Глава 3. Часть 14. Жертва, которой не избежать

Безбрежная, вязкая багровая гладь простиралась во все стороны до самого горизонта, лениво сливаясь со свинцовым, низким небом. Вокруг хлопьями сыпался серый пепел, бесшумно исчезая в колышущейся жиже. С каждым прерывистым вдохом в легкие толчками вбивался густой, удушливый запах застарелого железа, сырой печени и парного мясного тепла. Катя шла вперёд, медленно и размеренно, не чувствуя внутри ни паники, ни страха. Это пространство казалось абсолютно будничным, знакомым до мельчайших деталей — логичным продолжением той пустоты, что осталась в груди. Каждое исцеление в метро, каждая отданная капля её жизни всегда пахли именно так. Идти становилось всё тяжелее. Полусапожки глубоко уходили в тёплую, булькающую жидкость, которая с хлюпаньем смыкалась над щиколотками. Девушка с трудом вытаскивала ноги, чувствуя, как плотная ткань брюк мгновенно тяжелеет, наливаясь багровой влагой. Тягучая жижа неохотно отпускала обувь, оставляя на поверхности медленно затягивающиеся воронки. По подошвам сквозь тонкие подошвы передавалось странное, ритмичное биение — словно под этим бескрайним морем судорожно пульсировало одно огромное, израненное человеческое сердце. Выдернув ногу из очередного клейкого наплыва, она на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание. Мелкие брызги багровой пены осели на шерстяных нитях её песочного свитера, но она даже не попыталась их стряхнуть. В правом глазу Кати подергивалось вишневое пятно. Оно идеально совпадало по цвету с этой бесконечной жидкой пустыней, колыхавшейся вокруг её голенищ. Далеко впереди, среди свинцового марева и летящего серого пепла, обозначился смутный силуэт. Человек сидел на коленях, закинув голову к низкому небу, и истошно, надрывно кричал, моля о помощи. Этот сорванный, клокочущий звук разорвал удушливую тишину багрового моря, заставив вязкую жижу вокруг покрыться мелкой, испуганной рябью. Не раздумывая, она рванулась вперёд, наперерез сопротивляющимся волнам. Кровавая трясина мгновенно отреагировала на скорость, затягивая ноги с утроенной силой и цепляясь за брюки. Девушка споткнулась, потеряв равновесие, и плашмя рухнула лицом в живую массу. Наглотавшись горькой багровой пены, она судорожно закашлялась, но тут же упёрлась ладонями в зыбкое дно и снова поднялась, продолжая упрямо бежать на непрекращающийся истошный голос. Седые волосы, вымокшие в крови, плетьми хлестали по бледным щекам, а песочный свитер полностью пропитался липкой влагой, лишая сил. В нескольких метрах от неё, прямо посреди колышущейся пустыни, на коленях стоял маленький Чеслав. Мальчик безудержно плакал, размазывая кровь по худым щекам, и судорожно хватал ртом воздух, умоляя о спасении. Однако его чистый, светлый взгляд оставался абсолютно слепым. Ребенок смотрел строго перед собой, прямо сквозь фигуру Кати, словно её вовсе не существовало в этом пространстве. Двигаясь уже из последних сил, девушка рванулась к нему и протянула руки, готовая обнять, прижать к себе это маленькое, рыжеволосое тельце и защитить его от опасности. Но пальцы с глухим, костяным стуком наткнулись на непреодолимую преграду. Прямо перед ней из кровавой пены бесшумно выросла гладкая стена огромного зеркала. Ладони скользнули по холодному, идеально чистому стеклу, оставляя на нем длинные, жирные подтеки крови. Мальчик не стоял посреди моря — он был лишь отражением, запертым по ту сторону стеклянной грани, и продолжал безудержно кричать, уставясь в пустоту. Стук. Стук. Стук. Худые пальцы в кровь разбивались о ледяную грань. Катя судорожно обстукивала стекло, прижималась к нему ладонями, скребла ногтями. Найти. Найти трещину. Щель. Хоть какой-то