешь слушать, Седой. И зубы заговаривать умеешь. Но я тоже не вчера родился. Сухой сделал полшага вперед, перекрывая плечами проход к Катиной палате. Багровый блик мазнул по его седым усам. — Думал, я не узнаю, кого пригрел? — старик заговорил тише, — Комендант Берилага. Мясник с Лубянки. Мне передали о тебе подробный рапорт. Ты ведь там был, Корбут. В Д6. Принимал участие в штурме бункера. У Сухого за спиной в темноте платформы угадывались силуэты двух дозорных с автоматами. — Мне плевать, что ты не поделил со своими чекистами, — Сухой навис над ним и обдал запахом махорочного дыма. — Но мой сын… Тело Артема так и не нашли в тех завалах. Ты ведь причастен к этому, тварь?! Ты его там оставил? В голове на секунду возник стопор. Артём? Какой, к черту, Артём? В памяти Корбута штурм Д6 остался мешаниной из копоти, разорванных тел и его личного просчёта. Лица подопытных и врагов никогда не задерживались в его сознании. Но когда до него наконец дошло, чей именно сын там был, кожа на затылке Чеслава неестественно стянулась. Внутри шевельнулась настоящая, паническая тревога. Сухой пришел мстить. И если сейчас начнется стрельба, Катю расстреляют прямо через брезентовый полог палаты. Вдруг Чеслав почувствовал, как сквозь плотную ткань рубахи прямо в ребра толкнулась короткая, едва ощутимая вибрация. Рация за пазухой ожила. Один короткий импульс, за ним второй. Ответ. Перехват сработал, Сергей принял сигнал и уже разворачивал штурмовые группы. Еще не все было потеряно. Механизм запущен, оставалось лишь потянуть время. Сыграть роль загнанного в угол доходяги, готового торговаться. Лихорадочно перестраивая схему в голове, Чеслав медленно убрал руку от кобуры. Лицо его расслабилось, принимая выражение покорной, усталой безысходности. — Я не умею просить, Сан Лексеич, — сорванным голосом произнес Седой, глядя Сухому прямо в глаза. — Но я умею слушать. Что вы предлагаете? Старик тяжело вздохнул, его ладонь опустилась с закрытой кобуры на бедре. Очевидная слабость и готовность врага подчиниться немного сбили его наступательный пыл. — Я обещал Коле, что не пролью кровь в лазарете, — начальник ВДНХ навис над ним ещё ближе, чеканя каждое слово. — Чтобы до утра вас здесь не было. Забирай своего доктора и пацана этого. Дрезина будет на первом пути в четыре часа. Дам вам сорок минут, чтобы погрузиться и уйти в сторону Алексеевской. Если задержитесь хотя бы на минуту — мои ребята спустят курки. Больше я тебя предупреждать не стану. Старик круто развернулся и пошёл прочь, увлекая за собой тени дозорных. — Сухой, постой, — негромко, но веско бросил ему в спину Чеслав. Шаги на платформе оборвались. Сухой медленно повернулся, его тяжёлый взгляд из-под седых бровей так и пригвоздил Седого к месту. Дозорные за его спиной синхронно перехватили автоматы. Чеслав сделал полшага вперёд, лицо его мгновенно разгладилось, приняв выражение глубокой, усталой покорности. Сейчас он разыгрывал карту загнанного в угол, раздавленного бродяги. — Катя не доедет до Алексеевской, — глухо, почти умоляюще начал Чеслав. — Волынов только что швы обработал. Там гной, Александр Алексеич. Девчонка горит вся. Её если сейчас растрясти на дрезине — швы поползут, она в первом же перегоне кровью истечёт. Я не прошу отменять приказ. Я знаю, что виноват перед тобой. Дай нам время хотя бы до пяти утра. Дождёмся, пока жаропонижающее подействует, зафиксируем её как надо — и уйдём. Сами уйдём. Всего один час, Сухой. До пяти. Начальник станции молчал, вглядываясь в кривое от шрама лицо Седого. На платформе повисла удушливая тишина. Он взвешивал каждое слово, ища подвох, но перед ним стоял лишь одноглазый калека, трясущийся за жизнь своей девки. — В пять утра дрезину угонят на Рижскую, — отрезал Сухой, но в его голосе проступила минутная, едва заметная тень сомнения. — Ровно в четыре сорок мои люди придут к лазарету. Если вы не будете готовы к погрузке — пеняй на себя, Седой. Подыхать она будет в туннеле или от пули здесь — мне плевать. Сорок минут. И ни