Глава 3. Часть 12. Компромисс

На станции имени Че Гевары утренняя мирная жизнь текла своим чередом, лениво разгоняя сырой полумрак путевых стен. Между палатками из серого брезента и старых баннеров тянулся тонкий едкий дымок от сотен костров, на которых челноки грели жестяные чайники с сушеными грибами. Группа чумазых ребятишек с шумом катала по цементному перрону пустую стреляную гильзу от зенитного автомата, звонко эхом разлетавшуюся под бетонными сводами. На путях двое парней в потертых ватниках не спеша перебирали колесную пару от дрезины, размеренно постукивая тяжелыми гаечными ключами по ржавому металлу. На бывшей «Улице Подбельского», четыре месяца назад с кровью отбитой у Корбута, утренняя жизнь окончательно вошла в мирное, тягучее русло. За это время брезентовые палатки анархистов успели прочно прикипеть к граниту путевых стен, покрывшись слоем копоти от буржуек. У глухого бетонного завала, отсекавшего тупиковый торец, торговцы раскладывали на ящиках нехитрый товар, а патрульные Первой Интернациональной бригады расслабленно резались в карты прямо у путевого указателя с новым красным флагом. Анатолий Томский сидел на краю перрона, свесив ноги к рельсам. Вся эта зыбкая свобода, ради которой они проливали здесь кровь, должна была успокаивать, но воздух вокруг был вязким и маслянистым. Сердце колотилось в ребра рваным ритмом, а в горле скопилась горькая желчь. Мрамор путевых стен на секунду качнулся. В глазах плыли багровые круги, сквозь которые проступили очертания Лубянки: рёв колесных пар и хруст костей старого профессора Корбута. Анатолию почудилось, что под слоем пыли на шпалах начинают прорастать тонкие вены, пульсирующие гнилой чекистской кровью. Сзади послышался легкий, семенящий топот маленьких подошв по цементу. По проходу между палатками, ловко лавируя среди сонных беженцев, быстро двигался Вездеход. Короткие кривые ножки коротышки-разведчика передвигались с поразительной быстротой, а пропорционально развитый торс был обтянут в удачно перешитую камуфляжную форму. На гладкий лоб карлика спадала иссиня-чёрная прядь волос, но в его не по-детски серьёзных глазах читался опыт сотен подземных вылазок. Вернувшись с дальнего поста у Черкизовского перегона, он сразу направился к другу. Заметив застывшую фигуру товарища, карлик тихо подошёл со спины и опустил свою ладонь на плечо Анатолия. — Ты чего, братишка? — негромко спросил Вездеход, заглядывая парню в лицо. — Переклинило опять, что ль? Томский вскочил как ужаленный, с диким хрипом отпрянув к стене и едва не сорвав спиной революционный плакат. Отрезанный от реальности, он в первую секунду увидел вместо коротышки безглазую, раздавленную поездом тень в белом халате, протягивающую к его горлу пальцы. Автомат в руках Анатолия мгновенно качнулся стволом вперед, предохранитель с сухим, яростным щелчком сорвался вниз, а палец судорожно вжался в спусковой крючок, готовый всадить очередь в грудь друга. Вместо выстрела в гробовой тишине станции раздался лишь пустой щелчок бойка — Анатолий в горячке забыл дослать патрон в патронник. Этот звук словно разорвал плотную пелену сюрреалистического кошмара, висевшего перед его глазами. Изуродованный халат профессора Корбута, сотканный из могильного тумана, начал стремительно оседать, распадаясь на крупные блестящие капли крови, которые с тихим шипением впитывались в цементные стыки перрона. Сквозь это кровавое марево, словно проявляясь на старой фотобумаге, выплыл испуганный силуэт карлика-разведчика. Вездеход среагировал мгновенно, с поразительной для его коротких ног пластичностью отскочив на два шага назад. Он