проход к нему, к этому плачущему ребёнку. Кровавое море под ногами вздулось, пошло маслянистыми волнами. И прямо в черепную коробку, глубоко под корку выгоревшего мозга, с треском вбился голос. Собственный голос. Искаженный, двоящийся, будто пропущенный сквозь ржавый репродуктор. — Ты бесполезная дрянь! — выкрикнул он, выжигая остатки мыслей. Катя опешила. Замерла. Дико, безумно осмотрелась по сторонам. Огромные зеркальные полотна бесшумно сомкнулись вокруг, мгновенно заперев её в тесном стеклянном мешке посреди алой жижи. Повсюду. Везде — только её собственное отражение. Но это была не она. Из глубин идеально гладкого стекла наружу лезли злые, искривленные судорогой лица, испещренные уродливыми буграми шрамов. Оба глаза у отражений полностью налились вишневой юшкой. Две слепые, воспаленные раны. По бледным щекам ползли темные дорожки. Тело охватила паника. Дыхание перехватило. Катю затрясло, спокойствие выгорело дотла. Теряя рассудок, она с силой вжалась спиной в одно из зеркал, прячась от этих безумных, кровавых взглядов. Стекло за лопатками задрожало. Прямо из него, соприкасаясь с затылком, соткался новый силуэт. Ядовитый, сухой шёпот ударил прямо в ухо: — Эгоистка. Вскрикнув, Катя рванулась в сторону. Метнулась к противоположному зеркальному боку. Бесполезно. Сзади, буквально в паре сантиметров от шеи, выросло очередное искаженное лицо. Хлёсткий, клокочущий приговор: — Ты никогда никому не помогала. Страх погнал её дальше по замкнутому кругу. Метаться. Скрестись. Назад. Вжалась снова. Ногти с мясом ломались о зеркальную твердь. Из темноты стекла навстречу выдвинулась рожа с вытекшими глазницами, прохрипела прямо в губы: — Ты всегда всё делала ради себя. Всё. Бежать некуда. Зеркала сжимались, сдавливали, лишали воздуха. Не в силах больше выносить этот слитный, издевательский хор злых голосов, Катя просто рухнула на колени в вязкую жижу. Она сжалась в тугой, ничтожный комок. Зажала голову руками, подтянула колени к груди. Спряталась, как делала всегда, когда этот проклятый мир окончательно ломал её сопротивление. — Ты ничего не можешь и никогда не могла! — нарастающий, грохочущий голос взорвался прямо за спиной, заставив Катю сжаться ещё сильнее. — Убожество! Какая из тебя богиня?! — одновременно выплюнуло зеркало справа, переходя на захлебывающийся, злой лай. Голоса посыпались со всех сторон, перебивая друг друга, сливаясь в один сплошной, оглушительный гул, от которого черепная коробка трещала по швам. Зеркала вибрировали, транслируя этот сумасшедший, рваный хор искаженных отражений. Отражения скалились, брызгали кровавой слюной прямо из стекол, тянули к ней свои изуродованные шрамами лица. — Ничтожество седое! Выгорела! Сдохнешь здесь! — Пустышка! Ты никого не спасла! Волынов тебя презирает! — Корбут использует тебя как суку! Как вывеску для своей бойни! — Посмотри на свои руки! На них кровь того калеки! Ты сама отдала его Лютцу! Сама! Звуки вколачивались в мозг, как пулеметные очереди, разрывая голову на куски, лишая возможности мыслить. Внутри у Кати вместе со слепым ужасом начала разрастаться дикая злоба. Против воли в груди закипало бешеное желание защититься, заткнуть этот тваринный, издевательский хор своего собственного подсознания. Заткнуть любой ценой. Отражения орали уже в один голос, сдавливая слух, выжигая пустоту дотла, пока лабиринт вокруг окончательно не превратился в сплошной клокочущий ад. Катя распахнула глаза. Не помня себя от удушливого желания прекратить этот хор, она со всей силы пихнула каблуком в одно из зеркальных полотен прямо напротив. Стекло отозвалось оглушительным, звонким треском. Осколки со звоном посыпались во все стороны, взрезаясь багровую гладь. Из