Глава 3. Часть 6. С возвращением в объятия Родины

Они вышли в самый центр распределительного узла. Уверенные, тяжёлые шаги коменданта тут же приковали к себе взгляды бойцов, оставшихся на платформе. Чеслав интуитивно, едва заметным движением плеча загородил Катю, когда из темноты кабельного коллектора навстречу вымахнула тень. — Товарищ комендант, разрешите доложить! — штурмовик вытянулся, ломаясь в пояснице, и принялся лихорадочно водить лучом фонаря по бетонному полу, под ноги Корбуту. — Представься, — оборвал Чеслав, не замедляя шага. — В Берилаге значился старшим сержантом второго охранного сектора, Колесников. Позывной Таракан, — быстро отчеканил оперативник, преданно заглядывая в глаз Седого. — Докладывай. — Задержан неизвестный в техническом водохранилище, — затараторил Таракан, помогая себе короткими, рваными взмахами рук. — Парни наткнулись, когда контур оцепления проверяли. Глядим — сидит на карачках у резервуара, лакает прямо из лужи. Одичал в край, на контакт не идёт. Наши его сразу прижали, ласты скрутили и на склад хабара под замок кинули, чтоб под ногами не путался. Хмырь до сих пор там мычит чего-то. Чеслав оскалился. Волчье движение губ заставило сержанта подобострастно втянуть голову в плечи. — Неужели это наш отмороженный? — со зловещим удовлетворением произнёс Корбут. Остановка вышла резкой. Развернувшись вполоборота, он выставил свободную руку назад, ладонью навстречу Кате, чтобы шедшая следом девчонка не врезалась в него впотьмах. Она послушно замерла в полушаге от его пальцев. Чеслав опустил взгляд на бледное, исхудавшее лицо, подернутое инеем коротких седых волос, и заговорил тише, пряча привычный металл в голосе: — Тебе на перевязку пора. Дойдёшь до Волынова сама? Катя молча кивнула. Аккуратно обойдя коменданта, она торопливо зашагала к брезентовому пологу наспех обустроенного докторского пункта. Чеслав провожал её взглядом, пока ткань палатки не захлопнулась, отсекая худой силуэт в больничной рубахе. Только после этого Корбут повернулся обратно к замершему сержанту. Живой глаз снова налился свинцовой жёсткостью, а пальцы привычным движением поправили повязку на пустой глазнице. — Ну, веди, Таракан, — бросил Чеслав, одёргивая воротник шинели. Туннель за пределами распределительного узла дышал нетронутой сыростью. Шаги Колесникова были суетливыми, частыми — сержант едва поспевал за размашистой походкой Корбута, то и дело спотыкаясь на неровных стыках напольных плит. Луч фонаря в его руке прыгал по стенам, выхватывая из плотной темноты наслоения ржавчины на кабельных коробах, гроздья оплывшей от старости изоляции и глубокие трещины в сухом бетоне. Бункер казался вымершим задолго до того, как наверху закипел ядерный ад, и эта застоявшаяся, холодная тишина Академлага давила на плечи тяжелее КГБшного сукна. Чеслав шёл молча, лишь изредка поправляя повязку на правой глазнице. Каждый шаг Седого отдавался гулким, монотонным эхом, глубоко уходившим в тёмные ответвления технических коллекторов. Склад встретил их тяжёлым запахом прели, гнилого дерева и застарелого химического раствора. За железной дверью, под тусклым, роняющим редкие искры аварийным плафоном, на грязном полу сидел человек. Его руки были плотно притянуты толстыми пластиковыми стяжками к вертикальной трубе отопления. Мужчина лет сорока, бледный до синевы, с мокрыми, всклокоченными волосами и диким, блуждающим взглядом, мелко дрожал. На нём болтались остатки какого-то диковинного прорезиненного комбинезона, теперь изодранного и испачканного в ржавой жиже. Зубы незнакомца чеканили непрерывную дробь, а из горла то и дело вырывалось утробное мычание. Он явно был полностью дезориентирован, напуган и лихорадочно косился на штурмовиков, словно те были выходцами с того света. Чеслав остановился в паре шагов. Тяжёлая пола чёрной шинели мазнула по запылённым ящикам с полустёртой маркировкой «МГБ СССР». Комендант медленно наклонился, приблизив своё изувеченное лицо к лицу пленника. Глаз Корбута сузился, впиваясь в зрачки замершего мужчины. — С возвращением в объятия