Часть 2

Ноябрь выдался промозглым. Дождь шёл почти каждый день — не ливень, а мелкая, въедливая морось, от которой каменные стены замка словно отпотевали изнутри. В гостиной Гриффиндора жарко горел камин, но Гермиона всё равно куталась в мантию. Она сидела в углу дивана, прижимая к себе книгу Бальтазара Мунка — она перечитала её дважды, хотя никто не требовал, а некоторые абзацы знала наизусть, — и слушала, как Рон и Гарри обсуждают матч по квиддичу. Гарри жестикулировал, изображая какой-то особенно удачный манёвр, Рон спорил о тактике. Их голоса доносились до неё как сквозь вату. Она не участвовала. Она думала о том, что завтра — зельеварение. Это был единственный урок, которого она по-настоящему боялась. Не потому что предмет сложный. Предмет был прекрасный. Сложный, логичный, как математика, но с запахами, с цветом, с живыми ингредиентами, которые меняли поведение в зависимости от того, с какой стороны их нарезали, в какой фазе луны собирали, с каким намерением бросали в котёл. Гермиона понимала эту логику — может быть, даже лучше, чем кто-либо на курсе. Дело было не в предмете. Дело было в профессоре. Снейп никогда не хвалил её. Ни разу. Её эссе — лучшие на курсе, она знала это, потому что сравнивала с чужими, потому что проверяла факты трижды, потому что сидела над каждым до полуночи, — возвращались с короткими пометками на полях: «приемлемо», «неплохо», «сойдёт». Ни одного «хорошо». Ни одного «превосходно». Однажды она написала шесть футов пергамента о свойствах лунного камня — шесть! — а он вернул эссе с одной только строчкой: «Вы перегрузили текст, Грейнджер. Суть тонет в словах». Она не плакала. Ну, почти. На прошлой неделе случилось то, что она прокручивала в голове снова и снова. Снейп задал Малфою вопрос — о взаимодействии аконита с волчьим противоядием, сложный вопрос, с подвохом. Слизеринец молчал. Гермиона подняла руку. Она не собиралась — рука поднялась сама, раньше, чем она успела вспомнить, что её никто не спрашивал. Снейп медленно обернулся к ней. Класс замер. — Грейнджер, — произнёс он тем тоном, каким произносят приговор, — если вы ещё раз будете отвечать не на свой вопрос, я сниму баллы. Гриффиндорцы зашикали, кто-то из слизеринцев хмыкнул. Гермиона опустила глаза. Но прежде чем опустить, она успела заметить — он посмотрел на неё. Долю секунды. Быстро. Как будто проверял: поняла ли она? Она поняла. Кажется. Он не сердился. Он не мог похвалить её перед всем классом — не её, гриффиндорку, магглорождённую, — не разрушив ту стену, которую выстроил между собой и всеми остальными. Но он посмотрел. И этот взгляд был быстрее и тише любой похвалы. И всё равно было больно. Она привыкла быть лучшей. В маггловской школе учителя ставили её в пример — не всегда к её радости, потому что одноклассники после этого не звали её играть, но всё же ставили. Здесь всё было иначе. МакГонагалл хвалила её сдержанно, но твёрдо — «превосходно, мисс Грейнджер, десять баллов». Флитвик однажды запищал от восторга, когда она левитировала перо раньше всех. Даже Хагрид, когда она помогла ему найти книгу о драконах, сказал: «Ну ты и умница, Гермиона, честное слово». А Снейп молчал. И молчание это было как заноза под ногтем — мелкая, но невыносимая. Она ловила себя на том, что пишет эссе и думает не о предмете, а о том, что он скажет. Что он напишет на полях. И когда на полях оказывалось «приемлемо» — сухое, как осенний лист, — она чувствовала, как внутри что-то сжимается. Ради чего тогда всё это? Гарри и Рон засмеялись. Она вздрогнула и поняла, что прослушала шутку. Камин догорал, в гостиной становилось тише — ученики расходились по спальням. Гермиона осталась на диване, глядя в угасающие угли. Книга Мунка лежала у неё на коленях, заложенная на главе о лунных циклах, но она не читала. Она думала. Чего он ждёт? И вдруг — как будто кто-то повернул ключ в замке, который она безуспешно трясла много недель, — она поняла. Вернее, не столько поняла умом, сколько ощутила всем телом. Он ждал, что она перестанет ждать похвалы. Что она начнёт работать не ради одобрения, а потому что по-другому не может. Потому что это — она. Гермиона Грейнджер, которая читает энциклопедии за завтраком и учит латынь по вечерам. Не для того, чтобы её похвалили. А потому что ей нужно знать. Нужно понимать. Нужно заполнять пустоту внутри — ту, что осталась после маггловской школы, где её дразнили за странности, после дома, где родители любили её, но не понимали (мама однажды спросила: «Почему ты не хочешь просто поиграть с девочками, милая?» — и она не смогла объяснить), после всего мира, который никогда до конца не принимал её такой, какая она есть. Снейп принимал. Не тёплыми словами. Не объятиями — она даже представить не могла, чтобы он кого-то обнял. Он принимал её тем, что требовал больше, чем с других. Тем, что не прощал ошибок. Тем, что давал книги для четвёртого курса и ждал, что она прочитает. Тем, что в пустом классе или в библиотеке, когда никто не видел, он отвечал на её вопросы так, как не отвечал никому, — подробно, серьёзно, не роняя ни одного лишнего слова. Тем, что бросил на неё тот быстрый взгляд, когда она ответила за шестикурсников, — и в этом взгляде не было насмешки. Было что-то похожее на... нет, она боялась даже мысленно произнести это слово. На одобрение. Скупое, спрятанное, но одобрение. И это — поняла она вдруг, ясно, как вспышка, — было его способом сказать то, что другие говорили вслух: «Я вижу тебя. Ты не такая, как все. Ты способна на большее. Докажи». Она заснула с этой мыслью, прямо на диване, под чужим пледом, который кто-то накинул на неё, пока она дремала. Книга Мунка сползла на пол. Угли в камине догорели. За окном всё так же сеял дождь, но Гермионе было тепло. А утром она пошла на зельеварение и — впервые за долгое время — не боялась. Когда она вошла в класс, Снейп уже стоял у кафедры, перебирая какие-то склянки. Он не посмотрел на неё. Она села за свой стол, достала перо, пергамент, чернила. Руки не дрожали. Она подумала: «Я готова». И это было не про урок.