разбитой рамы, попирая законы физики, наружу шагнуло её собственное отражение. На нем не было ни песочного свитера, ни брезентовых брюк. Отражение было одето в простое, грязное серое ситцевое платье. С искаженным от злобы лицом оно жёстко вцепилось в плечи Кати, единым порывом повалило её навзничь и начало душить, вдавливая шею девушки в загустевшую жижу моря. В лёгких мгновенно кончился воздух. Катя судорожно задергала ногами, упираясь коленями в худой ситцевый живот двойника, и со всей силы пихнула его прочь. На мгновение хватка ослабла. Отражение отлетело назад, но тут же с новой, утроенной силой кинулось на неё, оскалив гнилые зубы и брызгая алой слюной. Задыхаясь, Катя вслепую шарила ладонью по зыбкому дну, пока пальцы не наткнулись на холодный, бритвенно-острый осколок разбитого зеркала. Зажав стеклянное лезвие в кулаке, она со всей силы, наотмашь вдарила отражению точно в живот. Серое ситцевое платье в то же мгновение побагровело, наливаясь темной, почти черной юшкой. Рана расползалась на глазах, смешиваясь с колыхавшейся вокруг кровавой пустыней. Зеркальный двойник истошно завопил от боли, теряя силы. Тягучая багровая масса моря под ними забурлила, пошла воронками и с головой утащила кричащее отражение в себя, захлопнув над ним кровавые своды. Катя осталась лежать на спине, хрипло ловя ртом воздух и сжимая в окровавленном кулаке кусок стекла. Но кошмар не отпускал. Животный страх подсказывал, что надо немедленно искать выход, пока эта тварь не вернулась из глубин. Девушка лихорадочно осмотрелась по сторонам сквозь пелену серого пепла. В паре метров прямо из колышущейся багровой жижи росла массивная дубовая дверь — точь-в-точь как в её комнате. Надо бежать. Катя попыталась подскочить, но ноги в потяжелевших брюках прочно увязли в трясине, а изможденное тело отозвалось тупой болью. Сил не было вовсе. Значит — идти. Медленно, превозмогая сопротивление вязкой среды, шатаясь от слабости и хватаясь руками за воздух, она шаг за шагом доковыляла до деревянного полотна. Чтобы открыть его, девушке пришлось навалиться на ручку всем своим весом, буквально повиснув на ней. Створка с натужным скрипом поддалась, и Катя единым порывом нырнула внутрь, прочь от багрового моря. Под ногами вместо жидкой гнили мгновенно оказался твёрдый, покрытый цементной пылью пол. Самый обычный, тускло освещенный коридор Академлага. Катя перевела дух, изо всех сил вжимаясь лопатками в холодную бетонную стену, и вдохнула полной грудью. Сырой воздух бункера больше не пах мертвечиной. В ноздри ударил густой, мирный запах лагерного пайка и тлеющих сигарет Чеслава. Сигарет Чеслава? Девушка вздрогнула и испуганно осмотрелась по сторонам, пытаясь понять, где кончается бред и начинается реальность. Из-за крутого поворота кабельного коллектора мерным маршевым шагом показался сам комендант. Он шёл спокойно, без шинели, в одной форменной рубашке, делая на ходу короткую затяжку. В его правой руке была зажата алюминиевая миска с горячей кашей — он нес ей завтрак. Но стоило Чеславу поднять голову, как он мгновенно замер на месте, а его голубой глаз дико округлился от шока. Миска с грохотом полетела на бетонный пол, вслед за горящим бычком. Горячая каша серой массой расползлась по цементу, но Чеслав этого даже не заметил. Животным рывком он дернулся к Кате, перехватил её за плечи и точным, сильным движением выбил осколок стекла из её побелевших пальцев. Окровавленный кусок зеркала со звоном отлетел в темноту кабельного коллектора. — Что ты сделала? — хрипло выдавил комендант. Его глаз дико метался, пока он медленно опускал взгляд к её животу. Катя заторможенно повторила его движение, тупо уставившись на собственный