секундой больше. Старик круто развернулся и окончательно пошёл прочь, увлекая за собой тени дозорных. Чеслав остался стоять в темноте, провожая его взглядом. Покорность слетела с его лица, как дешёвый грим, обнажив холодный оскал. Кусок совести Сухого подарил ему драгоценные сорок минут. До пяти они, конечно, не дотянули, но теперь у них был люфт. Убедившись, что хвоста нет, Седой опустил руку к куртке, сквозь ткань которой всё ещё проступала короткая остаточная вибрация. Не показалось. Сигнал рации пробил бетонные перекрытия. Сергей принял код. Они уже близко. Быстро вернувшись в кладовку, он прикрыл за собой дверь. Включил питание, зелёный диод снова мазнул по серым стенам. Чеслав нацепил гарнитуру, прижав к уху. На частоте по-прежнему шелестела пустая, глухая статика. Понимая, что Сергей мог выдать ответный импульс вслепую, Корбут зажал тангенту и выдал в микрофон короткий технический запрос, сохраняя купеческую легенду: — Десятый, я Ноль-Первый. Проверка связи. Накладную получили? Как поняли, прием. Он отпустил кнопку. Эфир секунду пошипел, а затем динамик отозвался треском. Сквозь помехи прорвался сухой, искаженный голос Сергея: — Ноль-Первый, я Десятый. Накладную утвердили. Товар порченый, утилизируем на месте. Выезжаем на разгрузку. Будем ровно в пять. Как поняли? Приём. Чеслав сжал зубы. Маховик закрутился. Сергей понял маркеры: они готовы к жёсткой зачистке платформы. И главное — время. Сергей подтвердил прибытие ровно в пять часов. — Понял тебя, Десятый. Жду накладные. Конец связи, — отчеканил Чеслав и полностью вырубил питание прибора. Кладовка снова утонула во тьме. Седой стянул оголовье гарнитуры, лихорадочно сводя в уме цифры. Сухой выкатил ультиматум — уйти с заставы в четыре утра. Отряд Сергея прибудет в пять. Разрыв в один час. Если Чеслав подчинится Сухому и погрузит Катю на дрезину в четыре, путейцы вывезут их в перегон, позиции будут потеряны. Их просто перебьют вслепую в туннеле. Значит, выходить в четыре нельзя. Нужно упереться рогом здесь, в лазарете, и выиграть эти проклятые шестьдесят минут любой ценой. Бесшумно откинув брезентовый полог, Чеслав вернулся в палату. Катя не просыпалась, продолжая ровно дышать. В тусклых отсветах коридорной керосинки он без суеты проверил оружие. Выщелкнул магазин ПМ, проверил пальцем верхний патрон и дослал в патронник. Следом осмотрел оттаявший автомат. Вещмешок уложил методично, замотав рацию в сменное тряпьё, чтобы металл не звякнул. Закинув лямку на плечо, Чеслав вышел на платформу. ВДНХ замерла в ночи. Проходя мимо палаток, Седой ловил на себе выжидающие взгляды. Караульные у дренажных люков и челноки у костров, не скрываясь, косились на его чёрную повязку. Новости на заставе разлетались со скоростью сквозняка. Чеслав прятаться не стал. Вместо того чтобы натянуть капюшон ниже, он резким движением поправил воротник куртки, полностью открывая лицо, и на секунду зафиксировал свой единственный глаз на одном из караульных у пулеметного гнезда. Дозорный нахмурился, перехватил цевьё автомата, но выдержать ледяной напор не смог и тупо увёл глаза в стену. Удерживая чеканный шаг, Седой дошёл до конца перрона и откинул брезент жилой палатки, которую выделили Волынову и Антону. Их жилище было в самом торце платформы, прямо под старыми станционными часами. Стрелки показывали ровно три. Чеслав задержал холодный взгляд на секундной стрелке, которая с натужным щелчком дёргалась вперёд. Резко рванув верёвку, откинул брезент и шагнул внутрь. Палатка встретила его теснотой и удушливым запахом грибов. Чеслав скользнул взглядом по спящему Антону — парень сопел, приоткрыв рот, бесполезный в своём глухом покое. Зато Волынов вскинулся от первого же шороха шагов, уставившись на Чеслава трезвыми, понимающими глазами. Отлично. Этот не станет тратить драгоценные минуты на раскачку. — Подъём, — негромко приказал Чеслав. — Собирайтесь. Антон дёрнулся, заморгал и сразу сел на лежаке, испуганно прижимая к груди сломанный палец. Сон слетел с него мгновенно, уступив