Часть 3

На следующее утро Роберт проснулся с ощущением, будто его голову засунули в раскалённую печь, а тело набили мокрым песком. Он попытался сесть — и не смог. Мышцы отказали. Каждое движение давалось с таким трудом, будто он нёс на себе прошлогодний груз выживания. Горло саднило, в висках стучало, а под веками жгло. — Да чтоб тебя, — прохрипел он, приподнимаясь на локте. Холодный пот выступил на лбу. Роберт протянул дрожащую руку к тумбочке, где лежал медицинский браслет — Кири дала ему его на второй день, маленький серый ободок, измерявший основные показатели. Он надел браслет на запястье, и через секунду на крошечном экране высветилось: 37.7. — Неплохо, — пробормотал он. — Для начала. Он знал своё тело. До апокалипсиса Роберт болел редко — раз в два-три года, обычно осенью, когда коллеги по офису начинали чихать. И всегда это была лёгкая простуда: пара дней с температурой, чай с мёдом, и порядок. Но сейчас, после всех лет на выжженной земле, его иммунитет был как натянутая струна — держался, но грозила лопнуть в любой момент. — Кири? — позвал он. Голос вышел сиплым, едва слышным. Но она услышала. Дверь его каюты открылась через несколько секунд. Кири стояла на пороге — высокая, с пульсирующим визором (сегодня цвет был тревожно-синим), уши настороженно подняты. — Ты звал? — спросила она. В голосе прозвучало что-то, чего Роберт раньше не слышал — беспокойство. — Похоже, я заболел, — сказал он, проведя ладонью по влажному лицу. — Температура, слабость. Не знаю, что это. Кири мгновенно оказалась рядом. Она двигалась бесшумно, трёхпалые стопы не издавали ни звука. Опустилась на корточки у его кровати — обратные колени сложились, металлические бёдра блеснули в тусклом свете. Её руки — биологические плечи и механические предплечья — потянулись к нему, но замерли в сантиметре от лба. — Можно? — спросила она. — Давай. Кири коснулась его лба кончиками пальцев — длинных, чуть светящихся. Её прикосновение было прохладным и приятным. Роберт закрыл глаза. — Температура повышена, — констатировала она. Визор мигнул, считывая данные. — Пульс 98. Давление чуть выше нормы. — Ну, скорее всего, я простудился, — сказал Роберт, открывая глаза. — Но учитывая, что у меня выработался иммунитет к земным болячкам… это какая-то необычная простуда. Возможно, от тебя я и заразился. Он сказал это без обвинения, просто констатируя факт. Кири замерла. Уши её прижались к голове — жест, который Роберт уже научился распознавать как признак вины. — Мне очень жаль, — тихо сказала она. — Это не твоя вина, — отмахнулся Роберт. — Мне кажется, рано или поздно это должно было произойти. Я вообще редко болею, можно сказать, по праздникам. Но уж если заболел — то конкретно. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Кири не ответила. Она смотрела на него сквозь визор — Роберт не видел её глаз, но чувствовал их тяжесть. — Что мне делать? — спросила она. В её голосе прозвучала растерянность — неожиданная для существа, которое путешествовало по галактике и собирало информацию о тысячах форм жизни. — Ты умеешь делать антибиотики? — спросил Роберт. — Могу, — ответила она без колебаний. — Моя лаборатория синтезирует лекарства на основе анализа патогенов. Но нужно взять пробу твоей крови… — Потом, — перебил он, чувствуя, как слабость накатывает новой волной. — Сначала сделай что-нибудь от температуры. И жаропонижающее. И чем-нибудь запить. Кири кивнула и исчезла. Вернулась она меньше чем через минуту — с тремя маленькими капсулами в одной руке и стаканом с мутноватой жидкостью в другой. Капсулы были разного цвета: белая, синяя, красная. — Белая — антибиотик широкого спектра, — объяснила она, подавая их на ладони. — Синяя — жаропонижающее. Красная — иммуномодулятор. Я проанализировала твою слюну, пока ходила. Небольшая бактериальная инфекция, скорее всего, занесённая с земной пылью на одежде. Не опасно. Роберт с