свитер. Плотная шерстяная ткань на правом боку быстро, толчками наливалась густой, темной жидкостью. Расползающееся багровое пятно идеально совпадало по цвету с той бесконечной жидкой пустыней, из которой она только что вырвалась. В голове у девушки звенело. Мысли ворочались трудно, неповоротливо: она не могла связать удар по ситцевому платью в кошмаре с этой настоящей, сочащейся раной на собственном теле. Осознание того, что она сама ударила себя стеклом в припадке безумия, просто не помещалось в её сознании. Не теряя ни секунды, Чеслав крепко подхватил её на руки. Придержав дубовую дверь мыском ботинка, он рванулся внутрь жилого блока и оглушительно рявкнул в коридор: — Волынова позови с аптечкой! Живо! В спальне командир одним широким движением руки смахнул со стола латунный подсвечник и фарфоровые чашки, которые со звоном разлетелись по углам. Он аккуратно уложил девушку на освободившуюся деревянную столешницу. Едва её голова коснулась рубашки, Катя глубоко вдохнула. В ноздри ударил его родной запах. Весь этот сумасшедший, удушливый страх перед зеркальным лабиринтом окончательно отступил, унося с собой злые голоса. Остался только обволакивающий покой. — Чеслав… — едва слышно прошептала она, пытаясь приподнять ослабевший корпус и протягивая худую, изрезанную руку к нему, когда комендант на секунду отвернулся, чтобы выглянуть в приоткрытую дверь. Корбут тут же метнулся обратно, словно привязанный к ней невидимым тросом. Он аккуратно, но настойчиво уложил её обратно на стол, бережно перехватывая ладонь сбитыми пальцами. — Тише, тебе надо лежать… Лежи… — вкрадчиво, почти умоляюще зашептал он, и его бледное лицо сейчас казалось белее мела. Склонившись над ней, Чеслав бережно поцеловал девушку в холодный, покрытый каплями пота лоб. В этот же самый момент его правая рука с силой прижимала сочащуюся рану на её животе краем сорванной настольной скатерти, которая быстро темнела от выступающей багровой крови. Катя медленно подняла слабеющую ладонь и аккуратно провела пальцами по его напряженному лицу. Её ладонь скользнула по скуле, зацепилась за грубую ткань черной повязки и наконец замерла на левой щеке, прямо на старом, неровном шраме. — Это была я… — едва слышно, одними губами выдохнула девушка. Лицо Чеслава судорожно перекосилось, будто от резкой физической судороги. Губы коменданта плотно сжались в тонкую линию, а вокруг глаза пролегли глубокие, болезненные складки. Не выдержав этого слабого прикосновения, он на секунду сломался и упал лицом прямо в её плечо, утыкаясь носом в мокрую от крови шерсть. — Зачем ты это… — глухо прохрипел он, не поднимая головы. — Это я зашила тогда тебе щеку… — так же тихо, путаясь в угасающих мыслях, прошептала она. Эта фраза на мгновение выбила Корбута из колеи, заставив его оцепенеть. Смысл сказанного — намёк на временную петлю и события тринадцатого года — комом застрял у него в горле, но мозг офицера тут же отбросил эту непонятную шараду на потом. Сейчас физическое выживание девушки было важнее любых тайн вселенной метро. Если она истечет кровью здесь, на деревянной столешнице, всё будет насмарку. — Да где этот чёртов дед?! — бешено ругнулся Чеслав, резко поднимая корпус и с силой отбрасывая в сторону окровавленный кусок скатерти. Его пальцы, испачканные в её юшке, вцепились в край свитера и задрали плотную шерсть, обнажая бледную, покрытую каплями пота кожу живота. Рана от осколка зеркала выглядела скверно — узкая, глубокая щель непрерывно сочилась багровым. Чеслав прижал порез скатертью, фиксируя края раневого канала, а свободные пальцы сразу ушли вглубь ткани, делая тугую тампонаду, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Он действовал как