Родины, — негромко, с леденящей вежливостью произнёс Чеслав. — Рассказывай, как спалось. Пленник отпрянул, насколько позволяли пластиковые путы, и забился спиной о трубу. Зубы его застучали ещё громче, а в расширенных зрачках отразился тусклый луч фонаря. Из горла вырвался хриплый, каркающий звук — язык не слушался, пересохший от долгой жажды. — К-кто… где… — выдавил он наконец, сипя и размазывая грязь по подбородку. — Какой сейчас… год? Какая родина? Комитет… Комитет приказал… Чеслав не ответил. Он молча выпрямился, сунул руку под шинель и достал из кармана походную флягу. Скрутил крышку с глухим, скрежещущим звуком. Пленник тут же замолчал, заворожённо уставившись на тусклое горлышко. Запах чистой, не туннельной воды мгновенно заполнил тесное пространство между ящиками хабара. Корбут присел на корточки, уперевшись ладонями в колени, и плеснул немного воды прямо на лицо мужчины. Тот вздрогнул, закашлялся, жадно ловя каплями влагу потрескавшимися губами. — Время вопросов здесь определяю я, — спокойно сказал Чеслав, поднося флягу к его рту, но не давая напиться вволю, лишь позволяя сделать два коротких глотка. — Приходи в себя. Ты в Академлаге. В МЕД-3. Вспоминай, профессор. Вспоминай проект «Целестис». При звуках этого названия мужчина замер. Лихорадочный блеск в его глазах на секунду сменился глубоким, осознанным страхом, какой бывает только у людей, знающих слишком много. — Вы… из министерства? — прохрипел он, всматриваясь в суровое лицо Корбута, в его седые виски и чёрную повязку. — «Целестис»… Проект заблокирован. Михаил… Профессор Корбут приказал свернуть консервацию перед… перед тем, как всё началось. Откуда вы знаете? Чеслав едва заметно повёл бровью, услышав имя отца, но левый глаз остался холодным, как лёд. Объект явно начинал соображать, и эту нить нужно было тянуть аккуратно, не давая ему снова сорваться в панику. — Профессор Корбут мёртв, — Чеслав срезал слова коротко, словно хирургическим скальпелем. — Министров больше нет. Министерства — тоже. Есть только этот бункер и те, кто внутри. Тарас Арсеньевич дёрнулся, пластиковые стяжки болезненно въелись в запястья. Лицо его окончательно посерело, губы беззвучно зашевелились, пережёвывая страшную новость. — Мёртв… Михаил Андреевич? Как мёртв? Но ведь консервация… Мы должны были переждать первый удар! Нам гарантировали полную изоляцию объекта! У меня в Киеве кафедра осталась, архив, коллекция образцов… Живые ткани! Вы не понимаете, если контур нарушен, все промежуточные штаммы «Немезиды»… — Ближе к делу, — Корбут перехватил флягу, резко убирая её от губ учёного. — Мне плевать на твою кафедру. Что с «Целестисом»? Какова финальная стадия? — «Целестис»? — Теченко дико огляделся, его мысли явно путались, уносясь назад, в благополучные семидесятые. — Это же вспомогательный протокол! Инструмент контроля адаптации. Мы искали способ стабилизировать клеточную регенерацию при облучении. Но без сыворотки это просто теория! Профессор Корбут запер архивы на свой личный шифр. Ключ у него. Всё пропало, понимаете? Без кодов доступа терминалы МЕД-3 — просто груда мёртвого железа! Нас всех заживо похоронили… Чеслав слушал внимательно, не упуская ни единой интонации. Объект то и дело норовил сорваться в истерику, уйти в сторону воспоминаний о погибшем мире и своей довоенной жизни. Седой снова присел, сокращая дистанцию до минимума. Он мягко, почти заботливо положил ладонь на плечо дрожащего зоолога. — Шифр у меня, — тихо, вкрадчиво произнёс Чеслав, чувствуя, как под его пальцами каменеют чужие мышцы. — Коды доступа в МЕД-3 тоже у меня. Я открыл эти ворота снаружи, профессор. Но ты вышел из своей капсулы до того, как я вскрыл центральный замок блока. Капсула Теченко пуста. Зоолог захлебнулся очередным причитанием и замер, уставившись на Корбута с суеверным ужасом. — Вы… открыли? — прошептал учёный, переводя дикий взгляд с повязки Чеслава на глухое сукно КГБшной шинели. — Но как?.. Да, я очнулся в темноте. Автоматика… автоматика сработала на аварийный сброс, когда контур затрещал. Блок заблокирован, везде