благодарностью принял капсулы. Запил их тёплой жидкостью — на вкус она напоминала травяной чай с мёдом, только чуть более солёный. — Спасибо, — выдохнул он, откидываясь на подушку. — А теперь… я спать. Он закрыл глаза. Краем сознания услышал, как Кири сказала: — Извини ещё раз. — Да не извиняйся ты, — пробормотал он, не открывая глаз. — Ты мне и так помогла. Если бы я на Земле заболел, обо мне никто бы не позаботился, кроме меня самого. А сейчас у меня есть ты. Плюс — когда ещё выпадет шанс переболеть космической заразой? Он хотел добавить что-то ещё, но язык не слушался. Мышцы расслабились, сознание провалилось в тёплую темноту. Спустя несколько минут он уже спал — глубоко, тяжело, без снов. Кири осталась стоять у его кровати. Визор её светился тусклым синим — цветом анализа и беспокойства. Она смотрела, как мерно поднимается и опускается его грудная клетка под тонкой тканью рубашки. Как чуть подрагивают веки. Как губы шевелятся, будто он пытается что-то сказать во сне. «Он единственный, — подумала она. — Единственный за последнее время, с кем можно поговорить». Это было правдой. Кири помнила свои долгие месяцы одиночества, когда голосовые модули бездействовали, а единственным звуком был гул двигателей «Сияющей Раковины». Она разговаривала сама с собой — шевелила ушами, сжимала и разжимала пальцы, перебирала образцы в лаборатории. Но это не считалось. Это было эхо. А Роберт… Роберт был другим. Он слушал. Он отвечал. Он смотрел на неё не как на диковинку или оружие, а как на… личность. Он называл её по имени — «Кири», и в его голосе не было страха. Только усталое любопытство и странная, нечеловеческая в своей стойкости доброта. «Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось», — призналась она себе. Она могла бы уйти в лабораторию. Заняться анализом его крови, приготовить более точное лекарство. Но что-то удерживало её на месте. Ноги не двигались. Визор не переключался с режима мониторинга. Она смотрела на пустую половину кровати. Койка в каюте Роберта была рассчитана на одного человека — стандартный узкий матрас из гелевой мембраны. Но места хватило бы и двоим, если лежать вплотную. Кири знала это, потому что сама проектировала эту койку — точнее, её предшественник на корабле. «А что, если остаться? — мелькнула мысль. — Вдруг ему станет хуже ночью?» Она понимала, что это отговорка. Медицинские сенсоры в каюте работали исправно — если бы состояние Роберта ухудшилось, в лаборатории завыла бы сирена. Ей не нужно было лежать рядом, чтобы следить за ним. Но она всё равно легла. Осторожно, стараясь не скрипеть стыками, Кири опустилась на свободную половину койки. Металлические бёдра коснулись мембраны, издав лёгкий шелест. Она вытянулась рядом с Робертом — на спину, руки вдоль туловища, уши распластаны по подушке. Визор смотрел в потолок. Он был горячим. Даже через одеяло Кири чувствовала, как от его тела исходит волна тепла. Температура поднялась выше — браслет на его руке показывал уже 38.2. Тело боролось с инфекцией. Кири повернула голову. Её ухо почти касалось его плеча. «Он так близко», — подумала она. И сама не заметила, как её тело начало смещаться. Сначала чуть-чуть — плечо прижалось к его плечу. Затем бёдра — металл коснулся его ноги через одеяло. Потом она практически вплотную прижалась к нему, ища тепло. Её собственная температура была на два градуса ниже, и контраст казался… приятным. Роберт во сне зашевелился. Кири замерла, но было поздно. Он развернулся к ней — медленно, не открывая глаз — и его рука сама легла ей на талию. Пальцы нащупали стык между искусственной грудной клеткой и биологическим плечом, и Роберт, не просыпаясь, прижал её к себе. Кири перестала дышать. Её сердце — если можно было назвать это сердцем — забилось чаще. Визор вспыхнул ярким золотым, и она поспешно приглушила свечение, чтобы не разбудить его. Уши прижались к голове — от смущения, от