автомат, хладнокровно забивая брешь в её теле, но для угасающего сознания девушки все эти манипуляции уже теряли смысл. — Всё будет хорошо, Чеслав. Я теперь знаю… Всё будет хорошо… — она слабо улыбнулась ему одними уголками губ. Сразу после этих слов её веки сомкнулись. Рука девушки безвольно соскользнула с его шрамированной щеки и плетью упала на край стола. Голова мягко откинулась набок, а дыхание стало совсем поверхностным, едва различимым в тишине спальни. Она окончательно вырубилась, провалившись в глубокое, беспамятное забытье. В коридоре наконец раздался торопливый, шаркающий бег Волынова. *** Пропитанное пеплом небо над Москвой окончательно налилось чернильной темнотой, прижимая к заснеженной земле руины вымершего города. Штурмовая группа Сергея укрылась от ледяного ветра в полуразрушенной трехэтажной хрущевке, забившись в глубину бывшей угловой квартиры. Единственное уцелевшее окно бойцы наглухо завесили куском старой простыни, чтобы ни один луч света не выдал их присутствие тварям с поверхности. Внутри временного убежища воздух был колючим и пах застарелой сыростью и гарью. Короткие рубленые фразы оперативников тонули в глухом, свистящем шипении клапанов изолирующих противогазов высокого давления. Никто не снимал химзащиту — радиационный фон на этом пустыре заставлял дозиметры непрерывно и зловеще пощелкивать. Сергей опустился на колени у перевернутого ящика, тускло освещая перед собой старый планшет. Оперативник внимательно сверялся с обветшалой топографической картой, ведя пальцем по линии дренажных коллекторов, ведущих к главному корпусу МГУ. На его правой руке шрам неприятно зудел под плотным костюмом, заставляя иногда почесывать себя через резину. Валера, привалившись спиной к треснувшей перегородке, мерно пересчитывал запасные фильтры-поглотители, со стуком выкладывая металлические банки на грязный паркет. Двое других штурмовиков из полевых сумок доставали сухпайки, наспех вскрывая консервные банки штык-ножами и ладя сухой спирт для разогрева еды на всех. Антон остался стоять у стены, чуть в стороне от остальных. Его взгляд бегал по застывшему во времени довоенному антуражу. В косом луче фонаря перед ним проступали остатки чужой, навсегда уничтоженной жизни. На полулежащем книжном шкафу, покрытом толстым слоем серой пыли, сидел однорукий плюшевый мишка с вывалившейся наружу серой ватой. Рядом из-под кусков обвалившейся штукатурки виднелся край кухонного календаря за октябрь 2013 года, замерший на середине недели. На уцелевшей стене в рамке под треснувшим стеклом тускнела блёклая семейная фотография: улыбающаяся молодая женщина обнимала маленькую девочку с бантами в волосах. Антон осторожно протянул руку в толстой резиновой перчатке, коснувшись пальцем холодной рамки. Все эти люди сгорели за секунды в ядерном пламени, оставив после себя лишь этот гниющий хлам. Весь этот мир, который он никогда не видел, казался парню нереальным, выдуманным. Реальностью были только душный распределительный зал Академлага, комендант и седые волосы Кати, ради спасения которой их группа сейчас пробиралась к сейфу Корбута-старшего. Внимание Антона привлёк растерзанный сталкерами шкаф, стоявший в углу комнаты. Парень в пару шагов оказался рядом, надеясь отыскать среди хлама что-нибудь полезное или просто интересное. Но все наружные полки были давно подчищены мародерами — там осталась лишь въевшаяся цементная пыль. Опустившись на корточки, он с тихим скрипом приоткрыл нижние створки, из-за которых пахнуло плесенью. Между пучками сухой паутины лежала маленькая, потрепанная книженция в мягкой обложке. Странно, почему её до сих пор не утащили на растопку. Антон смахнул серый налёт и раскрыл пожелтевшие