сталь, гидравлика мертва… Но я вспомнил. Вспомнил, как мы закладывали кабельные трассы. Теченко замолчал, его взгляд снова начал блуждать по ящикам, мысли опять уносили его в сторону технических инструкций шестидесятых годов. Чеслав слегка сжал пальцы на его плече, возвращая к реальности, но не давил, ждал. — Там есть технический коллектор, — поспешно заговорил зоолог, ловя это мимолётное послабление. — Прямо за фальшстеной операционной МЕД-3. Дренажная шахта для слива хладагента. Она идёт в обход гидравлических затворов гермодверей. Я выполз туда на карачках. Там темно, везде вода… Она вывела меня к водохранилищу. Там ваши люди… Чеслав едва заметно усмехнулся. Лазейка нашлась. Обходной путь в запертый и обесточенный медицинский блок лежал прямо через техническое водохранилище, минуя глухие бронедвери, которые Фитиль пока безуспешно пытался оживить. — А теперь про регенерацию, Тарас, — комендант отпустил плечо учёного и поднялся во весь рост, снова превращаясь в монолитную, давящую сверху фигуру. — Где резервный генератор этого контура? Тот, что питает архивы «Целестиса». Зоолог не ответил. Он замялся, судорожно втянул голову в плечи и принялся лихорадочно грызть ноготь на большом пальце, оставляя на губах грязные разводы. Его взгляд затравленно заметался по углам, уходя в сторону, выхватывая глухие тени от ящиков, словно там, во мраке, можно было спрятаться от коменданта. — Хватит скулить! — рявкнул Чеслав. Глаз командира хищно сузился, наливаясь синевой. — Говори точное место. Живо. Теченко съёжился под этим окриком так, словно его ударили хлыстом, и выплюнул искусанный палец. — Третий технический уровень, — быстро, глотая слова от страха, заговорил он. — Сектор «Б». Прямо под правым крылом МЕД-3. Туда ведёт отдельный технологический спуск за щитовой. Но там темно, там всё затоплено… Чеслав выпрямился, мгновенно возвращая себе холодное спокойствие, и повернул голову к замершему у двери штурмовику: — Таракан. — Я, товарищ комендант! — сержант подскочил ближе, едва не выронив фонарь. — Бери троих парней. Проверьте этот спуск за щитовой. Оцените уровень воды. Оружие наизготовку — если там шляется кто-то ещё из этих отмороженных, брать живьём. Я скоро буду. Выполнять. — Есть! — Таракан преданно козырнул и шустро исчез за железной дверью, уводя за собой тяжёлое эхо берцев. В полумраке склада снова повисла гулкая тишина. Чеслав не спеша опустился на корточки перед прикованным к трубе мужчиной. Седой молчал несколько секунд, задумчиво вертя в пальцах походную флягу, из которой едва заметно пахло чистой водой. Наконец он поднял взгляд на пленника. — Пить ещё хочешь? Теченко быстро закивал, не отрывая взгляда от металлического горлышка. — Расскажи мне о результатах «Целестиса», — тихо спросил Корбут, поднося флягу чуть ближе. — Каких показателей вы добились перед консервацией? Что происходило с подопытными? Теченко лихорадочно подался вперёд, едва не вывернув привязанные к трубе суставы, и жадно припал губами к металлическому горлышку. Чеслав позволил ему сделать лишь один короткий глоток и тут же жёстко отнял флягу, закрутив крышку. Пленник разочарованно выдохнул, облизывая мокрые губы, и уставился на Седого затуманенным, просящим взглядом. — Сначала данные, Тарас, — Корбут спрятал флягу под шинель. — Размениваем твои знания на воду и воздух. Зоолог потупил взор, безвольно уронив голову на грудь. Несколько секунд он молчал, тихо сопя и перебирая пальцами по облупившейся краске трубы, словно взвешивал свои шансы, а затем заговорил монотонным смиренным голосом: — «Целестис»… Это был прорыв. Мы работали с глубоким клеточным анабиозом и направленной мутацией костного мозга. Целью было создание стабильного генома, невосприимчивого к жёсткой радиации и способного к мгновенному заживлению тканей. Обычные организмы выгорали за часы, раковые клетки сжирали их изнутри. Но профессор Корбут нашёл нужный маркер в крови… В крови одного из субъектов. Мы добились феноменальной регенерации. Раны затягивались на глазах. Ткани обновлялись быстрее, чем радиация успевала их