страха, от чего-то ещё, чему она не знала названия. Роберт что-то пробормотал. Губы его шевелились, но слов было не разобрать. А потом отчётливо, сквозь сон, он произнёс: — Сильвия… ты пришла. Кири замерла ещё сильнее. Сильвия. Имя его жены. Той, которую он потерял. Он улыбнулся во сне — такой безмятежной, почти детской улыбкой, от которой у Кири сжалось что-то в районе витальной камеры. Его рука на её талии сжалась чуть сильнее. — Зови Кэти, — пробормотал он. — Пора кушать. А потом его голова скатилась с подушки и легла прямо на плечо Кири. Туда, где биологическая мышца встречалась с металлическими рёбрами. Его нога — тяжёлая, горячая — перекинулась через её бёдра, устраиваясь поудобнее. Он обнимал её так, словно она была Сильвией. Кири лежала неподвижно, чувствуя его дыхание на своей шее. Тёплое, влажное, чуть прерывистое. Каждый выдох заставлял её кожу покрываться мурашками — там, где она ещё оставалась биологической. Пальцы её правой руки сами собой поднялись и замерли в воздухе над его головой. Она хотела погладить его, но побоялась. «Он думает, что я — его мёртвая жена, — поняла она. — Он не знает, что это я». И всё равно не отстранилась. Наоборот. Она устроилась поудобнее. Чуть согнула ноги, подстраиваясь под его позу. Левую руку положила поверх его руки — туда, где она лежала на её талии. Кончики пальцев, светящиеся, почти касались его пальцев. Она не заметила, как закрыла глаза. Визор погас, оставив только тонкую амберовую нить — режим сна. Уши расслабились, сложились вдоль головы. Дыхание замедлилось. Кири уснула.

***

Роберт очутился в доме. Старом доме, который он помнил до последней трещины на потолке. Пригород Сиэтла, двухэтажная постройка с вишнёвым деревом во дворе. Кухня с жёлтыми обоями и большим окном, выходящим на запад — по вечерам солнце заливало всё оранжевым светом. Он стоял посреди кухни и не верил своим глазам. Запахи. Тостер, кофе, ваниль. Где-то шипела сковорода. Роберт повернул голову — и увидел её. Сильвия стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней был тот самый синий фартук в горошек, который она носила по выходным. Волосы собраны в небрежный пучок, на затылке торчат пряди. Она обернулась. — Привет, дорогой! — улыбнулась она, и это была её настоящая улыбка — тёплая, с ямочками на щеках. — Ты как раз к ужину. — Привет, — выдохнул Роберт. Из комнаты донёсся топот. Кэти — в розовой пижаме с единорогами, лохматая, с размазанным по щеке йогуртом — промчалась мимо него, крикнув на бегу: «Папа!». И скрылась за дверью. Всё было как раньше. Идеально. Атмосферно. Но что-то было не так. Роберт попытался вспомнить, как он сюда попал. Последнее, что помнил — температура, таблетки, Кири… Кири, которая стояла у его кровати. А потом — этот дом. Он сделал шаг к Сильвии. Она по-прежнему улыбалась, но в её глазах — в тех, карих, с золотистыми крапинками — была какая-то странная грусть. — Сильвия, — сказал он медленно. — Слушай, дорогая… такой вопрос. Ты случайно не… — Да, дорогой, — перебила она спокойно. — Мы все умерли. Он замер. Слова повисли в воздухе, и кухня разом потеряла свои тёплые краски. Стало серо-бело, как в старом кино. Сильвия по-прежнему стояла у плиты, но улыбка её стала мягкой и печальной. — Тогда… как мы сейчас разговариваем? — спросил Роберт. Голос дрогнул. — Это неважно, — ответила Сильвия. Она взяла миску с салатом и поставила на стол. Жест — привычный, домашний. — Просто слушай. Нам хорошо здесь, правда? Видишь, это наш дом. Помнишь, как мы его купили? — Помню, — кивнул Роберт, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Кэти здесь нравится. Она бегает, играет с соседским мальчиком. Томми, помнишь его? — Он в наш забор на велосипеде врезался, — выдохнул Роберт. — Я тогда накричал на него. — Ему тоже не повезло, — тихо сказала Сильвия. — Но ему здесь нравится. Ты бы видел, как они с Кэти гоняют по лужам… Она замолчала, и