Глава 11

Этим утром я проснулась слишком рано, когда за окном ещё только‑только начинал заниматься рассвет. Город за окном был укутан в серую дымку, а редкие фонари ещё не погасли, бросая тусклые блики на мокрый после ночного дождя асфальт. Их свет дрожал в лужах, создавая причудливые узоры, а капли на стёклах окон ловили первые робкие лучи солнца и вспыхивали крошечными алмазами. До будильника оставалось несколько часов, и я понимала, что уснуть обратно уже не получится — сон окончательно сбежал, оставив после себя лишь глухую пустоту и щемящее чувство одиночества, тяжёлым камнем легло на грудь. В комнате было тихо — слишком тихо. Даже тиканье часов казалось каким‑то отдалённым, приглушённым, словно весь мир затаил дыхание. Я лениво потянулась, лёжа на животе и болтая босыми ногами в воздухе, пытаясь стряхнуть остатки сна. Кожа на ступнях ещё хранила тепло одеяла, но прохладный воздух комнаты уже щекотал пальцы. Холодный пол манил, но вставать с футона не хотелось. Телефон привычно лёг в ладонь, и я открыла поисковик, экран которого тут же залил комнату холодным голубоватым светом, отбрасывая призрачные блики на стену, от которых стало ещё тоскливее. — Стоит научиться готовить японскую еду, раз уж я в Японии… Глупо, конечно, но почему бы и нет? — пробормотала я себе под нос, водя пальцем по списку рецептов. — Так много всего… И хочется попробовать приготовить…Мисо-суп, тамако-яки, дораяки, карри… Может, даже суши… Хотя нет, суши — это слишком сложно для начала. Я хмыкнула, перевернулась на спину и прижала телефон к груди, словно пытаясь согреться его теплом. В груди кольнуло — остро, болезненно и неожиданно. — Смешно, что тяга к готовке у меня появляется именно тогда, когда обо мне некому позаботиться… — прошептала я в потолок, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я накрыла глаза свободной рукой, пытаясь сдержать подступающие слёзы. От одиночества хотелось выть, выть так громко, чтобы этот звук разорвал тишину квартиры, чтобы кто‑то услышал и пришёл. Но никто не придёт. Хотелось, чтобы кто‑то обнял, сказал, что всё будет хорошо, что я не одна. Но вокруг была только тишина. Чтобы не сойти с ума от тишины и пустоты квартиры, я решила всё же взяться за дело. Вскочив с кровати, я быстро натянула штаны с выцветшим узором сакуры и толстовку с капюшоном, сунула ноги в мягкие кроссовки и, накинув куртку поверх, выскочила на улицу. Утренний воздух был свежим и прохладным, он ударил в лицо, заставляя сделать глубокий вдох. Пахло мокрым асфальтом и цветущей сакурой из ближайшего парка — сладкий, почти приторный аромат смешивался с запахом дождя. Магазин оказался открыт — сонная продавщица приветливо кивнула мне из‑за кассы, её глаза были полуприкрыты, а волосы небрежно собраны в пучок. Я бродила между рядами, с интересом разглядывая незнакомые упаковки: водоросли нори с их тёмной, почти чёрной поверхностью, паста мисо в маленьких банках, странные сладкие бобы, похожие на миниатюрные камни, рисовый уксус с резким запахом. Пакеты в руках становились всё тяжелее, но я всё равно добавляла что‑то ещё — то пакетик с кунжутом, то бутылочку соевого соуса — это давало странное ощущение цели — будто я не просто бесцельно слоняюсь, а делаю что‑то важное. Вернувшись домой с добычей, я принялась за готовку. На кухне закипела жизнь: зашкворчало масло на сковороде, запахло соевым соусом и сладковатым тестом. Вскоре по комнате поплыли приятные, уютные ароматы домашней еды, которые будто заполняли пустоту внутри меня. — Ай! Горячо! — вскрикнула я, отдёргивая руку от раскалённой сковородки. На пальце тут же вспух красный след, кожа защипала. Я зашипела, подула на ожог, поморщившись и пытаясь унять боль. — Надеюсь, я сделала