разрушить. Чеслав слушал, не шевелясь. Перед глазами на миг встал Берилаг: смертельная рана в его собственной груди и седеющая, истощённая Катя, буквально вытягивающая его с того света. Картинка в голове командира начала соткаться воедино с сухими научными терминами мёртвого учёного. — Кто был подопытными? — негромко спросил Корбут, в упор разглядывая Теченко своим единственным глазом. — На ком вы ставили эти опыты? — На гражданских… Выборочно, — тихо выдохнул Теченко, не поднимая глаз. — Профессор Корбут… Он развернул сеть по гражданским больницам. Проводники, контрольные штаммы… Всё маскировали под плановые прививки от гриппа и брюшного тифа. Отбирали строго мужчин и женщин от двадцати пяти лет. До этого возраста костный мозг ещё формируется, гормональный фон нестабилен — сыворотка просто сжигала подопытных за недели. Нужен был зрелый, полностью сформировавшийся организм, способный выдержать нагрузку генома. Люди жили, рожали детей и даже не подозревали, что в их тела уже вшит спящий триггер. Нужна была чистая выборка, понимаете? Чтобы найти тех единиц, чья кровь примет структуру «Целестиса». Чеслав замер на корточках. Под шинелью его плечи напряглись, а голубой глаз налился бешеной, синей синевой. Внутри всё начало закипать от страшного, ледяного осознания. Прививки. Больницы. Зрелый геном. Катя, которая родилась гораздо позже, но унаследовала этот проклятый маркер через кровь родителей. Его покойный отец годами закладывал эту генетическую мину под будущие поколения, как под скот, а теперь его сын пожинает плоды в выжженном мире Метро. А Теченко всё говорил и говорил. Слова лились из него мутным, безудержимым потоком — зоолог будто каялся перед лицом надвигающегося конца, вываливая накопившуюся за десятилетия крио-сна грязь. В его голосе зазвучало въевшееся в подкорку отчаяние. Он размахивал связанными руками, хрипел, захлёбывался слюной, вспоминая номера директив и фамилии кураторов из МГБ. — Мы запустили три волны! Три чёртовы волны по всем крупным городам союза! И ничего, понимаете? Ни единого отклика! Модифицированный геном просто не проявлялся в обычных условиях, он спал, уходил в пустую породу, отторгался тканями… Ни у кого из тысяч проверенных подопытных маркер так и не прижился. Проект признали тупиковым, финансирование свернули, а всю нашу группу КГБшники загнали в эти капсулы, как подопытных крыс, до лучших времён. Нас просто законсервировали за ненадобностью! — Товарищ Корбут, разрешите доложить! В дверях склада вырос рослый штурмовик из группы оцепления. Чеслав медленно, тяжело поднялся во весь рост и оглянулся на вошедшего бойца, на секунду теряя интерес к пленнику. Учёный осёкся на полуслове. Его челюсть судорожно отвисла, а дикий, воспалённый взгляд прилип к фигуре командира. Физиономия Теченко в этот миг перекосилась от такого глубокого ужаса, будто перед ним из могилы восстал сам покойный профессор. Фамилия Корбут ударила по его рассудку сильнее, чем ядерный взрыв наверху. Чеслав заметил это мгновенное преображение. На его изувеченном лице проступила зловещая улыбка — Седой откровенно наслаждался произведённым эффектом. Он достал походную флягу и небрежно швырнул её прямо на колени прикованному учёному. Металл сухо звякнул о резиновый комбинезон. — Скоро продолжим, Теченко, — бросил Чеслав и, развернувшись, вышел со склада, отсекая испуганный хрип зоолога тяжёлым стуком железной двери. Чеслав брезгливо отряхнул ладони, словно на пальцах осталась липкая грязь от общения с зоологом, и только после этого повернулся к замершему штурмовику. — Говори. — Товарищ комендант, там в МЕД-3 автоматика совсем взбесилась, — боец понизил голос, испуганно косясь на закрытую дверь. — Ещё две капсулы открылись. По затычкам на гидравлике бахнуло, крышки отошли. Мы проверили — хмыри внутри ещё во сне, дышат еле-еле, но уже приходят в себя. Кожурой этой ледяной покрыты, мычат сквозь зубы. Что с ними делать? Обратно заколотить или как? Чеслав воодушевился. Глаз Седого хищно блеснул в темноте коридора, а губы тронула жёсткая, довольная ухмылка. Проект