Глава 8 Трое в машине, не считая магии

«Мы не выбираем, кого любить. Но мы выбираем, ради кого жить». (из дневника Г.Г., запись за пятый курс) Проснулась она в его кресле. Не на столе — на столе они закончили вчера, но потом он куда-то её переложил, потому что она смутно помнила, как чьи-то руки подняли её, обмякшую, обессиленную, и опустили во что-то мягкое. Кресло пахло старым деревом, можжевельником и — теперь — ею. Гермиона открыла глаза. Лаборатория тонула в утреннем полумраке. Кристалл в углу едва тлел. Котёл с зельем был накрыт крышкой и оплетён свежими стазис-чарами — значит, Снейп уже вставал. Сборщик в клетке спал, свернувшись в клубок, и мерцал ровным, сытым светом. Её одежда — вернее, то, что от неё осталось, — лежала аккуратно сложенной на краю стола. Рядом стояла чашка с чем-то горячим. Чай. Ещё парящий. Снейпа в комнате не было. Гермиона села, закутавшись в его мантию (он набросил её на неё, когда перекладывал, и этот жест — не секс, не страсть, а простая забота — тронул её сильнее, чем всё, что было ночью). Тело отзывалось тупой, приятной болью. Синяки на бёдрах — следы его пальцев. Ссадина на спине от края стола. Губы припухшие, искусанные. Она потрогала их кончиками пальцев и почему-то улыбнулась. — Вы проснулись. Она вздрогнула. Снейп стоял в дверях с двумя чашками. Одет — рубашка застёгнута, мантия на плечах, ни следа вчерашней страсти. Но в глазах — что-то новое. Не нежность. Нет, не нежность. Скорее... удовлетворённое любопытство. Так смотрят на эксперимент, который дал неожиданно успешный результат. — Который час? — спросила она, принимая чашку. — Полдень. Я взял на себя смелость отправить в Министерство патронуса с сообщением, что вы больны. Надеюсь, вы не против. — Спасибо. Она сделала глоток. Чай был травяной, горьковатый — полынь. Такой же, как вчера на его губах. Вкус вернул её в ночь, и она почувствовала, как к щекам приливает кровь. — Нам нужно поговорить, — сказал Снейп. — О вчерашнем? — И о нём тоже, — он сел на стул напротив. — Но сначала — о вас. — Что обо мне? — Почему вы так держитесь за этот ритуал? — он смотрел на неё пристально. Без легилименции, просто взглядом. — Вы готовы умереть. Готовы отдать свою магию. Готовы лечь под бывшего Пожирателя Смерти, которого ненавидите. Ради родителей, которые вас не помнят. Почему? Гермиона опустила чашку. — Вы видели мои воспоминания. Вы знаете. — Я видел боль, — сказал он. — Видел вину. Видел одиночество. Но я не видел причины. Родители — это не просто родители. Не для вас. Есть что-то ещё. Она долго молчала. Он ждал. Кристалл мерцал. Сборщик в клетке тихо гудел во сне. И где-то там, в тишине, Гермиона услышала голос, который не слышала уже два года. Голос мамы. Саффолк, август 1991 года Машина была старая — зелёный «Форд Кортина», который папа купил на распродаже за триста фунтов и чинил каждые выходные. В тот день она сломалась особенно некстати — посреди шоссе, в сорока милях от Лондона, под дождём, который лил как из ведра. Гермионе было одиннадцать. Она сидела на заднем сиденье, прижимая к груди письмо из Хогвартса — первое письмо, которое она уже выучила наизусть и которое всё ещё пахло чернилами и совиным пером. Папа стоял у открытого капота и ругался сквозь зубы — не зло, а устало. Мама сидела рядом с Гермионой и держала её за руку. — Мы опоздаем, — прошептала Гермиона. — В «Дырявый котёл». Профессор МакГонагалл ждёт нас в три. — Не опоздаем, — сказала мама спокойно. — Твой отец починит машину. Он всегда чинит. — А если нет? Мама повернулась к ней. Дождь барабанил по крыше, заливал окна, превращая мир снаружи в размытую акварель. В машине пахло мокрой шерстью, старым кофе и мамиными духами — ландышами. — Гермиона, — сказала мама, и её карие глаза — точь-в-точь как у дочери — смотрели серьёзно, — ты знаешь, что мы с папой не понимаем всего этого. Магия. Волшебство. Школа, о которой мы никогда не слышали. Мы обычные люди. Мы дантисты. Мы чиним зубы, а не летающие мётлы. — Я знаю, — Гермиона опустила голову. — Вы думаете, что это неправильно. — Мы думаем, что это страшно, — поправила мама. — Потому что мы не можем тебя там защитить. Не можем проверить, тепло ли тебе, не голодна ли ты, не обижает ли тебя кто. Мы ничего не знаем о твоём мире. Но мы знаем одно. Она взяла Гермиону за подбородок и подняла её лицо. — Ты — наша дочь. И неважно, умеешь ты колдовать или нет, есть у тебя волшебная палочка или ты просто наша девочка, которая слишком много читает и слишком мало спит. Ты — самое дорогое, что у нас есть. И если эта школа делает тебя счастливой, мы будем счастливы вместе с тобой. Даже если ничего не понимаем. Даже если нам страшно. Поняла? Гермиона кивнула, сглатывая комок в горле. — И ещё одно, — мама улыбнулась — той самой улыбкой, которую Гермиона будет помнить всю жизнь. — Если кто-то в этой школе скажет тебе, что ты хуже других, потому что ты из обычной семьи, — ты плюнь на них. В переносном смысле. Или в прямом. Но лучше в переносном. — Мам! — Что? Я серьёзно. Ты — Гермиона Джин Грейнджер. Ты прочитала все книги, которые были в нашей районной библиотеке. Ты решила задачи за восьмой класс, когда тебе было девять. Ты споришь с учителями и выигрываешь. Ты — самое умное