всё правильно и ничего не пригорело… Впервые готовлю яичный рулет… — пробормотала я, с тревогой заглядывая под крышку. Пахло и выглядело хорошо, но уверенности не было. Когда всё было готово и посуда вымыта, я оглядела стол. Блюд было немного: мисо‑суп с кусочками тофу и водорослями, аккуратные золотистые рулетики тамако‑яки, рассыпчатый белый рис и пухлые дораяки с начинкой из сладкой бобовой пасты. Они выглядели почти идеально — так, как на картинках в кулинарных книгах. Но того, что я приготовила, хватило бы на двух взрослых мужчин. — Блять… А куда… Я столько не съем… — выдохнула я, растерянно глядя на изобилие. В голове промелькнула мысль: А может, выбросить? Нет, жалко, столько трудов, да и не странно это… В памяти тут же всплыл образ Дазая — его болезненная худоба, длинные пальцы с тонкими, почти аристократическими фалангами, и аккуратно подстриженными ногтями, вечная полуулыбка, в которой смешивались ирония, усталость и какая‑то затаённая грусть. Я невольно улыбнулась, представив, как он с преувеличенным восторгом пробует мои кулинарные эксперименты. — Чувствую себя той самой бабушкой, которая откармливает внука… — усмехнулась я сама себе, но в груди что‑то ёкнуло. Почему‑то мысль о том, чтобы накормить Дазая, показалась мне неожиданно приятной. Я вздохнула и посмотрела на часы. До работы оставалось ещё два часа. Самый раз для завтрака. Я вышла из своей комнаты и направилась к знакомой двери напротив. Из комнаты Ацуши доносился удивлённо‑возмущённый крик — видимо, наконец узнал, что Идзуми живёт с ним. Я хмыкнула. Кёку должны были поселить со мной как с женщиной‑наставницей, но эта упрямая девочка упёрлась рогом, и Куникиде пришлось пойти на компромисс и подселить её к Ацуши. Упрямая, как я в её возрасте, — мелькнуло в голове. Я постучала в тёмную дверь Дазая. Та снова раскрылась от лёгкого толчка — опять не заперто. Я закатила глаза и крикнула в дверной проём: — Дазай‑сан! Вас в мафии не учили, что нужно закрывать двери?! Из глубины комнаты послышался грохот падающих бутылок и звон стекла. Я вздохнула и закатила глаза ещё раз, но в глубине души не смогла сдержать лёгкой улыбки — это было так по‑дазаевски. Показалась растрёпанная макушка Осаму. Его темные волосы были в беспорядке и торчали в разные стороны, будто он ворочался во сне, одежда была мятой, словно он спал в ней, не снимая, а под глазами залегли тёмные круги. Но несмотря на это, его легкая улыбка была на месте, а в его взгляде всё равно читалась привычная насмешливая искра. — Мэй‑чан? Что-то случилось? — его голос звучал сонно, но в нём уже проскальзывали знакомые игривые нотки. Я помялась на пороге, не зная, как пригласить его. Сжала в кулаке подол своей огромной домашней футболки, чувствуя, как щёки начинают гореть — она была такой длинной, что почти доходила до колен, и я невольно подумала, насколько нелепо выгляжу в этом наряде. — Эм… Ну… Вы меня несколько раз до этого выручили… Ну… Донесли до агентства… — я прочистила горло, чувствуя, как щёки заливает румянец. Ну почему так сложно просто сказать?! — пронеслось в голове. — И в общем… Я там… В общем… Я приглашаю вас позавтракать со мной… — Я чуть поклонилась, пряча горящее смущением лицо за волосами. Сердце колотилось так громко, что, казалось, Дазай мог его услышать. Послышался тихий смешок — мягкий, почти бархатный и удивительно ласковый. Я насупилась, но внутри всё трепетало. — Раз такая милая девушка меня приглашает, я не могу отказать, — его голос звучал так, будто он наслаждался каждой секундой моего смущения. Я выдохнула с облегчением и разогнулась, позволяя себе наконец улыбнуться искренне и широко. Улыбка вышла немного дрожащей, но искренней. — Я буду ждать вас у себя, Дазай‑сан! — Я