медленно, плавно поднял маленькие ладони на уровень груди, показывая пустые ладони и стараясь не делать ни одного резкого движения, способного спровоцировать безумца. Патрульные у снарядных ящиков удивленно обернулись на шум, но Коля лишь коротко махнул им рукой, призывая не вмешиваться. Анатолий медленно опустил дрожащий ствол автомата вниз. Осознание того, что он едва не пустил пулю в друга, ударило в темя ледяной судорогой. Лихорадочно всхлипнув, Томский рванул на себя затворную задержку, вытряхивая заклинивший в приемнике патрон, после чего испуганно откинул автомат далеко в сторону, на грязные мешки с песком. Оружие со звоном ударилось о металлическую пряжку, а сам парень грузно рухнул обратно на край перрона, снова свесив ноги к рельсам. — Ты что-нибудь узнал? — сипло протянул Томский, с силой хватаясь пальцами за виски и сжимая голову так, словно пытался удержать раскалывающуюся черепную коробку. — Я… Мне нельзя больше доверять оружие… я становлюсь всё опаснее для окружающих… Надо что-то делать, Коля! Слышишь? Надо что-то делать, пока я здесь всех к чертям не перестрелял! Вездеход осторожно подошёл ближе, мягко ступая стоптанными подошвами по граниту, и опустился на корточки рядом с товарищем. На его мальчишеском, но иссеченном подземными ветрами лице была глубокая тревога за парня. — Я вымел этот перегон до самого черкизовского блокпоста, Толь, — почти шёпотом заговорил карлик, косясь на далекие костры площади. — Нашёл-таки встречу с особистом их. Перетёрли по-быстрому в кабельном коллекторе. Новости есть. Одна хорошая, другая совсем дрянь. С какой начать-то? — Не тяни уже! — взревел Томский, с силой дёрнув себя за волосы и резко оборачиваясь к другу. Его воспаленное, осунувшееся лицо исказилось от новой судороги. — Сил моих нет, Коля! Как эту херню корбутовскую из моей крови вывести? Мне этот старик каждую ночь легкие наизнанку выворачивает! Вездеход со вздохом запустил пальцы в свои черные волосы, яростно растрепал их на голове, собираясь с мыслями, и выдал то, от чего у Анатолия кровь застыла в жилах: — Яков передаёт — ЧК жив, Толь. Чеслав выжил, когда мы разнесли Берилаг. Он не сдох. Уполз в Метро-2, цитадель там в каком-то бункере «Пятёрка» отгрохал и культ строит вокруг какой-то бабы седой. Люди ему в ноги падают, святой кличут, «щитом» своим называют. Фанатиков вокруг себя собрал — тьма. И человечек Берзина клянется, что у Корбута в тамошнем медблоке — единственная в метро лаборатория, где остались нужные нулевик и аппаратура. Это, возможно, твой единственный шанс вернуть прежнюю жизнь и не сдохнуть здесь бешеной собакой. Анатолий замер, медленно опуская руки от висков. Эта новость выбила из его головы остатки марева. В глазах проступила пугающая ясность. Корбут снова стоял у него на пути. — Значит, Метро-2, — процедил Томский сквозь зубы. — Этот ублюдок сначала людей в клетках гноил, а теперь в бункере вымышленного бога делает? Думает, если забился под землю, мы дорогу не найдем? Хрен ему. Собираем бригаду, Коля. Пулеметчиков наших дергай. Мы эту чекистскую гниль из их «Пятёрки» вместе с алтарями выковыряем. Мне плевать, сколько у него там фанатиков. Мне нужен этот нулевик! *** У верхнего гермошлюза Академлага, где из-под стальных уплотнителей тянуло могильным сквозняком с поверхности, Антон стоял у ящика с припасами, затягивая брезентовые ремни массивного штурмового рюкзака. На нем был плотный комбинезон химзащиты, поверх которого бойцы Корбута уже успели нацепить разгрузочные жилеты с оттягивающими подсумки магазинами к автоматам. Рядом с ним Сергей методично проверил каждого бойца, жёстко дергая за лямки