место привычному дурацкому любопытству. Он уставился на ЧК снизу вверх, рот уже приоткрылся для расспросов: — Седой, а что… уже пора? А Сухой что, неужели правда выгонит? А куда мы… — Антон, рот закрой и слушай, — грубо оборвал Чеслав сонного мальчишку. — На тебе снаряжение. Патроны, вода, бинты. Всё под завязку в вещмешок. Лишний хлам не тащи. И не шуми там. В лазарете через пять минут. Парень подавился следующим вопросом, торопливо кивнул и, долго зевнув, натянул куртку. Бросил короткое «понял» и юркнул за полог, стараясь лишний раз не отсвечивать перед Чеславом. Волынов медленно сел, уперев ладони в колени. Очки слегка съехали набок, но взгляд выцветших глаз за толстыми стёклами был трезвым. В нём не было вопросов. Только понимание. — Ты собираешься уходить, — глухо сказал Волынов. Чеслав промолчал, проверяя пальцами плотность повязки на пустой глазнице. Старик тяжело вздохнул, понимая, что прав. — И что ты задумал? Она не готова, Чеслав. Ей лежать надо. — Я знаю, поэтому ты либо со мной, либо остаёшься здесь, — отрезал Чеслав, не повышая голоса. — Решай. Волынов смотрел на него несколько секунд, затем потянулся к поясу, где под чистым халатом угадывался тяжёлый наган, и горько усмехнулся. — У меня здесь никого нет. Пойду с тобой, что уж тут… В жилище повисла тяжёлая тишина. Чеслав смотрел на доктора, но видел только слабую улыбку Кати и то, как её слабая рука лежала в его ладони. — Как скоро она встанет? — спросил Корбут, фокусируя взгляд на докторе. Волынов помолчал, слушая ночной гул платформы и подбирая ответ: — Минимум неделя. Если всё пойдёт хорошо. Но не меньше пяти дней, Чеслав, не меньше… Корбут коротко выдохнул носом. Пять дней. Какая к чёрту неделя, если у них нет даже шестидесяти минут. Пять дней эта станция будет принадлежать ему. И Чеслав больше не допустит досадных ошибок. Катя будет рядом с ним. Всё время. Развернулся, плечом толкнул брезент и вышел на тускло освещённую платформу ВДНХ. У входа в лазарет его нагнали. Антон шёл первым, сутулясь под весом набитого вещмешка, из которого сиротливо торчало горлышко стеклянной бутыли с марганцовкой. Волынов семенил следом, придерживая рукой карман халата, где глухо побрякивал наган. — Чеслав, постой, — старик перехватил его за локоть прямо у брезентового полога лазарета и приблизился к уху. — Я думал по дороге… Это безумие. Сухой — не зверь. С ним можно говорить. Объяснить про Катю, прооперированную, про швы. Это можно решить иначе, Чеслав! Без крови. Корбут медленно развернулся. Живой глаз сузился, превратившись в ледяную щель. Лицо надломилось кривой, злой ухмылкой шрама. — Иначе? — ЧК не повысил голоса, но старик невольно отступил на полшага. — Иначе — это ползти на коленях в туннель и сдохнуть там в первой сбойке. Я не принимаю полумер, Волынов. И торговаться ни с кем не стану. Либо мы забираем эту станцию, либо нас закопают. Ты ещё не понял? Волынов захлопнул рот, шумно втянув ноздрями сырой воздух. Антон рядом замер, боясь даже пискнуть. По бледному лицу парня пробежала тень — до него только сейчас по-настоящему начал доходить масштаб того, что задумал Седой. Но парень смолчал, лишь крепче перехватив лямку мешка сломанным пальцем. — Внутрь. Живо, — отрезал Чеслав и первым вошёл в лазарет. Чеслав сразу стал оценивать палатку как огневую точку. Прямого попадания не будет, но рикошет от бетонных стен станции и шальные пули прошьют брезент насквозь, когда снаружи начнётся заваруха. Катина койка стояла в самой опасной зоне — прямо у входа, подставив её тело под любой случайный свинец. Чеслав подошёл к ней бесшумно. Катя зашевелилась, когда его тень упала на лицо. Ясные светло-голубые глаза слабо приоткрылись. — Чеслав?.. — рвано прошептала она. — Тише, — он наклонился, коснувшись ладонью её лба. Голос прозвучал мягко, почти убедительно. — Мне не нравится, как ты дышишь, Катя. Здесь слишком сыро, сквозняк от перегона. Я переложу тебя во вторую секцию, там у стены суше и теплее. Это нужно для восстановления. Она послушно