дождалась его кивка и ускакала к себе в комнату. Первым делом быстрым взглядом проверила, везде ли чисто и порядок: поправила палочки для еды на столе, взбила подушки на диване, стёрла невидимую пыль с котацу. И только потом вспомнила ужасную вещь: я не умею пользоваться палочками! — Бляха‑муха! Телефон! Где мой телефон?! Срочно! — я лихорадочно полезла в интернет и попыталась с помощью гайдов держать палочки правильно, но они предательски выскальзывали из рук, будто издевались надо мной. В дверь постучали. — Чёрт возьми! — я закусила губу до боли, убрала телефон в карман и поспешила открыть дверь. Мысли метались: Ну почему именно сейчас?! Почему я не научилась этому раньше?! — Блять! Я не успела ни с этими ебучими палочками разобраться, ни переодеться! Фаталити! — промелькнуло у меня в голове. Дазай стоял на пороге в своей привычной рабочей одежде: голубая рубашка с закатанными рукавами открывала вид на бинты на запястьях; длинный бежевый плащ был небрежно перекинут через сгиб локтя. Его волосы всё ещё были растрёпаны, но глаза уже блестели привычной иронией. Он помахал мне рукой с лёгкой улыбкой: — Снова доброе утро, Мэй‑чан~ Я обеспокоенно посмотрела на его руки — бинты были чистыми — и инстинктивно сжала левое предплечье большим пальцем правой руки, поглаживая длинный незаметный шрам на светлой коже. Он ведь тоже через многое прошёл… Может, ему тоже просто одиноко, больно и пусто? — мелькнула мысль. — Дазай‑сан… Как ваши руки? Вам уже можно ими так активно двигать? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. Я пропустила его в дом, давая тапочки для гостей. Он шагнул внутрь, окидывая взглядом скромную обстановку моей комнаты — маленький котацу, диван с подушками, книжные полки, заставленные томами по психологии и японскому языку, окно с видом на улицу. — Приятно, что ты беспокоишься обо мне, Мэй‑чан. Но всё уже в порядке. Его взгляд скользнул по моим рукам — туда, где прятался шрам — но он ничего не сказал. Я поспешила привести его к котацу, на котором уже стояла вся ещё горячая еда. Мы сели друг напротив друга. — Почему ты не ешь? — голос Дазая вывел меня из созерцательного ступора. Он слегка наклонил голову, изучающе глядя на меня. Я перевела взгляд на проклятые палочки и виновато улыбнулась: — Ам... Я просто поняла, что не особо голодна... Ешьте, Дазай‑сан... Я кожей ощущала его внимательный острый взгляд — от него бросало то в жар, то в холодный пот. Каждая клеточка тела будто обострилась, стала сверхчувствительной. Я старалась не смотреть на Дазая, пусть это и было невероятной грубостью, но краем глаза всё равно ловила его движения: как он слегка наклонил голову, как чуть прищурил глаза, изучая меня. В груди всё сжалось, а ладони невольно вспотели. Почему он так смотрит? Будто видит меня насквозь... — пронеслось в голове. Взгляд Дазая смягчился, в глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти заботливое. — Ты не умеешь пользоваться палочками, верно? — его голос прозвучал мягко, без насмешки, и это почему‑то смутило меня ещё сильнее. Мои уши запылали так сильно, что казалось — сейчас задымятся волосы. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, а ладони невольно становятся влажными. Я опустила глаза, разглядывая узор на скатерти котацу. — Ну... Да... — мой голос был тихим и еле разборчивым, почти шёпотом. Дазай поднялся со своего места так плавно и бесшумно, что я даже вздрогнула от неожиданности. Его движения были настолько грациозными, будто он скользил по воздуху, а не шёл по татами. Я вскинула голову вверх, когда он произнёс: — Тогда я тебя научу! Он сел позади меня на татами так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло даже сквозь одежду. Его присутствие