Глава 10

Я сидела за столом на кухне своей комнаты — крошечного убежища, которое пока ещё не стало по‑настоящему своим. Локти устало упирались в прохладную поверхность столешницы, отполированную годами использования; дерево под ладонями казалось почти живым — шершавое, с едва заметными царапинами, словно отметинами прожитых дней. Лицо было спрятано в ладонях, пальцы вцепились в виски, словно я пыталась отгородиться от всего мира, спрятаться не только от чужих глаз, но и от самой себя. В голове билась одна‑единственная мысль, острая и болезненная, как заноза: я проебалась. Я так наивно полагала, что сегодня будет лишь знакомство, что похищение — это то, что случится позже, завтра, и у меня будет время подготовиться, всё предотвратить. Какая глупость. Все события этого дня обрушились на меня лавиной, не оставив ни шанса на передышку. Увидеть окровавленного Ацуши, которого совсем недавно вернул Куникида, было полной неожиданностью. Его бледное лицо с каплями крови на теле, дрожащие руки, судорожно сжимающие край разодранной красной местами рубашки… Это зрелище выбили меня из колеи, выбили почву из‑под ног, и я едва не словила паническую атаку прямо там, на месте. К горлу снова подкатил удушливый комок, но паника, к счастью, не приходила. Вместо неё накатила свинцовая, давящая усталость — такая, что веки тяжелели, а мышцы будто наливались свинцом. Я тяжело вздохнула, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли и подвести итоги этого безумного дня: Дазай узнал, что за тигром охотится Гильдия; Ацуши привёл Кёку в агентство; Акутагава в коме с травмами особой тяжести; Министерство и посольство наконец прислали ответ. Горькая усмешка искривила мои губы. Теперь мое настоящее имя в этом мире знает лишь узкий круг лиц: директор, Рампо и правительство. — Итак, — голос директора прозвучал неожиданно мягко, когда он положил на стол тонкую папку с документами. Бумага чуть шелохнулась, и на гладкой поверхности столешницы остался едва заметный след пыли. — Посольство прислало ответ. В России нет такого человека. Вообще. Тебя никогда не существовало. Я моргнула, не в силах сразу осознать смысл сказанного. В груди что‑то оборвалось, будто невидимая нить, державшая меня в реальности, вдруг лопнула. — Но… У меня есть документы, удостоверение личности… — мой голос прозвучал жалко и неуверенно, словно принадлежал не мне, а какому‑то испуганному ребёнку. Слово взял Рампо, его взгляд был цепким и внимательным, будто он сканировал меня насквозь, выискивая малейшие признаки лжи. — В этом и заключается вся загвоздка. У тебя есть документы, но вот среди жителей и граждан России тебя нет. — Он постучал костяшками пальцев по папке, и звук этот эхом отозвался в моей голове. — Хочешь знать почему? Я лишь молча кивнула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полукруглые вмятины на коже. Вот он, момент истины, момент моего разоблачения. — Ты не из этой реальности. Эти слова прозвучали как приговор, как выстрел в упор. Они словно убили во мне что‑то жизненно важное, скорее всего, последнюю надежду на то, что всё это — просто дурной сон и я вернусь домой. — Я подозреваю, — продолжил Рампо, не сводя с меня глаз, — что кто‑то из твоего или нашего мира обладает способностью отправлять людей в другие реальности или вызывать их оттуда. Так ты и оказалась здесь. Моя голова бездумно кивнула, хотя внутри всё кричало о неверии. Вся паранормальщина моего мира ограничивалась гадалками, экстрасенсами и кучей мистических статей о йети и призраках. Никаких эсперов, никаких способностей. Поэтому вопрос «как я здесь оказалась?» для меня самой оставался мучительно открытым. — Эта версия была озвучена посольству и Министерству, — снова вступил