разгрузочных жилетов и проверяя фиксацию подсумков. Валера и ещё двое штурмовиков стояли молча, нагруженные рюкзаками с сухим пайком, слесарным инструментом, дозиметрами и медикаментами. Все были одеты в плотные комбинезоны химзащиты. Валера вколотил тридцатипатронный рожок в приемник автомата и проверил ход затвора, стараясь не смотреть в сторону Антона после их недавнего столкновения в генераторной. — Кислородные баллоны проверили? — глухо спросил Сергей, натягивая на лицо плотную маску противогаза. — Да, Теченко лично манометры смотрел, — Антон закинул на плечо свой автомат, проверив ход затвора. — По две штуки на брата. Штурмовики один за другим вскинули на плечи плотно набитые рюкзаки. Резиновые маски с тихим шипением присосались к коже бойцов, превращая их дыхание в мерный хрип клапанов. — Ну, поехали! — скомандовал Сергей, делая первый шаг внутрь узкого стального тамбура. Антон послушно шагнул к массивному чугунному вентилю и навалился на него всем телом, наматывая цепь затвора. Стальные створки внутренней гермодвери буферной зоны сошлись с зубодробительным лязгом, отрезая группу от тёплого, обжитого бункера. Сразу после этого с шипением сработали автоматические гидрозамки, наглухо запечатав шлюз. Прошла секунда, и под потолком с хрипом провернулись шестерни привода внешней гермы. Многотонная бронированная плита начала медленно уходить в сторону. Щель едва расширилась на ладонь, но отряд сквозь слои прорезиненной химзащиты и маски противогазов мгновенно обдало колючим холодом поверхности. С этим ледяным сквозняком внутрь шлюза ворвался чужой запах — привкус вечной горелой радиационной пыли и гнилого, перемерзшего бетона. Сразу за порогом шлюза начиналась крутая, уходящая вверх железная лестница, покрытая частично сбитыми хлопьями рыжей ржавчины. Сергей полез первым, глухо стуча коваными мысами ботинок по перекладинам, а Антон замыкал цепочку, страхуя штурмовиков снизу и удерживая автомат на ремне за спиной. Перебирая руками ледяной металл скоб, они медленно поднимались минуты три, пока командир не упёрся головой в круглый люк. Надавив плечом, Сергей сорвал примерзшую крышку и первым вылез наружу. Это была поверхность, которую большинство штурмовиков отряда не видели долгие годы. Через неприметный технический лаз группа один за другим выбралась в разбитый, заваленный хламом подвал бывшего жилого здания. Вокруг застыли куски рухнувших перекрытий, торчащие ребра обгоревшей арматуры и толстый, в ладонь толщиной слой слежавшегося пепла, заменявшего здесь землю. Настоящего уличного света тут не было: сквозь широкие проломы в кирпичной кладке фундамента виднелось лишь монотонное, свинцово-серое небо, из которого на обломки стен падал грязный хлопьевидный снег. Москва казалась гигантским, выбеленным радиацией склепом. Один за другим штурмовики перешагнули через обрушенный, крошащийся край кирпичной кладки и вышли на открытое пространство. Под ногами захрустел смерзшийся, перемешанный со шлаком наст, мгновенно оставив серые разводы на резиновых бортах их обуви. Сергей шёл первым, держа автомат наизготовку и непрерывно крутя головой. Клапан его маски сипло стравливал воздух при каждом выдохе. На ходу, стараясь говорить коротко и ёмко, он начал повторно вколачивать в рации штурмовиков основные правила поверхности: — Дистанцию держим пять метров. Под козырьки не соваться, сверху бетон сыпется. Под ноги смотреть, в пепел глубоко не наступать — там фонит сильнее. Антон, не отставай. Из цепочки никто не вываливается. Антон слышал голос командира через наушник, но почти не воспринимал инструкции. Парню, выросшему в тесных