за спиной было почти осязаемым давлением, от которого по спине пробежали мурашки. Это вообще прилично?! Мне кажется или меня сейчас домогаются?! — панически закрутилась мысль в моей голове, но тело почему‑то не хотело отстраняться. Наоборот, где‑то глубоко внутри шевельнулось странное, волнующее предвкушение. — Итак... Ты позволишь? — он протянул руку вперёд ладонью вверх так близко к моему лицу, что я могла разглядеть каждую линию на его ладони, каждую тонкую вену, проступающую под бледной кожей. Его пальцы были длинными, изящными — совсем не такими, какими я представляла пальцы человека, прошедшего через столько битв. Я вложила свою дрожащую руку в его ладонь — она была сухой и прохладной. От этого прикосновения по телу пробежала странная волна, будто электрический разряд, который заставил сердце биться чаще. Он придвинулся ещё ближе, почти прижавшись грудью к моей спине, и положил левую руку мне на талию поверх футболки, слегка задирая край толстовки. Моё дыхание сбилось окончательно. — Расслабь кисть... — голос мужчины раздался прямо над ухом; его дыхание коснулось шеи, вызвав табун мурашек по всему телу. Мысли начали путаться еще сильнее, в голове осталась только одна связная мысль: Боже, что он со мной делает? Он поправил положение моей руки своей ладонью — она была сухой и прохладной, удивительно уверенной. Я невольно задержала дыхание, когда его пальцы осторожно, но уверенно направляли мои движения: — Теперь берёшь нижнюю палочку вот так... Вкладываешь сюда... Теперь прижми большим пальцем вот тут... Молодец... От обычного «молодец», сказанного таким мягким тоном прямо над ухом, в груди растеклось болезненное тепло; сердце зачастило так сильно, что отдавало пульсацией в горле; дыхание перехватило совсем не от волнения перед едой. Чужая рука успокаивающе погладила мой бок чуть выше бедра, и я невольно вздрогнула — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого всё внутри перевернулось, было таким неожиданным и в то же время таким правильным. — Теперь вторая... Бери как обычную ручку для письма... Палочки выпали из одеревеневших пальцев прямо в миску с супом. Брызги полетели во все стороны, несколько капель попали на рукав толстовки. Я поджала губы от разочарования, чувствуя, как к глазам подступают слёзы стыда. Я безнадёжна, — пронеслось в голове. — Всё хорошо! Даже у гениев не всегда получается научиться есть палочками с первого раза! Попробуем ещё раз! — его голос был полон искреннего веселья, но без издевки, скорее с какой‑то тёплой, заботой. Я возмущённо повернула голову к нему и тут же столкнулась с ним нос к носу. Расстояние между нашими лицами было настолько ничтожным, что я могла рассмотреть каждую ресничку Осаму; его глаза цвета коньяка смотрели изучающе и чуть насмешливо, но в глубине зрачков таилось что‑то ещё — мягкое, почти нежное, что‑то, от чего внутри всё переворачивалось. Мысли и слова улетучились из головы начисто, осталась только бешеная пульсация в висках, ощущение его дыхания на моей коже и странный, головокружительный восторг. Вопросительный взгляд вернул меня обратно в реальность: — Дазай‑сан! Еда же остынет, если будете возиться со мной сейчас! — мой голос прозвучал чуть громче, чем я планировала, и немного хрипло. Лицо Осаму тут же скуксилось в притворной обиде: — Почему ты снова обращаешься ко мне «Дазай‑сан»? Я думал, мы перешли на более неформальную стадию общения ~ Он положил подбородок мне на плечо, я почувствовала лёгкое покалывание от удивительно мягких волос, и заглянул мне прямо в глаза снизу вверх. Его ресницы почти щекотали мою щёку, а его дыхание, щекотавшее кожу, заставляли волоски на затылке вставать дыбом. Кажется, я вылетела в астрал… — пронеслось у меня в