директор. Его голос был ровным, почти успокаивающим, словно он пытался уговорить испуганного зверька выйти из укрытия. — Таким образом ты попадаешь под юрисдикцию Отдела по делам одарённых. Так как ты являешься жертвой происшествия, связанного с несанкционированным использованием способности… Учитывая твою… неординарную ситуацию, тебе в течение года ежемесячно будет выплачиваться компенсация. Для этого тебе завтра стоит пойти туда и написать заявление о получении действующих документов и денежных выплат. Тяжёлая рука директора неожиданно мягко опустилась на мою макушку и ласково растрепала волосы. Рампо рядом обиженно надулся, скрестив руки на груди, как маленький ребёнок, которого обошли вниманием. — А я? А мне? — капризно протянул он. Директор лишь покачал головой с едва заметной улыбкой. — Дазай проводит тебя. Куникида также будет уведомлён о вашем отсутствии утром. Юкичи похлопал пару раз по моей макушке и вышел из кабинета. Рампо увязался за ним, оставляя меня одну в звенящей тишине, которая давила на уши, словно вакуум. Я медленно протёрла лицо руками, отгоняя воспоминание, и поднялась, окидывая взглядом своё новое жилище. После работы я забрала одежду у Ацуши и сходила в торговый центр за бытовыми мелочами и едой, пытаясь создать иллюзию уюта в этом чужом месте. Стены казались холодными и чужими, мебель — слишком новой и безликой. Я прислушалась к себе. Живот сводило то ли от голода, то ли от глухой тоски по дому, которая теперь стала моим вечным спутником, тяжёлым грузом, тянущим вниз. Некстати вспомнились сегодняшние обнимашки с Дазаем. Его худое тело, острые плечи, выступающие ключицы… — Он такой худой… Удивительно, как он смог меня поднять и дотащить до агентства дважды… Он вообще ест? — прошептала я в пустоту комнаты, и голос дрогнул. Накатившее одиночество было почти физическим, оно давило на грудь, мешая дышать. Я покусала губы в неуверенности. — Я же его ещё ни разу не поблагодарила, верно?.. — мысль обожгла стыдом, острым и жгучим, как крапива. Я решительно поднялась и вышла из квартиры. Пройдя пару дверей по коридору, я робко постучала. Вроде бы здесь… Запоздало до меня дошло пикантное обстоятельство: я вышла в домашнем — огромной мужской футболке, которая доходила мне до середины бедра и соскальзывала с плеча, открывая ключицы и плечи, и мягких широких теплых штанах. — Блять! — выругалась я себе под нос, чувствуя, как щёки заливает жар. Я уже хотела развернуться и сбежать к себе, но в этот момент дверь бесшумно раскрылась внутрь. — Оу… Здесь было открыто… Никакой безопасности и чувства самосохранения, — пробормотала я себе под нос, стараясь не смотреть на свои белые носки, которые нелепо выделялись на фоне тёмного пола. Я помялась на пороге пару секунд, но любопытство пересилило вежливость (и здравый смысл), и я шагнула внутрь. Комната встретила меня пыльной пустотой. О том, что здесь всё же живут, говорили лишь хаотичные отпечатки ног на толстом слое пыли на полу — будто кто‑то бродил тут. — Ебать-копать… А бабушка говорила, что свиньи хуже меня не найти. Вот, пожалуйста! В другом мире нашёлся человек, не любящий уборку от слова «совсем». Ещё на меня наезжала! — возмущённо фыркнула я, покосившись на свои белые носки, которые уже начали сереть от пыли. Мда уж, спасибо! Я, может, и не приверженец идеальной чистоты до блеска, но такой мухосранск даже для меня перебор. Я аккуратно прошла внутрь комнаты, и с каждым шагом желание взять тряпку и отскрести всю эту грязь росло с пугающей силой. Похоже, моя женская ипостась наконец‑то очухалась после стольких лет. Где же ты гуляла раньше? Моя бабушка так тебя ждала! Я поморщилась: пол вокруг единственного более‑менее чистого футона был заставлен