бетонных штреках под низкими сводами, сейчас казалось, что его со всей силы ударили по голове. Бескрайнее небо давило сверху так, что кружилась голова. Ограниченное до этого момента лишь стенами туннелей зрение теперь судорожно пыталось зацепиться хоть за какую-то границу. Вокруг них, пробивая серую пелену низких радиационных туч, взмывали вверх исполинские скелеты довоенных многоэтажек. Выгоревшие дочиста глазницы окон тянулись бесконечными рядами к самому небу. Антон замер на секунду, уставившись на ближайший фасад жилого здания, верхние этажи которого скрывались в морозной дымке. В его сознании просто не укладывалась эта дикая, невозможная высота. Неужели люди действительно жили там? Настолько высоко над землей, где сейчас гуляет только радиоактивный ветер? Смотрели из этих окон вниз, на живые улицы, пили чай, не боясь, что потолок рухнет от прямого попадания? Огромный мир, о котором раньше рассказывали только старики, предстал перед ним во всем своем величии. Из довоенного мира здесь не осталось ничего, кроме этих каменных могильников. — Антон, шевелись, — жестко прикрикнул Сергей через гарнитуру, заметив, что парень застыл с поднятой головой. — Хватит ворон считать. Дозиметр уже вверх пополз. За мной, к дренажному коллектору. Парень вздрогнул, крепче перехватил обмерзающими пальцами цевье «Калашникова» и быстро припустил за уходящей вперед цепочкой штурмовиков, стараясь больше не смотреть на уходящие в облака этажи. *** Спустя сутки, ушедшие на выматывающий химический анализ, Катя всё-таки стояла у главного стола вместе со стариками. Как Чеслав вчера и позволил, её пустили ко всем бумажкам: она сама помогала Куницыну выставлять зазоры на древнем спектрометре, сверяя довоенные таблицы со свежими графиками, но строго под присмотром Волынова. Комендант все эти часы периодически подходил и по несколько минут торчал в углу, вдавившись в спинку стула и скрестив руки на груди. В воздухе лаборатории висел такой предбанник ада, что дышать было тошно. Тарас Теченко вдруг сорвался с места, едва не снеся штатив, поправил съехавшие очки и с силой забарабанил ногтем по стеклу монитора, тыча Кате прямо в пиковый, уродливый излом зеленой кривой. — Да поймите же, теперь всё сходится! — зачастил он, брызжа слюной от бешеного, чисто научного азарта. — Плевать на природу этого двадцатилетнего сдвига, Екатерина! Оно выжгло туннель в тринадцатом году аномальным электромагнитным выплеском! Мощнейший волновой удар, понимаете? Он сработал как чёртов детонатор! Он врубил ваш спящий маркер регенерации на полную, а радиация потом просто додушила остальное! Первичной была волна! Вол-на! Отто Лютц бесцеремонно отпихнул коллегу локтем, шагнув от криогенной стойки прямо к Чеславу. Его лицо, обычно масочно-бледное, сейчас горело лихорадочным румянцем, а руки мелко тряслись. — Значит, мы обязаны смоделировать это в лаборатории! Обязаны! — выпалил вирусолог, и от бешеного напряжения его голос дал сбой. — Если наш генератор выдаст импульс нужной частоты, мы включим эти маркеры у любого… у каждого! Но мне нужны точные замеры излучателя, понимаешь ты это, Корбут? Нужен свежий человеческий материал! Menschenmaterial! Нам нужны подопытные из тех, кто сидит там, в зале! Иначе мы просто сожжем её клетки вслепую! Чеслав медленно подался вперед, и в его левом глазу ядовито полыхнул азартный синий огонь. В эту секунду он отчётливо узнал в оскалившемся немце своего покойного отца — профессор точно так же, не моргая, переводил человеческие жизни в сухие цифры ради великих изысканий. Старая наследственная паранойя и прагматизм щёлкнули внутри, как затвор: всю