голове; сердце колотилось где‑то в ушах; дыхание сбилось окончательно; кожа начала зудеть от желания прижаться ближе; Бездна внутри словно виляла воображаемым хвостом от удовольствия, прося больше чужого тепла и прикосновений. — О чём вы?.. — прошептала я пересохшими губами; голос сорвался на хриплый шёпот. Осаму тяжело выдохнул мне прямо в ухо, от этого по позвоночнику прошла волна тепла, и всё тело будто потеряло и одновременно увеличило свой вес. — Когда ты меня спасла... Перед тем как уйти, ты назвала меня «Дазай‑кун»... Я надеялся, что ты наконец оттаяла ко мне... А ты разбиваешь мне сердце своим уважительным обращением... Он ненадолго переплёл наши пальцы, все так же не убирая левую руку с моей талии, продолжая поглаживать через тонкую ткань футболки. Его пальцы были длинными и прохладными по сравнению с моими горячими ладонями. Я икнула. Он что... Заигрывает со мной..? В груди всё перевернулось, а в животе будто запорхали бабочки. Дазай Осаму флиртует со мной? Серьёзно?! – Мысль обожгла сознание стыдом и странным трепетом одновременно; внизу живота разлилось тягучее тепло; щёки горели огнём; уши пылали так сильно, что, казалось, их красный цвет видно даже сквозь волосы; мысли спутались окончательно, превращаясь в кашу из смущения и странного предвкушения чего‑то запретного, но желанного. — Дазай‑кун, ты... — я хотела спросить о его поведении, но он перебил меня, подняв палец к моим губам, заставляя замолчать. — Наконец‑то, Мэй‑чан! — его улыбка стала победной, а глаза лукаво блестели. — А теперь вернёмся к палочкам, пока еда не покрылась инеем! Я оторопело моргнула, но кивнула и взялась за палочки. Овладеть ими получилось лишь с четвёртого раза, и то двигала ими я очень неловко, постоянно косясь на Дазая. Он терпеливо подбадривал меня, иногда мягко поправлял положение рук, и каждый раз, когда его пальцы касались моих, по телу пробегала странная дрожь. Завтрак прошёл слегка спешно, потому что мы потратили драгоценное время на обучение. Переодевшись во вчерашнее в ванной, я вышла в коридор, где меня ждал Дазай. Он уже надел плащ, полностью скрыв свою фигуру, но глаза всё равно смеялись — в них плясали озорные искорки. Мужчина стоял, прислонившись к стене, и задумчиво разглядывал картину с изображением цветущей сакуры, почему то висящую в общем коридоре агенства. При виде меня его лицо озарилось улыбкой. — Мэй‑чан, поторопись, если опоздаем, Куникида‑кун оторвёт нам головы~— протянул он лениво и преувеличенно напуганно, но глаза его смеялись. Я прибавила шаг, стараясь не отставать и не замечать, как внутри всё ещё трепещет после утренних событий. Дазай шёл рядом, иногда бросая на меня короткие взгляды, от которых по коже бежали мурашки. В его глазах плясали смешинки, но было в них что‑то ещё — какое‑то новое, тёплое выражение, которое раньше я не замечала. В агентство мы не опоздали, что было удивительно, учитывая, что Дазай буквально шёл вразвалочку и рассматривал облака на небе, время от времени бросая на меня загадочные взгляды. Он был похож сегодня не на вечно желающего безболезненно умереть суицидника, а скорее на кота, который гуляет сам по себе, довольный жизнью. Его походка была расслабленной, руки свободно свисали вдоль тела, а на губах играла лёгкая улыбка — такая редкая и оттого ещё более ценная. Рабочий день в агентстве выдался суматошным: я раскладывала отчёты по папкам, подписывала счета, проверяла графики дежурств. На столах работников царил привычный творческий беспорядок — стопки бумаг, чашки с недопитым кофе, разбросанные ручки и стикеры с напоминаниями. Наоми громко болтала по телефону, энергично жестикулируя; Куникида пытался призвать всех к порядку, размахивая блокнотом; Рампо сидел за