отца, казавшийся мёртвым, оживал на глазах, выдавая одного свидетеля за другим. — Назад не надо, — негромко, с весомым торжеством произнёс Корбут. — Да у нас тут целый клад, оказывается… Кладик довоенный. Тащите их всех сюда, на склад. Стяжками к соседним трубам прикрутите, чтоб рядышком сидели. Очнутся — вместе петь будут. Штурмовик коротко козырнул и ходко зашагал по туннелю, растворяясь во мраке. Чеслав остался один. Он медленно отступил назад, прижался лопатками к бетонной стене и тяжело выдохнул. Пальцы привычным, автоматическим движением скользнули к карману брюк, достали помятый кисет, спички и обрывок газеты. Корбут глубоко затянулся горькой, злой самокруткой. Дым поплыл под потолком коллектора, смешиваясь с вековой сыростью Академлага, пока комендант вслушивался в далёкий, глухой стук чужих берцев. *** На третьем подземном уровне, в самом брюхе генераторной, воздух был густым от испарений солярки и многолетней ржавчины. Антон стоял у вскрытого распределительного щита, удерживая в зубах тусклый китайский фонарик. Пальцы в грязных масляных разводах осторожно перебирали тяжёлые, покрытые налётом окиси керамические предохранители. Сломанный палец на руке, туго замотанный старой изолентой, ныл при каждом неловком движении, напоминая о подвалах Лубянки. Из глубины огромного зала доносился глухой, звякающий стук железа о железо. Там, у застывшего многотонного дизельного движка, ковырялись двое штурмовиков из отряда, а чуть выше, наполовину зарывшись в потроха трансформаторной будки, тихо матерился Фитиль. — Да чё мы тут сделаем, если его к хренам заклинило?! — эхо швырнутого на бетон инструмента раскатилось под низким потолком. Один из наёмников, рослый, с грязной банданой на голове, зло сплюнул под ноги и уставился на Антона. Его напарник, сидевший на корточках у маховика, угрюмо кивнул, вытирая пот со лба рукавом засаленной куртки. — Так расклинь, — не вынимая фонарика изо рта, глухо рыкнул Антон, даже не повернув головы в их сторону. Этот спокойный, перенятый у Корбута тон окончательно вывел штурмовика из себя. — Слышь ты, расклиньщик! — Валера психанул, с силой отпихнул ногой тяжёлый рожковый ключ, так что тот со скрежетом улетел в темноту, и резко поднялся во весь рост. — Сам лезь под этот гроб и крути, раз такой умный! — Валера, блин, хорош… Успокойся ты, — второй наёмник попытался поймать его за ремень брезентового пончо, но тот лишь яростно отмахнулся. — Да пошёл ты! Меня просто этот шкет бесит! — Валера набычился, его кулаки сжались, и он медленно, угрожающе двинулся через зал прямо к щитовой, на ходу наливаясь глухой туннельной злостью. — Нашёлся тут командир комнатный. Корбут тебе автомат доверил, так ты теперь думаешь, что у тебя яйца отросли? Сверху, в проёме трансформатора, замер Фитиль. Зажав в зубах пучок оголённых проводов, техник испуганно округлил глаза, переводя взгляд с приближающегося громилы на сутулую, нескладную фигуру Антона. Атмосфера в генераторной в секунду накалилась до предела. Внутри у Антона всё сжалось, холодная судорога привычно мазнула по желудку. Страх попытался выломать рёбра изнутри, но парень со злостью загнал его глубоко в подкорку, заставив себя дышать ровно. Он не стал пятиться. Вместо этого Антон медленно выплюнул фонарик прямо на ладонь, мягким движением скинул с плеча «аксушку» и упёр приклад в правое плечо. Чёрный воронёный ствол замер, нацеленный ровно в грудь шагающему верзиле. Валера осёкся на полушаге. Пару секунд он буравил Антона налитыми кровью глазами, оценивая чужую хватку, но наёмничья злость быстро взяла верх над осторожностью. — Да ты не выстрелишь, шкет, — сплюнул штурмовик, нехорошо ухмыляясь. — Кишка у тебя тонка в своих палить. Корбут тебя за меня самого на ремни порежет. Наёмник снова двинулся вперёд, сокращая дистанцию. Антон до боли сжал челюсти и резко перевёл ствол чуть выше головы верзилы, целясь в проржавевший свод потолка. Палец выжал спуск. Короткий, оглушительный одиночный выстрел разорвал гулкую тишину генераторной. Вспышка на миг ослепила, а со свода на голову