пустыми бутылками из‑под сакэ и коньяка. Некоторые валялись на боку, другие стояли криво, словно пьяные солдаты на параде. — Мда… — протянула я, чувствуя, как раздражение смешивается с тревогой. Я прошла дальше по коридору. На кухне царила полная пустота со слоем вековой пыли. Сюда явно заходили только для того, чтобы открыть холодильник или взять очередную бутылку. Я оглянулась по сторонам и всё‑таки решила позвать: — Дазай‑сан?.. В ответ откуда‑то из‑за последней двери раздался тихий и глухой стук. Ванная комната. Сердце пропустило удар от нехорошего предчувствия. Я аккуратно подошла к двери ванной комнаты, переступая через бутылки как через минное поле. — Дазай‑сан? Тишина была абсолютной, мёртвой. Ни звука дыхания, ни шороха одежды. Я напрягла слух до боли в ушах. Ничего. Стало по‑настоящему страшно. Я медленно повернула ручку двери и толкнула её вперёд. Картина, открывшаяся моему взгляду, заставила меня вцепиться в дверной косяк так сильно, что побелели костяшки пальцев. Дазай лежал в ванной с вспоротыми вдоль рук венами. Тёмная кровь медленно стекала по буроватой эмали ванны в слив и на кафельный пол, образуя густую лужу у моих ног. В голове стало пусто‑пусто, словно кто‑то разом выкачал из неё все мысли. Я застыла соляным столбом, чувствуя, как холод пробирает до костей, а кровь в жилах будто застывает. Картина перед глазами казалась нереальной — словно кадр из кошмарного фильма, который никак не получается перемотать. В нос ударил резкий запах металла — запах крови. Он пробуждал забытые размытые образы из прошлого: мои дрожащие белые руки с острозаточенным лезвием для дедушкиных бритв, холодный чугун под коленями, тусклый свет старой лампочки над головой … Я всхлипнула громко и надрывно, чувствуя, как горячие слёзы текут по щекам, оставляя мокрые дорожки. Они катились по лицу, смешиваясь с солёной горечью отчаяния и страха. Ноги сами понесли меня к шкафчику под раковиной — надо найти аптечку, надо остановить кровь. Пальцы дрожали так сильно, что маленькая белая коробочка с медикаментами никак не хотела открываться. Она словно издевалась надо мной, скользя в мокрых от слёз и пота руках. — Ну же! Ну же! Ну твою мать! Открывайся! Блять! — я с силой дёрнула крышку вверх, и та наконец поддалась с противным скрипом. Я принялась лихорадочно выгребать содержимое коробки прямо на пол в поисках бинтов или чего‑то похожего. Пузырёк с йодом покатился в сторону, за ним последовали вата, какие‑то таблетки в блистерах… Как назло, телефон остался дома! Скорую вызвать сейчас невозможно! Бинты наконец были найдены среди хаоса пузырьков и упаковок. Я схватила их трясущимися руками, ногти царапнули по пластику, оставляя мелкие следы. Ткань казалась слишком тонкой, слишком слабой против этой тёмной, густой крови, которая всё продолжала стекать с рук Дазая. — Не умирай! Не умирай! Только не умирай! — шептала я сквозь зубы, давясь слезами. Перед глазами всё плыло от слёз, очертания ванной комнаты расплывались, превращаясь в размытые пятна света и тени. Я разорвала зубами еще одну упаковку бинта — пластик сопротивлялся, но я не сдавалась. Завязывая тугой узелок прямо поверх раны дрожащими пальцами, я чувствовала, как каждая мышца в теле напрягается до предела. Ладони скользили по влажной коже, но я упорно затягивала бинт на следующей руке, стараясь не думать о том, сколько крови уже потеряно. — Дурак! Придурок! Дебил! Ненавижу тебя! Ненормальный ублюдок! Ты… конченый идиот! — слова вырывались сами собой, смешиваясь с рыданиями. Я кричала на него, потому что иначе сама бы сломалась, рассыпалась на тысячи осколков прямо здесь, на этом холодном кафельном полу. Я понимала головой где‑то далеко‑далеко на периферии сознания, что моя