эту грязную, воющую у алтаря толпу культистов ему не было жалко ни секунды. Ему хотелось знать, что получится. Это важный шаг к изучению здоровья Кати. Сухая махорка во рту затрещала, когда он сжал зубы. — Нет! — во всю мощь лёгких полоснула девушка, с грохотом отшвыривая от себя планшет с документами. Короткие седые волосы растрепались по лбу. Тяжело дыша, она вцепилась в край операционной стойки, загораживая собой дверь и упрямо глядя на замершего в углу Чеслава. — Ну почему же нет, Катерина? — Теченко аж подался вперед, заглядывая ей в лицо. — А если среди них найдется доброволец? Насильно-то мил не будешь, мы же… мы же никого под нож тащить без спроса не станем! Если людям объяснить, ради чего это… — Я говорю нет! — Катя выплюнула это слово с такой сухой ненавистью, что Чеслав даже опешил от её напора. Волынов, до этого момента молча и отстраненно сидевший на медицинском табурете у стены, вдруг громко вздохнул. Старый врач медленно, отрицательно покачал головой, глядя прямо в глаз Чеслава, без слов давая понять, что затея Лютца — чистой воды людоедство. Кряхтя от боли в суставах, старик поднялся со своего места и сделал три шага вперед, встав у операционной стойки плечом к плечу с Екатериной, как бы принимая её сторону и закрывая девушку от наседавших учёных. Негромко цыкнув сквозь зубы, Чеслав медленно поднялся со своего места. Этот внезапный приступ научного безумия и бабьего упрямства посреди операционной начинал его утомлять. Цирк надо было заканчивать, пока фанатики за стенами медблока не услышали крики своего «Ангела». — Надо обдумать, — коротко подытожил Чеслав, делая широкий шаг из угла и скрещивая траекторию Лютца. Повернувшись к притихшей троице стариков, он добавил ледяным тоном: — Из комнаты никто не сдвигается. Сидеть здесь и ждать моих распоряжений. Подойдя к девушке вплотную, Корбут плотно перехватил её пальцы чуть выше запястья. — Пойдем-ка за мной, Катя, — глухо приказал он, увлекая её к выходу. Она сначала чуть упрямилась, попытавшись выдернуть руку и упираясь подошвами полусапожек в кафель, но скоро поддалась, понимая, что спорить с ним при свидетелях бесполезно. Они стремительно пересекли тамбур шлюза и зашли в соседнюю комнату — бывший кабинет его покойного отца, который Чеслав теперь полностью перестроил под себя. Дверь весомым щелчком закрылась за их спинами, отсекая шёпот оставшихся в лаборатории учёных. — Я не позволю ставить опыты на людях! Они пришли сюда с надеждой, Чеслав! — с порога выпалила Катя, разворачиваясь к нему всем корпусом. Мужчина промолчал, лишь замок на его кобуре едва слышно звякнул, когда он сделал шаг в сторону. По-хозяйски обойдя девушку, Корбут подошёл к массивному столу и прислонился к нему спиной, упираясь ладонями в лакированный край. — Так мы и поможем, — почти мягко произнес Чеслав, ловя её взгляд. — Ты сейчас как им можешь еще помочь, Катя? Посмотри на себя. Ты же пустая. Девушка резко замялась, весь её недавний яростный напор наткнулся на невидимую стену. Она опустила голову, растерянно глядя на собственные подрагивающие пальцы, и упрямый огонек в глазах окончательно потух, уступив место привычной изможденной усталости. Катя прекрасно знала, что за стенами кабинета, в распределительном зале, сотни людей ждут от нее исцеления, которого она физически больше не могла им дать. — Ну, иди сюда, — негромко позвал Чеслав, плавно протягивая к ней одну руку ладонью вверх. Катя послушно, словно во сне, сделала несколько медленных шагов по старому советскому линолеуму, подошла вплотную и молча вжалась лицом в жёсткое сукно его шинели. Она замерла как каменная статуя, позволяя