закрыла глаза, доверяя ему безраздельно. Чеслав действовал ювелирно. Он подвёл руки под матрас, приподнял её вместе со всем тряпьём — бережно, чтобы не потянуть свежие швы — и понёс в самую глубь лечебного сектора. Волынов бросился было помочь, но Корбут повёл плечом, отстраняя врача. Он опустил матрас прямо на бетонный пол, втиснув его за массивный металлический стол с медицинскими инструментами. Никаких коек — высокая мебель ловит пули. Только пол, под защитой толстого советского железа, ниже уровня возможного рикошета. — Будет теплее, — негромко бросил Чеслав, натягивая на неё сверху ещё два слоя тяжёлых, плотных шерстяных одеял, которые нашёл на соседних стеллажах. Каждое одеяло — дополнительный барьер для осколков и цементной пыли, которая неизбежно полетит со стен при первых выстрелах. Катя лишь глубже зарылась носом в шерсть. Чеслав выпрямился, достал из кармана старые карманные часы и глянул на циферблат. Три тридцать. Стрелки неумолимо сжимали кольцо вокруг ВДНХ. До пяти утра, до парней Сергея, оставалось ещё больше часа. Резко повернувшись к доктору, ЧК на ходу проверил ПМ в кобуре: — Волынов, хватай манатки и забивайся за тот металлический стеллаж, — на ходу бросил ЧК, проверяя ПМ в кобуре. — Сиди тихо и не отсвечивай. — Чеслав, побойся бога… — выдохнул старик, но под ледяным взглядом Седого осёкся и торопливо полез за полки. — Малой, к входу, — скомандовал Чеслав, кивнув Антону. — Займи позицию у полога. Сними автомат с предохранителя. Из палатки ни шагу, лови каждый шорох на перроне. Антон побледнел, пальцы на лямке вещмешка задрожали. Он послушно шагнул к выходу, но у самого брезента замер, оборачиваясь. — Седой… это же… это же мы просто так, да? Ну, на всякий случай? — парень уставился на него умоляющим, затравленным взглядом. — Мы же не будем в них стрелять? Это же люди. Они же нас кормили… Сделав глубокий, успокаивающий вдох, Чеслав в один широкий шаг разорвал дистанцию между ними и резко, но удивительно мягко притянул парня к себе, обняв за плечи, — крепко, почти по-отцовски. Антон от неожиданности замер, перестав дышать, а ЧК уже осторожно, успокаивающе похлопывал его по спине, аккуратно обходя травмированную руку. — Так надо, парень, — с мягкой хрипотцой шепнул Чеслав ему прямо на ухо, и от этого вкрадчивого голоса у Антона пошли мурашки. — Будем надеяться, что у Сухого мозги остались на месте. Тогда всё пройдёт без шума. Понял меня? — П-понял, — выдохнул Антон, мгновенно обмякнув в его руках и послушно впитывая эту суррогатную теплоту. Слепая верность вернулась на место, пружина внутри мальчишки снова была взведена как надо. Чеслав отпустил его так же резко, как и обнял. Отпустив парня, Чеслав больше не удостаивал его вниманием. Антон послушно вжался спиной в брезентовую стенку у входа, тихо, по-детски всхлипывая и до боли сжимая в руках холодное железо автомата. Каждый занял своё место в этой импровизированной крепости. Позиции были распределены, укрытия подготовлены, а слабые звенья — зафиксированы чужой волей. Только теперь, сделав всё возможное для обороны палатки, Чеслав позволил себе остановиться. Наступило время тягучего, предсмертного затишья. Схватив со стола кусок чистой марли и щедро сдобрив его резко пахнущим антисептиком, Чеслав опустился на колени перед Катей. Осторожно отвернув край одеяла, он принялся обрабатывать её швы. Пальцы двигались уверенно, но мысли наконец получили свободу. Допустить её смерть было нельзя. Только не после Берилага, не после промерзших коллекторов, не после всего, что было. Катя оставалась единственным, что связывало Корбута с живыми. В потоке мыслей он и не заметил, как начал обрабатывать рану по второму кругу. Отложив марлю в сторону, Чеслав медленно поднялся и отошёл к противоположной стене палатки. Достав из кармана клочок старой газеты и щепотку дешёвой, дерущей горло махорки, привычным движением скрутил куцую цигарку. Раньше от одного этого запаха его бы вывернуло, но за время скитаний брезгливость как-то сама собой