истерика набирает обороты с каждой секундой, и я ничего не могу с этим поделать. Бездна внутри меня молчала сегодня насмешливо глухо; она не откликалась на моё отчаянное желание лишиться эмоций сейчас хотя бы ненадолго. Моё тело била крупная дрожь от адреналина и ужаса происходящего, но я упорно продолжала оказывать помощь этому невозможному человеку. Дазай был тяжёлым, как мешок с камнями, несмотря на свою болезненную худобу. Его тело казалось безжизненной куклой в моих руках, но я упрямо тащила его, переставляя ноги одну за другой. Ноги дрожали и подкашивались от напряжения; спина уже начала ныть тупой болью от непривычной нагрузки… Но я на чистом упрямстве вытащила его обмякшее тело из ванны в комнату и кое‑как уложила на грязный футон. — Надо… Надо лёд… Сузить сосуды… Отток крови… — бормотала я бессвязный бред себе под нос, уже даже не понимая смысла слов. Мысли путались, разбегались, как испуганные мыши. Я подложила под его запястья первое попавшееся под руку полотенце валиком, чтобы хоть как‑то замедлить приток крови. Затем побежала обратно на кухню, спотыкаясь о бутылки, как пьяная коза по минному полю. В морозилке нашлись кусочки льда, которые я судорожно сгребла в найденный пакет — ради него я перевернула вверх дном всю кухню, сметая с полок и ящиков банки и коробки. Приговаривала абсолютный бред смесью японского, русского, английского языков, которые знала, вперемешку с матом, который знала лучше всего: — Давай, давай, где ты, чёрт тебя дери! Блять! Помоги мне, Боже, пожалуйста, помоги… Мать твою!... Неся этот драгоценный пакет со льдом, я вернулась к Дазаю. Осторожно приложила его к ранам, стараясь не причинить лишней боли, но понимая, что выбора нет. Дазай был бледным как полотно, тяжело дышал ртом, а его тело покрывал холодный липкий пот. Я приподняла его ноги, подложив под них валик из полотенца и пустой бутылки, чтобы улучшить приток крови к мозгу. Лишь после того, как первая помощь была окончательно оказана, я позволила себе сбежать к себе в квартиру за телефоном, который казался мне сейчас единственным спасением. Мои пальцы были все окровавленные, скользкие — они соскальзывали с кнопки включения телефона раз за разом. — Ну же! Ну же! Пожалуйста!..Блять!.. Наконец экран загорелся. Я нашла дрожащими руками номер Куникиды, нажала вызов. Прозвучали долгие гудки, которые казались вечностью — каждый из них эхом отдавался в груди, усиливая панику. — Алло? Мелкая? Что у тебя такого срочного случилось, что ты позволяешь себе портить мой график?! — раздался его недовольный голос, который сейчас показался мне самой прекрасной музыкой на свете. Я взвыла в трубку, вновь срываясь на неконтролируемые рыдания. — Эй‑эй‑эй, мелкая, что произошло?! — голос Куникиды мгновенно изменился, наполнившись нотками паники. — Дазааай‑саааан… Он… Он… — слова застревали в горле комком слёз. Я не могла связать двух слов, но Куникида всё понял мгновенно. — Чёрт возьми, этот суицидальный маньяк! Жди, я скоро буду, следи за его состоянием! Я кивнула, хотя он этого не видел, угукнула сквозь слёзы, сорвалась обратно в чужую комнату, сжимая телефон так, будто это была моя последняя надежда. Дазай лежал всё там же — такой же бледный, умирающий. Я плюхнулась на колени рядом с ним. Бинты были немного окровавлены, но новых пятен крови на бинтах вроде бы не было. Слёзы всё так же продолжали капать из глаз, попадая теперь уже на чужие бинты. Тишину комнаты разрывали мои всхлипы. Внезапно тишину разорвал тихий хриплый голос: — Чего ревёшь? Я вздрогнула всем телом, подняла взгляд. Дазай лежал на том же месте, но уже был в сознании. Его голова была повёрнута ко мне, а глаза, хоть и были мутными, но смотрели осмысленно. Его голос был