Валеры полетела мелкая бетонная крошка вперемешку со старой побелкой. Эхо от хлопка ещё долго билось между массивными станинами дизелей, закладывая уши. Валера замер как вкопанный, невольно втянув шею. Автомат в руках Антона даже не дрогнул после отдачи, а ствол снова плавно опустился, уставившись наёмнику прямо в переносицу. Фитиль судорожно зажал уши ладонями, выронив провода, и истошно завопил, как только оглушительный звон под потолком немного улёгся: — Да ты что творишь, малой?! Перебор, на хрен! Перебор! У меня перепонки лопнут сейчас! Антон с весомым усилием перевёл горячий ствол на трансформаторную будку. Техник тут же захлопнул рот и вжался в потроха щита, боясь даже вздохнуть. В горле у Антона пересохло, густая слюна встала комом. Он с трудом проглотил её, чувствуя, как мелко, едва заметно дрожат колени. Сердце колотило в набат, но внешне он оставался неподвижен. Внутри парня всё ещё выгорало от дикого, панического напряжения, но лицо уже каменело. — Рты закрыли, оба, — негромко сказал Антон, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Комендант дал задачу. Нам нужен свет. Не запустим дизель — он спросит с меня. А я спрошу с вас. И мне будет плевать, заклинило его или нет. Валера, взял ключ. Пошёл обратно к маховику. Из-под земли этот движок мне достань, но чтобы через десять минут он крутился. Валера тяжело дышал, глядя прямо в тёмный зрачок автомата. На его лбу, смешиваясь с грязью, блестел холодный пот. Несколько секунд штурмовик стоял неподвижно, взвешивая шансы, но упрямый, невидящий взгляд Антона заставил его отступить. Наёмник зло сплюнул, круто развернулся и молча пошёл в темноту зала, выискивая глазами отброшенный инструмент. Второй штурмовик тут же суетливо присел рядом с ним, подставляя плечо под тяжёлую станину. Антон медленно опустил автомат, но с предохранителя снимать не стал. Повернулся к замершему вверху технику: — Фитиль. Что с фазами? Техник ещё с полминуты испуганно копошился в потрохах трансформатора, стараясь не шуметь лишний раз и то и дело боязливо косясь на торчащий внизу автоматный ствол. Наконец он глухо кашлянул, утирая нос измазанным в канифоли кулаком, и выдал ответ: — Этот провод сейчас поменяю… Тут магистральный выгорел к чертям, когда гидравлика встала. И всё, тут порядок будет. На распределитель фаза пойдёт. Антон ничего не ответил, лишь тяжело кивнул. Он снова загнал тусклый китайский фонарик поглубже в зубы, освобождая обе руки, и вернулся к распределительному щиту. В ушах всё ещё тонко, назойливо звенело после выстрела, а ладони оставались влажными от сошедшего адреналина. Ломая пальцы, парень заставил себя сосредоточиться на деле. Шаг за шагом он продолжал методично вытаскивать из гнёзд покрытые патиной предохранители, тщательно зачищая окислившиеся медные контакты старым ножом и упрямо загоняя их обратно в пазы. *** Брезентовый полог палатки глушил внешние звуки, оставляя внутри лишь сухое шуршание марли и тяжёлое, старческое дыхание Волынова. На колченогом лагерном табурете было неудобно, но девчонка сидела неподвижно, уперевшись взглядом в осколок зеркала, примотанный проволокой к стойке. Из рамы смотрело чужое, высушенное лицо. Короткий, неровный иней седых волос едва прикрывал бледную кожу черепа. На затылке, багровея на фоне мертвенной белизны, тянулся рваный, уродливый шрам. Тонкие пальцы осторожно коснулись кончиков жёстких, лишённых цвета прядей. Раньше они были живыми. Теперь казались мёртвыми, словно принадлежали старухе, а не двадцатилетней девчонке. — Не трогай, — беззлобно проворчал Волынов, поправляя очки. — И без твоих пальцев там заразы хватает. Ну-ка наклони голову. Ещё немного. Подбородок послушно опустился. Доктор аккуратно, стараясь не дёргать присохшую марлю, начал разматывать повязку. На затылке потянуло холодом, а затем острой, пульсирующей болью. Внутри было совсем пусто. Из головы ушло то великое поле чужих эмоций, в котором она раньше жила, улавливая малейшие вспышки страха, злости или тепла окружающих. Всё сжалось до размеров этой тесной палатки. Она больше