ему контролировать ситуацию и послушно принимая эту защиту. — Я могу помочь… — вполголоса пробормотала она, не поднимая головы. — Из моей крови пусть еще насинтезируют этой сыворотки. Отдадим им. Вот и всё. Чеслав отрицательно мотнул головой, и его воротник коротко шаркнул по её лбу. — В таких объемах ты не вывезешь, — отрезал он, и в его голосе снова проступил холод. — На кроветворение тоже силы уходят, ты разве не помнишь из своих довоенных книжек? Нельзя из тебя бесконечно соки выкачивать. Он положил ладонь ей на затылок, пальцами нащупывая тугой пучок седых волос, и крепко прижал девушку к своей груди. Катя лишь разочарованно, бессильно шикнула, понимая, что его логика снова бьет наотмашь по её упрямству. — Давай так, — Чеслав заговорил ещё тише. — Среди прихожан есть те, кто уже на последнем издыхании. Приговорённые, понимаешь? Им все равно подыхать через неделю. Я поручу этим халатам в лаборатории, они бедолагу подтянут, как смогут, подлечат лекарствами и попробуют ввести геном. Ты же сама говорила, что он тебя защищает? Ну вот. И его защитим, да? Сделаем сильным. И здоровым, как девчонку твою. Чеслав медленно, не разжимая объятий, перевёл ладонь с волос на подбородок. Его пальцы уверенно обхватили кость, плавно поднимая лицо Екатерины вверх и заставляя её изможденный взор встретиться с его расчетливой синевой. — А если… если он умрёт? — Катя попыталась сделать взгляд сосредоточенным, упрямо всматриваясь в его лицо. — Значит, умрёт, — Чеслав даже не моргнул. — Ну хотя бы не в грязи распределительного зала или тоннелей. И с надеждой в глазах. В попытке спасти кого-то ещё. Разве это не лучше, чем просто сидеть на матрасе и ждать смерти? Катя нервно вцепилась в воротник его шинели: — Ты говоришь о человеке как о чём-то, что можно просто попробовать… — Я говорю о человеке, который согласился сам, — твёрдо перебил её Чеслав, и его ладонь на её подбородке сжалась чуть крепче, не позволяя отвернуться. — Который прекрасно знает, на что идёт. Мы не берем его силой, Катя. Мы даем ему выбор. И если он говорит «да» — мы пытаемся его спасти. А если у нас получится, если геном приживется — мы сможем спасти и других. Всех тех, кто сейчас воет у алтаря. Это не эксперимент, Катя. Это — шанс. Для него и для тебя. Катя зажмурилась, и из-под её плотно сомкнутых ресниц по впалым щекам медленно потекли две тонкие слезинки. Чеслав замер. Ему всегда было чертовски трудно смотреть на её слёзы — внутри сразу натягивался и начинал рваться холодный жгут самоконтроля. Прагматизм на мгновение отступил. Чтобы успокоить её и заглушить эту невыносимую тишину кабинета, Корбут подался вперёд. Переведя ладонь с подбородка на её влажную щеку, он накрыл её губы своими — максимально нежно, как только умел его изрезанный шрамами рот. Это была отчаянная попытка забрать хотя бы часть той боли, которая выжигала её изнутри с каждым днем. От неожиданного прикосновения Катя сильно вздрогнула всем телом, но уже через секунду обмякла и полностью поддалась, ловя губами его дыхание. Она затихла, прекратив плакать, и тогда Чеслав медленно отстранился, продолжая удерживать руку на её влажной, бледной щеке. — Ты видишь их каждый день, — вкрадчиво продолжил он, всматриваясь в её затуманенные глаза. — Ты сама прекрасно знаешь, что они умирают. Ты знаешь, что у них нет надежды, Катя. Я даю тебе реальную возможность изменить это. Не ради науки этих недобитков — ради них самих. Ради того, чтобы хоть кто-то из этой толпы выжил. Внутри девушки в этот момент происходил окончательный слом. Катя медленно подняла свою худую руку и осторожно приложила ладонь к его