слабым, хриплым до неузнаваемости. — Д‑даааазаааай‑с‑саааан… — моя истерика сделала новый круг, но теперь уже от облегчения, смешанного с остатками ужаса. — Вы жиииивыыыы… Хнык… Дазай слабо усмехнулся уголком губ, хотя это больше походило на болезненную гримасу: — К сожалению. Это ты меня спасла, да? Я полузадушенно всхлипнула, кивнула, стирая с лица слёзы рукавом, который тут же окрасился красным, видмо я перемазала в крови не только руки, но и лицо, наверняка жуткое зрелище. — Не думал, что по мне кто‑то будет столь душераздирающе плакать, ха‑ха… — его голос был полон привычной иронии, но сейчас она звучала особенно горько. — Это не смешно… Шмыг… — я взглянула на Осаму. Он выглядел невероятно уставшим, сломленным, но в уголках губ и в его пустых глазах угадывалось что‑то похожее на нежность, направленную именно ко мне. — Не плачь, Мэй‑чан. Это было, так сказать, прощание с прошлым образом жизни… — он приподнял уголок губ в усмешке, но его взгляд при этом жадно, голодно скользил по моему лицу, заставляя меня смутиться от такой откровенности, уши начали гореть. Я шмыгнула носом, окончательно успокаиваясь, хотя тело всё ещё била мелкая дрожь. — О чём вы, Дазай‑сан? — я икнула, прикрыв рот рукой. Смущение смешивалось с облегчением, и это странное сочетание заставляло сердце биться чаще. Черты лица бывшего мафиози смягчились — исчезли насмешливые складки у губ, уступив место странной уязвимости, которая делала его почти незнакомым. — Я окончательно решил закончить эту жизнь… С какой‑нибудь прекрасной дамой, утопившись в реке. Моё сердце царапнуло непонятное чувство — похожее одновременно на обиду и зависть…ревность? Глупости. Я мягко покачала головой, прогоняя эти мысли. — Дазай‑сан не меняется… Холодные длинные пальцы мужчины коснулись моих, сжимая их слабо, но настойчиво. На бинтах тут же выступили новые красные пятна. — Осторожно, Дазай‑сан… Раны…— прошептала я, чувствуя, как внутри что‑то теплеет вопреки всему. Он прикрыл глаза, словно собираясь с силами. — Разве это хорошо, что я остаюсь тем же? — Дазай произнёс эти слова тихо, почти шёпотом, но в них звучало что‑то глубокое, почти отчаянное. Мои губы сами расплылись в ласковой улыбке, полной нежности к этому невозможному человеку передо мной. — Возможно, Дазай‑сан… — я сжала своими тёплыми ладонями его холодные пальцы, пытаясь согреть их, передать частичку своего тепла. В этот момент между нами возникло что‑то хрупкое и искреннее — словно тонкая нить, соединившая два одиноких сердца. Нежную тишину между нами разорвал грохот выбитой двери. Куникида буквально влетел в комнату, как супергерой из комикса на вражескую базу. Взгляд метался, оценивая обстановку, пока не остановился на нас: на Дазае, бледном и измождённом, и на мне — с красными от слёз глазами, в окровавленной одежде. — Дазай, ты чёртов суицидник! Ты хоть понимаешь, что сорвал мне мой идеальный график?! — голос Куникиды гремел, как раскаты грома. Он остановился, тяжело дыша, и окинул нас подозрительным взглядом. Затем его тон смягчился, когда он обратился ко мне: — Малая, иди отдыхай. Переоденься, попей воды. Я тут разберусь. Я кивнула и поднялась — ноги были ватными, словно желе. Дазай на мгновение переплёл наши пальцы, стиснул их сильнее, чем прежде, а затем наконец отпустил мою руку. До самой двери я чувствовала его взгляд — в этот раз он будто не пытался меня изучить, а просто ласково согревал. По телу прошлись приятные мурашки. Я обернулась через плечо: — До встречи… Дазай‑кун… Я мягко улыбнулась, услышав его слабое ответное прощание, и вышла из чужой комнаты с горящими щеками и ушами. Осколки боли внутри груди почему‑то сладко горели, напоминая, что я всё ещё жива и способна чувствовать. Утро выдалось