своим столом, поедая сладости из огромного пакета, Йосано точила свои тесаки в лазарете и от этого звука люди вокруз иногда вздрагивали, а Кенджи поливал свой подсолнух из большой лейки, напивая цветку какую-то веселую песенку. В агентство зашли чуть опоздавшие Ацуши и Кёка. Пока Ацуши разбирался с Дазаем, почему их поселили вместе — громко возмущаясь и размахивая руками, — я подошла к своей сумке, которую взяла сегодня с собой, и достала оттуда небольшого плюшевого кролика голубого цвета с кремовым бантиком и моти в виде кролика в коробочке. Кролик был мягким, почти пушистым на ощупь, а бантик аккуратно завязан на шее. Я провела пальцем по его ушам — такие нежные, будто сделанные из облачка. Я спрятала подарки за спиной и подошла к девочке, которая стояла чуть в стороне, стараясь не привлекать внимания. На её лице не было ни единой эмоции, но в ауре я отчётливо видела тоску, странную радость и отчаянное желание получить снова родительскую ласку. Её тёмные волосы были аккуратно собраны в низкие хвостики, а кимоно насыщенного красного цвета казалось слишком взрослым для такой малышки. Бедный ребёнок. Присев на корточки, чтобы мои глаза были ниже и ей не казалось, что я угрожаю, нависая над ней, я ласково улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась как можно более тёплой и искренней: — Привет, ты Идзуми‑чан, верно? Я Накамура Мэй, можешь звать меня Мэй‑сан. Могу я называть тебя по имени, Идзуми? Девочка в красном кимоно кивнула и посмотрела на меня своими большими голубыми глазами — такими пустыми и в то же время полными невысказанной боли. Она слегка наклонила голову, изучая меня, будто пыталась понять, можно ли мне доверять. Она смотрела настороженно, но любопытство брало верх над страхом — её большие голубые глаза смотрели открыто, почти по‑детски доверчиво. — Да, зовите меня Кёкой, Мэй‑сан, — ответила она тихим, почти неслышным голосом. Кёка заинтересованно покосилась на мои спрятанные руки. Я улыбнулась шире — теперь уже не просто ласково, а с искренней теплотой. Убийца или нет, но она ребёнок — такой же любопытный, немного наивный и непосредственный, как и другие дети ее возраста. Вспомнился мой брат, что был младше ее всего на 2 года и сердце сжалось: дети не должны страдать. — Я слышала, что тебе нравятся кролики и сладости, поэтому я купила для тебя подарок, Кёка‑чан. Я показала ей игрушку и моти. Голубые глаза, лишённые жизни, загорелись искренней радостью — будто кто‑то зажег внутри неё маленький огонёк. Она протянула руку, но тут же отдёрнула её, будто испугавшись, что это всего лишь иллюзия. — Это... мне? — её голос дрогнул. — Конечно тебе, — я протянула кролика и коробочку. — Бери, он теперь твой. Девочка осторожно взяла игрушку, прижала к себе, как самую драгоценную вещь в мире. В её ауре сверкали благодарность, восторг, радость, трепет, ностальгия и тоска — как я поняла, по родителям, будто этот маленький кролик пробудил в ней какие‑то давно забытые воспоминания о тепле, заботе, семье. Её пальцы слегка дрожали, когда она гладила плюшевое ухо кролика. Девочка прижала игрушку к груди так крепко, что её пальцы побелели, а глаза заблестели. Я поднялась на ноги, и моя рука непроизвольно ласково пригладила тёмные волосы. Она замерла, как испуганный кролик, но не отстранилась — наоборот, чуть подалась вперёд, словно ища ещё больше ласки. Её аура вспыхнула трепетом, нежностью, радостью, удивлением, желанием получить больше чужой ласки и чем‑то ещё, что я не смогла определить. Глаза девочки наполнились слезами, и она вцепилась в мой лонгслив одной рукой, второй держа зайца. Из её рыданий можно было понять лишь одно слово, повторяемое как молитва: «мама». Моё сердце словно разбилось на тысячу