притупилась, выгорела вместе со всем прежним лоском. Чиркнула спичка, выхватив из темноты резкие тени на его лице. Затянувшись горьким дымом, он тупо уставился на тлеющий огонёк самокрутки. Станция ВДНХ спала гнилым, тяжёлым сном, даже не догадываясь, что Корбут уже приговорил её к бойне. Он не собирался отступать. Если ради спасения девушки нужно превратить этот перрон в филиал Берилага — он сделает это без колебаний. Но сквозь эту привычную жестокость вдруг пробилась совсем чужая, почти забытая мысль. Светлая и глупая. О том, что когда всё это закончится — когда утихнут выстрелы, смерть перестанет дышать в спину, а они найдут свой тихий угол — она снова сделает ему чай. Обычный, горячий чай, без привкуса сырости и карболки. Просто сядет напротив и протянет кружку, улыбаясь своими ясными голубыми глазами. Швырнув тлеющий бычок на пол и растерев его носком сапога, Чеслав с силой несколько раз ударил себя ладонями по вискам. Этот жест помог сбить подступающую к горлу сентиментальность, возвращая мыслям кристальную, хирургическую точность и пустую, звенящую готовность к бою. Опустившись на ящик рядом с матрасом, ЧК нащупал под тяжёлыми одеялами восковые пальцы Кати. Его ладонь накрыла её руку, фиксируя этот хрупкий пульс, как единственную ценность в проклятом мире туннелей. Корбут замер, вслушиваясь в шорохи за брезентовыми стенами и мысленно считая секунды до неизбежного взрыва. *** Чеслав в очередной раз извлёк из кармана часы, ловя тусклый свет сквозь брезент. Четыре тридцать пять. Время вышло, пора занимать позиции. Опустив руку с тикающим серебряным корпусом, он тяжело поднялся с ящика и размял затёкшие ноги. В лазарете всё переменилось. За эти сорок минут томительного затишья Антон и Волынов успели немного расслабиться, решив, что буря миновала, но едва ЧК шагнул в центр секции, как оба мгновенно подобрались, натянувшись точно струны. — Волынов, к Кате, — негромко приказал Чеслав. — Головой за неё отвечаешь. Глаз не сводить. Старик нехотя поднялся с пола, опираясь на стеллаж и тихо ворча под нос, но послушно поплёлся к укрытию за металлическим столом. Антон, до этого сидевший на корточках у полога, порывисто приподнялся, судорожно перехватывая лямку вещмешка и заглядывая Седому в лицо: — Седой… ну что, идём? Всё, выдвигаемся? Ответить Чеслав не успел. За брезентовыми стенами лазарета, прямо на перроне, раздался грубый, неспешный топот множества ног. Десятки кованых сапог шуршали по бетонной крошке платформы. Корбут шагнул к выходу, намереваясь лично оценить обстановку, и едва успел приоткрыть полог, как плотный брезент резко рванули снаружи. ЧК грубо прижали, впечатав плечом обратно в палатку, лишая обзора. Следом за конвоем в лазарет размашистым шагом вошёл Сухой. Лицо начальника станции дышало глухой яростью. За его спиной, едва умещаясь в тесном проходе, маячил жилистый Борис и ещё несколько вооружённых до зубов бойцов. Стволы автоматов смотрели ЧК прямо в грудь. — Какую игру ты тут устроил, Корбут?! — гаркнул Сухой, нависая над ним и буравя тяжёлым взглядом из-под седых бровей. — Что за шевеления?! Лицо Чеслава даже не дрогнуло, застыв привычной маской покорности перед неизбежным. Опустив голову, он лишь криво мазнул шрамом по щеке. — Никаких игр, Сан Лексеич. Всё, выхожу я, выхожу, как и договаривались, — спокойно, без тени вызова отозвался Седой. Наклонившись, Чеслав плавно подхватил с пола вещмешок и коротко, едва заметно мотнул головой Антону, приказывая парню подниматься. Малой судорожно сглотнул, закинул за спину свою ношу и двинулся следом. Чеканя шаг, Чеслав вышел из палатки прямо в живой коридор, выстроенный на перроне. Сухой словно созвал всю охрану ВДНХ ради выдворения трёх бродяг. Десятки людей с карабинами и автоматами стояли вдоль платформы плотной стеной, и сквозь этот строй ЧК шёл уверенно, сканируя лица. В этой толпе сразу угадались знакомые фигуры. Чуть в стороне мялся Обойма — обычно болтливый, веснушчатый парень сейчас испуганно притих и упрямо потупил взгляд в