не слышала Метро. Не слышала наёмников за брезентом. Чувства Волынова доносились лишь тусклыми, едва различимыми каплями — старик устал, он боялся за неё и злился на Корбута. Способность не ушла полностью, она затаилась глубоко в костном мозге, как тлеющий уголёк, но чужие чувства стали почти неразличимы. — Ну что там, Андрей Васильевич? — тихо вырвалось у неё, пока взгляд изучал прорехи больничной рубахи на коленях. — Сильно страшно? — Жить будешь, богиня, — хмыкнул старик, смачивая ватный тампон резко пахнущим спиртом. Лицо девушки болезненно сморщилось. От этого дурацкого, навязанного Чеславом статуса её почти вывернуло наизнанку. Богиня. Фальшивый идол для озлобленных наёмников, которых Корбут держал в узде её сединой и чудом её выгоревших сил. Ей хотелось быть просто собой, Катей из стёртого в пыль тринадцатого года, а не безликим знаменем для чужой банды. — Края сошлись, гноя нет, — не заметив её гримасы, продолжил Волынов. — Потерпи, сейчас щипать будет. Глаза сами собой зажмурились, когда холодная вата коснулась шрама. Зубы привычно стиснулись, но из горла не вырвалось ни звука. Она терпела. В этом мире, который Чеслав выстроил вокруг неё, оставалось только одно право — терпеть и дышать с ним одним воздухом. За тонкой тканью брезента глухо зашаркали десятки ног. Послышался резкий, металлический лязг — штурмовики явно волокли что-то тяжелое по цементному полу распределительного зала, сопровождая работу ленивой руганью. Конвой двигался со стороны коридоров МЕД-3 мимо палатки, направляясь куда-то вглубь технических секторов. Сквозь этот привычный солдатский гул вдруг пробился иной звук, заставивший девчонку внутренне подобраться. Из коридора донеслись испуганные, хриплые причитания. Голоса звучали неестественно, надтреснуто. Люди захлёбывались сухим, лающим кашлем, хрипели и стучали зубами. Они лопотали невнятные, полубезумные слова про температурный режим, консервацию, заблокированную автоматику и обморожение плоти. Раньше, в Берилаге, охранники водили пленных иначе — те молчали или скулили от страха перед неминуемым расстрелом. Эти же несчастные были полностью дезориентированы. Они не понимали, где находятся, путая реальность с остатками снов. Она невольно подалась вперёд, пытаясь уловить обрывки фраз сквозь плотный брезент, но старик тут же перехватил её за плечо. Сухая ладонь доктора удержала на месте. — Сиди, — негромко, но строго отрезал Волынов, даже не подняв глаз от марлевого рулона. — Тебя это не касается. Меньше знаешь — крепче спишь. Чеслав сам разберётся, чьи ласты они там крутят. Пришлось подчиниться, вернувшись на жёсткое сиденье. Обрывки чужого разговора тем временем долетали сквозь открытый полог палатки, пока конвой пересекал зал. — Да шевелись ты, чучело ледяное! — прикрикнул один из штурмовиков, и следом раздался глухой удар. — Комендант сказал всех троих в один ряд сажать, к центральному стояку на нижнем ярусе. Гляди, второй-то совсем доходяга, лишь бы до утра не загнулся, а то комендант с нас шкуру спустит. — Это… это ошибка… — донёсся новый, дребезжащий голос, сорванный до сиплоты. Человек задыхался, его лёгкие едва привыкали к сырому воздуху бункера после стерильной криожидкости. — Мы сотрудники спецлаборатории… Где профессор Корбут? Вызовите руководство Комитета, у нас аварийный сброс хладагента… Мы задохнёмся здесь! Какая деструкция тканей… Где журналы учёта?! Топот берцев и хриплые стоны постепенно начали затихать, уходя вглубь туннелей, ведущих к дальним складским помещениям. Девчонка сидела замерев, вслушиваясь в возобновившуюся тишину бункера, а внутри у неё росло пугающее предчувствие. Тонкие пальцы нервно забарабанили по колену, выбивая рваную дробь на застиранной больничной ткани. — Андрей Васильевич, сколько ещё? — не выдержав, тихо спросила она, косясь на выход. Волынов лишь по-стариковски вздохнул. Он ничего не ответил, но заметно ускорился: его узловатые пальцы ловко натянули марлевую ленту, фиксируя подушечку на затылке. Когда доктор сделал последний узелок и обрезал нить старыми тупыми ножницами, девчонка