страницы, наткнувшись на имя Дарьи Донцовой. — Тоха, твоя порция готова, есть-то будешь? Лопай, пока горячее, а то в ледышку превратится, — негромко хихикнул из своего угла штурмовик по кличке Лещ, протягивая ему дымящуюся банку. — Да-да, сейчас… Ты посмотри, что тут написано, — пробормотал парень, ведя резиновым пальцем по рваной странице. — «В нашей жизни всегда есть место чуду, лапушка. Главное — не прохлопать его ушами, когда оно постучится в твою запертую дверь». Прямо как про нашего Ангела сказано. — Тебе на Полис надо с таким рвением чалиться, Тоха. Там заучек любят, в архивы оформят, — беззлобно рассмеялся Валера, приваливаясь спиной к перегородке и уплетая свой паек. — Давай двигай поршнями к столу, святым духом до МГУ не дотопаешь. Нам ещё три километра по радиоактивной каше химзу гробить. Антон быстро скинул заплечный рюкзак и закинул туда найденную книжку, спрятав между запасными магазинами к автомату. Отставив сумку в сторону, он присел поближе к остальным бойцам у костерка на сухом спирте. Чтобы приняться за еду, парню пришлось отстегнуть нижние крепления и аккуратно приподнять резиновую маску, зафиксировав ее на лбу. Радиационный фон в запертой хрущевке кусался, но жрать после марша по завалам хотелось сильнее. Лещ, с аппетитом выковыривая штык-ножом остатки тушенки из жестянки, довольно прижмурился. Желтый свет фонаря выхватил его небритое лицо. — Ты, Тоха, на эту макулатуру не молись, — чавкая, заговорил штурмовик. — Я когда на Третьяковской жил, мы под Боровицкой такой шлак целыми тюками у челноков отжимали. Сталкеры их из развалин пёрли, чтоб потом на Полисе за патроны заучкам впаривать. У меня в катерном кубрике этой макулатуры как грязи было. Мы из неё самокрутки крутили. Бумага тонкая, горит ровно, только копоть сизая. — Да хоть одну бы прочитал из тех тюков, может, поумнел бы! — беззлобно бросил Антон, уплетая чёрствую армейскую галетину со слоем приторного яблочного повидла. — Да нахер оно мне надо! — Лещ сплюнул на обгоревший паркет застрявшую в зубах жилу. — Я знаю достаточно, чтобы жить в этих туннелях и под пулю не подставиться. А книги эти ваши только мозг засоряют всякой довоенной хернёй, которой больше нет и не будет. Воевать надо уметь, а не буковки разглядывать. Пока штурмовики вяло препирались у костра, Сергей продолжал неподвижно стоять у края оконного проема. Валера, заметив его глухое оцепенение, аккуратно подцепил ножом горячую банку с пайком командира и снял её с огня. — Эй, Серёга, ты чёт хмурно́й сегодня совсем, ну. Давай, присоединяйся к банкету, остынет же, — бросил Валера, вытирая рукавом химзащиты пот со лба. Старший оперативник хмуро выдохнул, заставив клапан выдоха противогаза сипло свистнуть. Он бросил долгий, тревожный взгляд сквозь узкую щель в простыне на окне туда, где в ночной темноте Москвы угадывались черные зубцы разрушенного Университета. Командира не покидало липкое предчувствие, что на этих заваленных пеплом пустырях за ними уже кто-то наблюдает. Перекинув ремень калаша на спину, Сергей наконец отлип от стены и через силу подцепил свою порцию горячей каши. — Нельзя тут на ночь оставаться. Пасут нас, как пить дать! — глухо бросил Сергей, ожесточенно перемешивая густое содержимое банки. По затихшей комнате хрущёвки пронесся напряженный шорох. Штурмовики замерли с ложками в руках. Дозиметр на поясе Валера выдал короткую, рваную серию щелчков и снова затих. Каждое слово командира в этом молумраке весило слишком много. — С чего ты взял? — подал голос обычно молчаливый Гена, сидевший в самом тёмном углу на полуразрушенном диване. — Мы ж всю дорогу спину крыли, никого на хвосте не было. Чисто на перекрестках, я лично завалы