и упрямое существо, которое я когда-либо встречала. И если кто-то в этой волшебной школе думает иначе — это у него проблемы, а не у тебя. Дверца машины распахнулась. Папа, мокрый до нитки, но улыбающийся, заглянул внутрь: — Всё, леди, можете аплодировать. Этот гениальный механик починил карбюратор с помощью скрепки и изоленты. — И магии? — тихо спросила Гермиона. — Нет, — папа подмигнул. — Только Грейнджерская смекалка. Она у нас в крови. Магия там или не магия — это неважно. Главное — вот это, — он постучал себя по лбу. — Мозги. А они у тебя, дорогая, отличные. Он сел за руль, и машина завелась с тихим, довольным урчанием. Мама сжала руку Гермионы. — Ну что, в Лондон? — В Лондон, — кивнула Гермиона. И когда они тронулись, и дождь за окнами стал всего лишь фоном, а не угрозой, она поняла: это и есть магия. Не палочки. Не заклинания. А вот это — когда трое людей в старой зелёной машине едут в неизвестность и не боятся, потому что они вместе. Лондон, июнь 1997 года Гостиная их дома. Маггловская, уютная, с камином, который никогда не подключали к летучей сети, и книжными полками, заставленными медицинскими справочниками и любовными романами. Гермиона стоит посреди комнаты с палочкой в руке. Ей семнадцать. Через неделю она отправится искать крестражи. Через неделю начнётся война, из которой она может не вернуться. Родители сидят на диване. Они ничего не знают. Они думают, что она приехала на каникулы. — Мам, пап, — её голос дрожит, но она держит его ровным. — Мне нужно вам кое-что сказать. И она говорит. Не всё — только то, что они могут понять. Что есть опасность. Что им нужно уехать. Что она не может поехать с ними. Отец хмурится. Мать бледнеет. — Мы никуда не поедем без тебя, — говорит папа твёрдо. — Если опасность, мы будем вместе. — Вы не понимаете, — Гермиона сжимает палочку. — Это не ваша война. Вы не можете сражаться. Вы можете только... только уехать. — Мы твои родители, — говорит мама. — Наше место рядом с тобой. — Ваше место — в безопасности. Она поднимает палочку. И прежде чем они успевают что-то сказать, прежде чем успевают испугаться или рассердиться, она шепчет: — Obliviate. Это не простое заклинание. Она готовила его месяцами. Модифицировала. Улучшала. Оно не просто стирает память. Оно заменяет её новой — счастливой, безоблачной. Уэнделл и Моника Уилкинс. Бездетная пара. Австралия. Никакой войны. Никакой магии. Никакой дочери, которая может погибнуть. Когда заклинание заканчивается, её родители сидят на диване и растерянно моргают. — Простите, — говорит Гермиона. — Я, кажется, ошиблась домом. — Ничего страшного, дорогая, — отвечает Моника Уилкинс. — Бывает. И улыбается. Той самой улыбкой. Гермиона выходит из дома и только на пороге даёт себе заплакать. Настоящее время — Я не могла их защитить, — сказала Гермиона, глядя в чашку с остывшим чаем. — Я могла только спрятать. И я спрятала их так хорошо, что они забыли меня. Забыли, что у них вообще была дочь. Я украла у них память. Украла у них... меня. Снейп молчал. — И теперь, — продолжила она, — я хочу вернуть. Не просто воспоминания. Я хочу вернуть им право знать. Право злиться на меня. Право ненавидеть меня за то, что я сделала. Потому что они заслужили это. Потому что они — единственные люди в этом мире, которые любили меня до того, как я стала «Гермионой Грейнджер, героиней войны». Они любили меня, когда я была просто странной девочкой с книжкой под мышкой. И я отняла это у них. И у себя. Она подняла глаза. Снейп смотрел на неё. И в его взгляде не было жалости. Только понимание. — Вы думаете, что не заслуживаете их любви, — сказал он. — Поэтому вы готовы умереть, чтобы её вернуть. Потому что, если вы умрёте в процессе, это будет справедливо. Это будет наказание. Гермиона вздрогнула. — Это не так. — Это так, — он встал и подошёл к ней. — И я знаю это, потому что я делал то же самое. Тридцать лет я наказывал себя за Лили. Тридцать лет я жил так, будто моя жизнь ничего не стоит. И знаете, что я понял? — Что? — Что это ничего не меняет, — он взял её за подбородок, так же как тогда, ночью, но сейчас в этом жесте не было страсти. Только правда. — Ваши родители любили вас не за то, что вы героиня. Они любили вас просто так. И если вы вернёте им память, они будут любить вас снова. Даже если вы этого не заслуживаете. Особенно если не заслуживаете. Так работает любовь, Грейнджер. Она не про заслуги. Гермиона закрыла глаза. По щекам текли слёзы — не те, что он собирал во флакон. Другие. Тёплые. Живые. — Вы говорите так, будто знаете. — Я знаю, — он отпустил её. — Я любил одну женщину, которая не заслуживала моей любви. И она всё равно её принимала. Потому что любовь — это не награда. Это данность. Он развернулся и пошёл к двери. — Отдыхайте, — бросил он через плечо. — Завтра третий этап. Он будет сложнее. — Снейп. Он остановился. — Спасибо. Он не ответил. Просто кивнул и вышел. Гермиона осталась одна в лаборатории. Смотрела на спящего сборщика. На зелье, которое мерцало серебром. На свои синяки на бёдрах — доказательство того, что эта ночь была реальной. «Так работает любовь, Грейнджер. Она не про заслуги». Она закрыла глаза и впервые за два года позволила себе поверить, что её родители смогут простить.