тут же подскочила с табурета, готовая выскочить наружу. — Куда рванула? Стой, кому говорю, — проворчал старик, преграждая ей путь своим сутулым корпусом. Из-под складного стола он с трудом вытащил увесистый, туго перевязанный бечёвкой тюк и с глухим стуком бросил его на сиденье. Волынов ловко рванул узел, и плотная бурая бумага разошлась в стороны. Внутри лежала чистая, совершенно нетронутая туннельной гнилью одежда. На самый верх доктор выложил свитер грубой вязки из неокрашенной овечьей шерсти — густого песочного цвета, пахнущий нафталином, старым железом и сухим теплом КГБшных закромов. Под ним обнаружились плотные брюки из тёмно-синего штормового брезента на кожаном ремне и пара новеньких, аккуратных офицерских полусапожек на мягкой шнуровке, явно рассчитанных на сильный мороз. — На, держи, — Волынов подтолкнул тюк ближе к ней. — Хватит в этой рванине гонять да сквозняки ловить. Тут тебе не тёплая ВДНХ, из технических уровней таким ледником тянет — за час почки оставишь. Переодевайся. Чеслав распорядился выдать этот комплект со спецсклада, как только штурмовики каптёрку потрошить закончили. Велел тебе притащить, пока я повязку меняю. Она замерла, разглядывая пахнущую довоенным складом шерсть. На мгновение пальцы коснулись плотного воротника свитера, и это осязаемое, весомое проявление заботы Корбута заставило её сердце забиться чуть ровнее. Чеслав не забыл. Он никогда про неё не забывал. Слои одежды едва удерживались вместе. Она попыталась обхватить рассыпающийся тюк обеими руками, но тот оказался слишком громоздким. Доктор тут же подался вперёд, протягивая ладони, чтобы помочь, но девчонка упрямо качнула головой, перехватила бумажные края крепче и поволокла сверток за собой, шурша им по брезентовому полу палатки. Снаружи, прямо у выхода, один из штурмовиков возился у импровизированного очага, раздувая угли для готовки. Увидев эту картину, наёмник зло усмехнулся сквозь зубы, явно забавляясь потугами исхудавшей девчонки. Напарник, стоявший рядом на часах, тут же ощутимо одёрнул его локтем в бок и резво подбежал к ней. Мужчина без труда подхватил увесистый сверток, легко выравнивая баланс и не давая одежде вывалиться наружу. — Куда донести? — негромко спросил он, преданно заглядывая ей в лицо. Она, привыкшая всё делать сама, недовольно скривилась. Сначала хотела огрызнуться и забрать ношу, но трезво оценила свои выгоревшие силы и лишь сипло вздохнула. — В дежурку, — бросила она, указывая подбородком в сторону коридора. Штурмовик молча дотащил вещи до тесного помещения, аккуратно опустил их на железную койку и сразу вышел. Дверь закрылась. Катя постояла секунду, вслушиваясь в удаляющиеся шаги бойца, но тревога оказалась сильнее — она подтащила табурет и плотно подпёрла им дверную ручку. Только после этого, оказавшись в относительной безопасности, девчонка скинула застиранную больничную рубаху. Комплект, который штурмовики вытрясли со спецсклада, конечно, не был сшит по её меркам. На теле, где рёбра проступали сквозь кожу мертвенно-белыми полосами, вещи сидели с заметным запасом. Но Корбут явно подбирал одежду с прагматичным расчётом. Офицерские полусапожки на плотный шерстяной носок сели крепко, надёжно зафиксировав тонкие лодыжки. Брезентовые брюки пришлось до упора перетянуть кожаным ремнём, из-за чего жесткая ткань собралась глубокими складками на бёдрах. Песочный свитер пришёлся кстати благодаря своей объёмной вязке. Высокая горловина спрятала свежие бинты на затылке, а длинные рукава полностью закрыли синяки от капельниц на запястьях. В этой колючей броне она больше не чувствовала себя беспомощной, раздетой пленницей. В этот самый миг под потолком тесной дежурки застрекотал аварийный зуммер. Старый распределительный щит за стеной выдал глухой, нарастающий гул оживающих трансформаторов. Антон и его команда дали первую фазу питания. Подвешенный к потолку голый плафон моргнул, затрещал и вдруг вспыхнул ровным, ярким белым светом, заставив её зажмуриться от неожиданности. Стерильное довоенное электричество в секунду разогнало мрак.