проверял. — Ешьте уже и выдвигаемся, — отрезал старший оперативник, проигнорировав возражение. — Куда? Ночью?! — округлил глаза Антон, едва не выронив надкусанную галетину с повидлом. Парень испуганно уставился на брезентовую простыню, за которой выла голодная московская темнота. Мысль о том, чтобы добровольно шагать в чернильный пепел разрушенного города, казалась ему чистым самоубийством. На поверхности и днем-то выжить — удача, а впотьмах шансы таяли с каждой минутой. — Ночью, ночью, — подтвердил Сергей, даже не взглянув на парня. Одним коротким глотком он выпил скопившийся на дне банки жир прямо через край жестяной банки и с глухим стуком бросил опустевшую тару на грязный паркет. Подтянув ремень автомата на груди, командир резким движением натянул противогазную маску обратно на лицо, наглухо затянув резиновые лямки на затылке. — У вас две минуты, а мы пока с Антоном на разведку, — скомандовал Серёга, перехватывая потертое цевьё калаша. Антон тут же торопливо запихнул в рот последний кусок импровизированного бутерброда, едва не подавившись сухой коркой. Рифленая резина противогаза КГБ привычно мазнула по лицу тальковым нутром, когда парень натянул маску на голову и затянул затылочные лямки. Стёкла окуляров мгновенно подернулись легкой пленкой его горячего дыхания, пока не сработал клапан. Схватив за ремни свой заплечный рюкзак, он рванул вслед за командиром, который уже ждал у разбитого дверного проёма на лестничной клетке. Они аккуратно ступали вниз по полуразрушенным, покрытым ледяной коркой цементным ступеням. Избегая лишнего шума, Сергей заученным движением опустил с каски на окуляры противогаза спаренный блок прибора ночного видения. Антон повторил жест командира, щёлкнув тумблером питания на затылке. Картинка перед глазами мгновенно ожила, налившись тусклым зелёным светом, в котором разрушенный подъезд хрущевки приобрел неестественные, резкие контуры. Шагать по завалам в зеленом мареве приходилось осторожно, внимательно вглядываясь в каждый сантиметр пути. Подошвы кирзачей то и дело натыкались на куски обвалившейся арматуры, хрустящее битое стекло и мёрзлую крошку бетона, которые в окулярах казались чужими, инопланетными обломками. В ушах Антона стоял только ровный, надрывный сип собственного дыхания и едва различимый шорох химзащиты Сергея, шедшего на полшага впереди. На первом этаже, прямо у выхода из подъезда, зеленое марево прибора выхватило плоскую хитиновую тушу. Тварь зашевелилась, издав сухой, костяной скрежет лапами по цементу. Огромный подземный жукопаук, вылезший на поверхность сквозь вентиляционные коммуникации, замер. Вспыхнули несколько пар его мелких, мёртвых глаз. Мутант резко вскинул передние клешни, покрытые жёсткими ядовитыми волосками, готовясь к прыжку. Антон инстинктивно дернулся было вперед. Его пальцы уже рванули из ножен на поясе армейский штык-нож. Носок его заскорузлого кирзача смачно шаркнул по бетонной крошке, выдавая нескладное юношеское нетерпение. Парень фанатично рвался в ближний бой, желая доказать свою полезность гвардии коменданта. Серёга среагировал мгновенно и беззвучно. Ладонь старшего оперативника впечаталась в плечо парня, силой останавливая его порыв и вдавливая обратно в полумрак ступеней. Командир приказным жестом указал Антону попятиться назад, вверх по лестнице. Шум в хрупкой тишине ночной Москвы был равен смертному приговору для всей группы. Свободной рукой Сергей уже вытягивал из подсумка мощный тактический фонарь — лучшее оружие против подземных арахнидов, чей панцирь не выносил концентрированного светового потока. Почувствовав опасность и уловив движение людей, жукопаук не стал атаковать. Тварь стремительно, с влажным шуршанием