руке, накрывавшей её щеку. — Ты хочешь сказать, что если мы вылечим одного — мы сможем вылечить и других? — с затаенным сомнением спросила она. — Да, — веско кивнул Чеслав. — Если это сработает. Катя тяжело вздохнула, прижимая его пальцы к своей коже, словно это могло удержать её от падения в новую пропасть компромиссов. Окончательно сдаваясь под натиском его вкрадчивой манипуляции, она выставила свое последнее условие: — Я хочу знать его. Я хочу лично видеть, что с ним происходит в лаборатории. Чеслав согласно качнул головой: — Хорошо. — И если он скажет «нет» — мы не будем его трогать. Никакой силы, Чеслав, — твёрдо добавила Катя, в упор глядя на его чёрную тканевую повязку. — Договорились, — коротко отрезал Корбут. Он плавно убрал руку от её лица, и в его левом глазу на мгновение снова победно полыхнула та самая азартная синяя искра, которую он так расчетливо скрывал всю эту минуту. Дело было сделано, первый шаг к новому этапу изысканий его покойного отца в Академлаге был выполнен. Чеслав спешно оторвался от края лакированного стола и размашистыми шагами направился к двери. Катя медленно повернулась вслед за его высокой фигурой и тихо добавила: — Если он умрёт, я себе не прощу. Чеслав резко остановился у самого порога. На его бледной щеке нервно дернулась скула, а пальцы на дверной ручке побелели от напряжения. Он не обернулся, лишь сквозь зубы бросил через плечо: — Пошли. Корбут рывком распахнул створку и первым вышел в тамбур, придерживая массивное металлическое полотно для неё. Катя нерешительно двинулась следом, опустив голову и тупо глядя на носки своих полусапожек, увязающих в серой пыли. Внутри неё всё ещё дрожал тот хрупкий, болезненный слом, на который Чеслав так расчетливо надавил минуту назад. Заметив её минутную заминку на пороге, Чеслав без лишних слов шагнул назад, по-хозяйски подхватил девушку за талию и уверенно ввёл обратно в лабораторию. Замершая троица ученых КГБ мгновенно выпрямились, ловя каждое движение командира цитадели и его притихшего, бледного «Ангела». Чеслав обвёл сидевших перед ним учёных взглядом, в котором мёртвая синева окончательно сменила недавний азартный блеск. Подтолкнув Екатерину ближе к столу, он заложил руки за спину. — Значит так, — объявил Чеслав, отсекая любые споры. — Будем пробовать. Лютц, готовь свой генератор частот, или что там тебе нужно для калибровки. Куницын, сыворотку держи наготове. Но тащить сюда силой никого не сметь. Материал будет строго из добровольцев. Из тех доходяг в зале, кто сам согласится. Отто недовольно дернул подбородком, но промолчал, лишь его пальцы с силой сжали латунную ручку настройки спектрометра. Немец явно хотел возразить против такого ненаучного ограничения, но желтеющий кровоподтек на щеке, оставшийся от прошлых побоев, заставил его удержать язык за зубами. Исай Куницын, наоборот, с облегчением выдохнул и часто-часто закивал, спешно убирая со стола пустые пробирки. Теченко лишь молча уткнулся в свою пожелтевшую кальку, не решаясь поднимать глаз. Катя стояла неподвижно, уставившись в цементный пол и чувствуя, как внутри неё медленно оседает липкая волна компромисса. Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, она медленно подняла голову. У самой стены, на прежнем месте у медицинского шкафа, сидел Волынов. Доктор хмуро смотрел на неё сквозь толстые линзы. В его выцветших глазах читалось горькое разочарование. Он прекрасно понимал, как легко Чеслав сейчас обвёл её вокруг пальца. Андрей Васильевич осуждающе покачал головой и демонстративно отвернулся к окну МЕД-3, давая понять, что в этой грязной игре он Екатерине больше не помощник.