бетонный пол, явно растерявшись от масштаба заварухи. Чуть дальше вытянулся худой Гнус. На его циничном лице застыл привычный прищур, а взгляд сквозь щёлочки глаз зорко и расчетливо скользил по спине Седого, словно взвешивая, в какую сторону качнутся весы. Поодаль замер коренастый Валера — этот молчаливый и исполнительный пёс Сухого стоял неподвижно, его обычно добродушная физиономия окаменела, а красное лицо налилось багровым цветом под тяжестью приказа. Станция провожала их как чуму. Чеслав дошёл до конца перрона, где на первом пути уже ждала подготовленная дрезина. Движением плеча он глухо скинул вещмешок на ржавую платформу. Антон, бледный и притихший, замер рядом, двигаясь его неуклюжей, испуганной тенью и готовый в любую секунду вжать голову в плечи. Сухой подошёл следом, смыкая за собой живой коридор охраны. Коротко и хрипло скомандовал в сторону перегона: «Герму открывай!» — а после с лютой, нерастраченной ненавистью осмотрел расслабленного Чеслава. В его взгляде читалось желание сказать многое, снова припомнить и Д6, и погибшего Артёма, но старик лишь судорожно скривил лицо и брезгливо отвернулся. — Девчонку свою забирай, — выплюнул Сухой, уставившись на рельсы. — Я её задаром держать тут не буду, какая бы хорошая она ни была. Валите на все четыре стороны. При упоминании Кати лицо Чеслава мгновенно нахмурилось, окаменев. В глубине его левой, живой глазницы на долю секунды бешено, яростно полыхнула вспышка синего — того самого первобытного, лагерного огня, от которого в Берилаге люди мочились в штаны. Рука в кармане куртки сама собой до хруста сжала рукоять ПМ. Потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы прямо сейчас не рвануть ствол наружу и не размозжить Сухому череп. Удержался. Насилу сдержав дыхание, Седой лишь шумно цыкнул сквозь зубы и тревожно перевёл взгляд на открывающиеся гермоворота. Многотонная стальная махина поддавалась неохотно. С натужным, утробным скрежетом, от которого закладывало уши, и грохотом старых цепей, огромная створка начала медленно отползать в сторону, открывая черноту туннеля на Алексеевскую. Время безвозвратно уходило. Чеслав нервно ударил носком сапога по бетонному полу раз, другой, лихорадочно подбирая слова для финального отвлекающего манёвра. Нужно было зацепить старика, заставить его смотреть только на него, не оборачиваясь назад. — Сан Лексеич, а ты до сих пор думаешь, что твой Артём в Д6 за людей воевал? — негромко, роняя слова с ледяной точностью, спросил Чеслав. — На Ганзе и в Полисе шепчутся, будто парень твой с чёрными мутантами знался. Сдаётся мне, не от взрыва он там лёг, а свои же спартанцы пустили ему пулю в затылок, когда выродок этот выть по-ихнему начал. Перестраховались. Сухой мгновенно дёрнулся, багровея, и с глухим рыком выхватил пистолет из кобуры, вжимая ствол прямо в грудь Седому. Но Корбут просчитал это движение наперёд. Свой ПМ уже упирался начальнику ВДНХ под рёбра — Чеслав вскинул оружие со скоростью бьющей гадюки. Бойцы охраны вокруг синхронно вскинули автоматы, щёлкнули десятки предохранителей, Антон за спиной испуганно охнул. — Не нарывайся, мразь, — сквозь плотно сжатые зубы прошипел Сухой, палец которого уже дрожал на спусковом крючке. В эту самую секунду в только открывшийся зазор гермоворот с диким, оглушительным рёвом форсированного движка ворвался сцеп из двух тяжёлых бронированных дрезин. Обваренные толстыми стальными листами, с наваренными на борта пулемётными щитами, они были плотно усажены вооружёнными штурмовиками в тёмной камуфляжной форме. На передней платформе, крепко ухватив пулеметную установку, возвышался Сергей. Бронированная махина со страшным, визгливым скрипом тормозов влетела на первый путь и с размаху, сокрушительным ударом врезалась в ржавое металлическое корыто, которое Сухой подготовил для выдворения бродяг. Конструкцию разорвало в клочья, во все стороны полетели искры и ржавые осколки, а штурмовики Сергея уже начали веером сыпаться на перрон, беря растерявшуюся охрану ВДНХ в кольцо.