перебирая длинными суставчатыми лапами, ринулась вспять. Сложив хитиновый щиток, мутант с глухим стуком уполз обратно в открытый подвальный люк, скрывшись в зловонной пасти дренажного коллектора. Сзади послышался глухой стук. Остальная группа, подхватив рюкзаки, быстро спустилась по обледенелым ступеням. — Растягиваемся, парни. Валера, будешь замыкающим. Через минуту после меня выходит Антон, — раздался тихий голос Сергея в нашлемной рации. Командир тут же скользнул за порог подъезда, мгновенно растворившись во мраке ночной Москвы. Антон подался вперед, жадно вглядываясь сквозь зеленые наглазники прибора в заснеженный пустырь. Сергей двигался профессионально: чуть согнувшись, прижимаясь к щербатой кирпичной стене хрущёвки, не совершая ни одного лишнего движения. Выждав положенное время, парень судорожно сверил секундную стрелку на часах. Ровно через минуту он сделал глубокий вдох через фильтр и двинул следом во тьму. Тревога мгновенно сдавила грудь, стоило его подошвам коснуться открытого пространства. Каждый шаг по мёрзлому насту казался Антону оглушительным, способным поднять на уши всех тварей в округе. ПНВ сужало угол обзора, превращая каждый торчащий из снега кусок арматуры или обгоревший пень в затаившегося мутанта. Сердце колотилось как бешеное. Казалось, этот пустырь тянется бесконечно, высасывая силы. Огромное, почти физическое облегчение накрыло парня лишь тогда, когда он наконец нырнул в спасительную тень узкого разрушенного переулка, где у бетонного блока его уже ждал Сергей. — Я пошёл, — глухо сообщил Гена по рации, выдвигаясь следом. Антон медленно двинулся дальше вдоль переулка, судорожно вглядываясь в каждый темный угол, заваленный битым кирпичом. Автомат дрожал в резиновых перчатках. Малой изо всех сил старался ступать мягко, не шуметь и контролировать секторы, как учил Седой. Но дойти до конца улицы он не успел. Из-за спины, со стороны пройденного пустыря, внезапно раздался короткий, приглушенный хлопок — характерный сухой звук выстрела из оружия с глушителем. — Гену накрыло! Пиздец, у него полбашки нет! Сверху били! — взорвалась нашлемная рация паническим, сорванным хрипом Леща. — Они на крышах, суки! Дистанция… — Тихо в эфире! В укрытие! — мгновенно перебил его Серёга, и его голос в динамиках подействовал как ушат холодной воды. — Складку держите! Уходите через другой ход, живо! Тот коллектор у арки! Валера, тащи Леща за собой, не сметь задерживаться! Антон выругался сквозь зубы, чувствуя, как под резиной по шее катится крупная капля ледяного пота. В груди всё сжалось от злого, бессильного отчаяния. Ещё даже близко не дошли до главного корпуса МГУ, а у гвардии уже начались потери. Гена был опытным волкодавом, а лёг в секунду. Ведь прав был Сергей, тысячу раз прав — задержись группа в той квартире подольше, реши они переждать ночь в тепле, и сейчас бы на тот свет отправились абсолютно все. Накрыли бы прямо впотьмах, как крыс в банке. Командир среагировал без секундного промедления. Круто развернувшись, Сергей коротко махнул рукой, зазывая парня за собой вглубь заваленного бетонным хламом переулка. Его движения оставались сухими, быстрыми. — Двигаемся парами. Идите параллельными улицами, сквозь дворы, понял меня, Лещ? — отчеканил старший оперативник в рацию, увлекая Антона за угол полуразрушенного административного здания. — Так точно, — глухо донеслось из динамика сквозь нарастающий треск статических помех. Кирзачи с глухим стуком зачеканили по мёрзлому насту. Парень бежал следом за командиром, прижимая приклад автомата к боку химзащиты и то и дело вскидывая окуляры прибора вверх, к разбитым карнизам темных московских крыш. Ночной марш превратился в гонку на выживание.