в тишине раздался старческий голос из дверного проёма: — Ничего не нужно никуда идти. Мы здесь. Роберт резко обернулся. На пороге стояли его родители. Мать — в своём любимом вязаном кардигане, с седыми кудрями, собранными в пучок. Отец — в старой фланелевой рубашке, с неизменной трубкой в зубах (давно некурящей, просто сжимал её по привычке). Они выглядели точно так же, как в последний раз, когда он видел их живыми. За три года до апокалипсиса. До всего. — Мам? Пап? — Роберт сделал шаг вперёд, не веря глазам. — Сынок, — отец вынул трубку изо рта и усмехнулся. — Выглядишь хреново. Не брился, что ли? Это был он. Голос, интонация, этот дурацкий сарказм. Роберт шагнул к матери и обнял её крепко-крепко, уткнувшись лицом в её седые волосы. Запах был тот же — лаванда и старые книги. — Мамочка, — прошептал он, и глаза защипало. — Тише, тише, — мать гладила его по спине, как в детстве, когда он плакал из-за разбитой коленки. — Всё хорошо. Потом он обнял отца. Сначала просто пожал руку — по-мужски, сдержанно, но потом сдался и обхватил его плечи, прижимая к себе. Отец крякнул, но не отстранился. Похлопал его по спине. — Ты большой молодец, — сказал отец, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Я горжусь тобой. — Я тобой тоже горжусь, — добавила мать, подходя ближе. — Не каждый сможет выдержать то, что выпало на твою долю. Сынок… не торопись сюда. Тебе ещё жить и жить. — Я тебе о том же хотела сказать, — подхватила Сильвия. У неё в руках появилась тарелка с горячим супом, хотя минуту назад тарелки не было. — Мы обязательно встретимся. Но позже. Там тебя ждёт кто-то, кому ты нужен. Роберт недоумённо нахмурился. — Кто же? Сильвия загадочно улыбнулась — той самой улыбкой, которую он любил, но которая всегда означала, что она знает нечто, чего не знает он. — Увидишь. И да… — она коснулась его руки, и прикосновение было реальным — тёплым, живым. — Я не сержусь. Я чувствую всю ту любовь, которую ты ко мне испытываешь. Не стоит так убиваться по мне. — Сильвия… — начал было Роберт, но она уже отвернулась к двери. — Кэти! — позвала она. — Иди сюда, папа хочет тебя видеть! Из комнаты вылетел вихрь. Кэти — в пижаме, с растрёпанными косичками, веснушками на носу — вбежала на кухню и остановилась перед отцом, запыхавшись. — Папа-папа! — затараторила она. — Давай поиграем! Ты обещал научить меня играть в шахматы! Помнишь? Роберт смотрел на неё и чувствовал, как что-то ломается внутри. — Конечно, доченька, — сказал он, почти шёпотом. — Поиграем. Я обещаю тебе. Он опустился на колени — больно ударившись о кафельный пол, но не чувствуя боли — и обнял её. Кэти была тёплой, пахла детским шампунем и клубникой. Она звонко рассмеялась, когда он поцеловал её в макушку, и вывернулась из объятий, убегая обратно в комнату. — Кэти! — крикнул он, но она уже скрылась. Роберт поднялся и посмотрел на комнату. Родители стояли у порога, взявшись за руки. — Ну, нам пора, — сказала мать. — Увидимся позже. — До встречи, сын, — добавил отец. — Держись там. И они растворились в воздухе. Без звука, без вспышки — просто стали прозрачными и исчезли, словно их никогда и не было. Остались только Сильвия и он. Роберт подошёл к ней. Обнял так крепко, будто боялся, что она тоже исчезнет. Она положила голову ему на грудь, и он почувствовал, как его рубашка намокает от её слёз — или от его собственных? — Я так скучаю по тебе, родная, — прошептал он, и голос сорвался. — Не уходи, пожалуйста. — Я тоже по тебе скучаю, — ответила Сильвия. Она начала гладить его по голове — медленно, успокаивающе, как делала всегда, когда он был на грани. — Но, как я и говорила, не спеши. Живи. Ради того, чтобы жить. И помни меня. — Конечно, любовь моя. — Роберт сглотнул ком. — Любил и буду любить. Она продолжала гладить его. Её пальцы скользили по его волосам, спускаясь на затылок, на шею. Роберт закрыл глаза и провалился в тёплую темноту.