тяжёлым. Тело было налито свинцом, каждая мышца ныла, будто я всю ночь таскала мешки с цементом. Вчерашние чувства были полностью сожраны Бездной — она беспокойно ворочалась внутри меня, злая, голодная, требуя новой порции эмоций. Утренний душ немного привёл меня в чувство: теплые струи смывали остатки ночного кошмара, а пар окутывал, словно мягкое одеяло. Я умылась, поела, оделась в один из купленных вчера нарядов: мягкий струящийся лонгслив глубокого чёрного цвета. Его вырез, очерченный плавным V‑образным изгибом, деликатно приоткрывал ключицы, придавая облику лёгкую, нотку уязвимости. Длинные рукава, собранные в свободные воздушные складки, ниспадали до самых запястий, создавая ощущение уюта. Ткань мягко лежала на плечах, подчёркивая расслабленную элегантность. Лёгкая юбка светло‑серого оттенка — фасон напоминал классическую «А‑силуэтную» модель. Длина заканчивалась аккуратным краем чуть выше середины бедра, придавая походке лёгкость. Талию подчёркивал тонкий поясок, завязывающийся спереди миниатюрным бантом — он добавлял образу нотку нежности, почти детской непосредственности. Обувь резко контрастировала с воздушностью юбки. Это были высокие кожаные ботинки на шнуровке — те самые, в которых я прибыла в этот мир. Их массивная подошва была удобной, снимая напряжение с больных ног. Я вышла из комнаты, закрыв дверь ключом, и кинула долгий обеспокоенный взгляд на дверь чуть дальше по коридору — дверь бывшего мафиози. Она казалась такой же мрачной и неприступной, как и её хозяин. Тяжело вздохнула и спустилась вниз, во двор. Неожиданностью было увидеть здесь Куникиду, который ждал меня, прислонившись к стене. Его очки поблескивали в утреннем свете, а руки были скрещены на груди — классическая поза «я недоволен, но терплю». — Куникида‑сан? — я остановилась в нескольких шагах от него, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. Он кинул на меня короткий взгляд, внимательно всматриваясь в моё лицо — будто искал следы слёз, усталости или слабости. Кивнул сам себе, принимая какое‑то решение, и обратился ко мне ровным голосом: — Идём. Вместо Дазая тебя провожу я. Я бросила ещё один взгляд на общежитие — окна казались слепыми глазами, наблюдающими за каждым моим шагом. Поплелась за Куникидой в сторону Министерства, чувствуя себя птичкой, которую ведут в клетку. День выдался выматывающим. Министерство высосало из меня все соки — бюрократическая машина работала безжалостно, перемалывая нервы в пыль. Каким‑то образом эти министерские крысы узнали о природе моей способности. Каким макаром? В душе не ебу, но это бесит до трясучки. Теперь я самый лакомый кусочек для любой преступной организации. Я прям чувствую, как эти мудаки мысленно уже налепили мне красную мишень, которую видно даже из космоса! Раздражённо вздохнув, я откинулась на спинку дивана здесь, в агентстве. От нервов захотелось курить — сигаретного дыма, горьковатого и успокаивающего. Сигарет, конечно, нет, и не будет, я не дура, но желание никуда не делось. И даже возможность получать годовое пособие от государства ни капли не подсластило пилюлю того, в какую глубокую жопу они меня загнали. Я вновь вздохнула — воздух казался тяжёлым, спёртым, будто в комнате не хватало кислорода. Где‑то рядом Куникида кричал на Джуничиро, что Кенджи — не пример для подражания для новичков, особенно для наивного Ацуши. Его голос звучал отдалённо, словно сквозь вату. Хотелось плакать. Верните меня домой. Я устала быть канатом для перетягивания между всеми этими силами. Устала чувствовать себя чужой для всех. Устала жить здесь. Устала чувствовать эту бесконечную тоску, которая теперь кажется, никогда не отпустит… Безна внутри меня удовлетворённо урчала, как сытая кошка...