***

Он проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Реальность вернулась не сразу. Сначала ощущения — мягкая подушка, прохладный воздух, лёгкое жжение в горле. Потом звуки — мерный гул двигателей, далёкое шипение систем жизнеобеспечения. И потом — прикосновение. Нежные пальцы перебирали его волосы. Короткие, чуть шершавые кончики — не человеческие, с лёгкой вибрацией. Светящиеся. Кири. Роберт открыл глаза. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в нечто тёплое и гладкое. Металлическая грудная клетка. Её грудная клетка. Прямо под его щекой пульсировал тусклый янтарный свет — витальная камера. Его слёзы оставили влажные разводы на полированных рёбрах. Она гладила его по голове. Левая рука — та, что с биологическим плечом и механической кистью — двигалась медленно, ритмично, от темечка к затылку и обратно. Её уши были расслаблены, прижаты к голове — жест, который Роберт раньше видел только когда ей было стыдно или больно. Сейчас, возможно, это была нежность. — Тише, — прошептала Кири. — Тише, Роберт. Всё хорошо. Он не помнил, как начал плакать. Но теперь слёзы текли сами собой — не тихо, не сдержанно, а громко, взахлёб, как у ребёнка, которому разбили любимую игрушку. Вся его стойкость, выкованная годами одиночества и выживания, рассыпалась в одно мгновение. Он рыдал у неё на груди, и не мог остановиться. Всё, что он сдерживал. Всё, что запрятал глубоко внутри — смерть Сильвии, смерть Кэти, годы скитаний, бессмысленность каждого прожитого дня — всё вырвалось наружу, и не было сил это контролировать. Кири ничего не говорила. Просто продолжала гладить его. Иногда её пальцы задерживались на затылке, чуть массируя, иногда спускались к шее, легко касаясь пульса. — Всё пройдёт, — прошептала она наконец. — Я здесь. Ты не один. Не знаю, сколько времени прошло. Может, полчаса. Может, час. Когда Роберт наконец поднял голову, его глаза были красными, опухшими, нос заложен. Он шмыгал, как мальчишка, и чувствовал себя опустошённым — но вместе с тем странно облегчённым. Кири смотрела на него сквозь визор. Цвет был тёплым — золотистым, почти оранжевым. Уши чуть приподнялись, когда он встретился с ней взглядом. Он посмотрел на её грудь — металлические рёбра блестели от его слёз. И снова уткнулся в неё лицом. Потому что не мог смотреть. Потому что стыдно. Потому что не хотел объяснять. — Что случилось? — спросила Кири нежно. — Ты начал что-то бормотать во сне, а потом вдруг разрыдался. Роберт глубоко вздохнул. Её голос — мягкий, с лёгкой вибрацией — действовал лучше любого успокоительного. — Мне снились мои, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Родные. Сильвия, Кэти, родители. Все были живы. Всё было хорошо. Но они знали, что они мертвы. Говорили мне… не торопись. Живи. Жена сказала, что там меня ждёт кто-то, кому я нужен. Я спросил, кто. Она не сказала. Он замолчал. — Может, это твоё подсознание? — осторожно предположила Кири. — Может, — кивнул Роберт, не отрываясь от её груди. — Подсознание, которое хотело, чтобы мне было спокойно. Чтобы я знал, что они счастливы. А может, это были силы вне нашего понимания. Не важно. — Не важно, — повторила Кири. Её рука снова легла ему на голову, продолжая поглаживать. Спустя несколько минут она спросила: — Ты в порядке? Роберт издал нечто среднее между смешком и всхлипом. — Лучше не бывает. — Я могу тебе чем-то помочь? — Не надо, — он наконец отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. — Ты и так много сделала. — И чего же? — спросила Кири, наклонив голову. Уши повернулись вперёд — любопытство. — Всего. — Чего — всего? — Молчи, — сказал Роберт, снова прижимаясь к ней. — Давай спать. Он обнял её крепко, почти до боли. Его рука легла на талию, вторая — на спину, туда, где биологические мышцы переходили в металлические рёбра. Он прижал её к себе с такой силой, что Кири на мгновение стало трудно дышать — её витальная камера вспыхнула ярче, компенсируя давление. Но она не сопротивлялась. Она подстроилась под него, как делала это уже несколько часов — изогнулась, сложилась, поджала ноги. Металлические бёдра коснулись его бёдер, трёхпалые стопы упёрлись в его икры. Её уши легли ему на плечо, ловя биение его сердца. И снова — тишина. Только два дыхания, постепенно сливающиеся в один ритм.