осколков и начало обливаться кровью от жалости к этому ребёнку, который лишился родителей и попал в столь жестокое к людям место, как Портовая мафия. Я почувствовала, как в груди что‑то сжимается, а к горлу подступает ком. Не раздумывая, я положила коробочку с моти на ближайшую столешницу и прижала девочку к себе покрепче, позволяя ей зарыться лицом в мою одежду. Я гладила её по волосам, спине, плечам, шепча успокаивающие слова тихим, ровным голосом, чувствуя, как её маленькое тело содрогается от всхлипов. — Мой маленький кролик, бедная моя девочка, ты в безопасности, Кёка, — шептала я, покачивая её, как младенца. — Всё хорошо, я рядом. Я видела, как отводят взгляд коллеги, делают вид, что заняты и нас тут нет, но я видела, как их аура мерцает сочувствием, благодарностью ко мне и радостью, что девочка смогла открыться. Наоми на мгновение замерла с телефонной трубкой в руке, её глаза потеплели; Куникида неловко отвернулся, но его аура светилась одобрением; Рампо перестал жевать сладости и молча кивнул мне, как бы говоря: «Ты всё делаешь правильно». Даже Ацуши на мгновение замер, забыв о своём разговоре с Дазаем, который хотел спихнуть свои отчеты на кохая. Кёка наконец успокоилась и подняла голову. Её глаза всё ещё были красными, но на лице появилась слабая, робкая улыбка, а взгляд стал спокойнее и увереннее. — Извините, Мэй‑сан... — прошептала она, шмыгая носом и вытирая остатки слёз рукавом кимоно. Я мягко покачала головой, нежно улыбнувшись, и большими пальцами рук стёрла дорожки слёз с её щёк. — Нет причин извиняться, Кёка, — я пригладила её волосы и стёрла последние дорожки слёз. — Ты еще ребёнок. Дети должны плакать и смеяться столько, сколько хотят — это ваше право. — Но я убийца... — её голос дрогнул, глаза снова наполнились страхом и виной. Идзуми прикрыла глаза, доверчиво подставляя лицо под мои прикосновения. Она пыталась прильнуть ближе, продлить мгновение ласки, в котором чувствовала себя не монстром, а просто маленькой девочкой. — Не важно, сколько ты убила, для меня ты в первую очередь дитя, — твёрдо сказала я, глядя ей прямо в глаза. — А теперь пойдём пробовать моти, которое я для тебя купила, уверена, тебе понравится. — Я наклонилась ближе и прошептала, будто делясь секретом: — Оно в виде кролика. В глазах девочки вновь загорелся искренний восторг. Она кивнула, крепко прижимая кролика к груди. Сев за мой рабочий стол, она взяла моти свободной рукой, а плюшевого зайца посадила себе на колени, держась левой рукой за мою юбку — так, словно боялась, что я исчезну, растворюсь, как призрак. Это было так трогательно, так по‑детски для девочки четырнадцати лет, которые в этом возрасте ведут себя по другому, что ком снова встал в горле, эта девочка словно остановилась частью сознания в свои 10 лет. Я гладила девочку по голове, сдерживая слезы, подступающие к глазам, пока она ела. Неожиданностью стал напуганно‑обеспокоенный Джуничиро, который буквально ворвался в главный офис. Его лицо было бледным, глаза широко распахнуты, волосы растрёпаны, он тяжело дышал, будто бежал всю дорогу. — Плохие новости! — его голос прозвучал слишком громко, нарушая хрупкую атмосферу тепла. В этот же момент мы услышали характерный звук вертолётных лопастей. Множество машин начали сигналить под нашими окнами, создавая невыносимую какофонию. Дазай и Ацуши подошли к окну. Я потёрла переносицу, чувствуя, как настроение резко меняется, и мысленно проклиная всё на свете. Ну конечно… Фицджеральд на своём сраном вертолёте, — пронеслось в голове. Я погладила девочку по голове: — Кёка, милая, сестричке надо решить кое‑какое дело. С тобой посидит Ацуши‑кун, верно, Ацуши? — Я повернулась к мальчику‑тигру. Он мгновенно закивал головой, как болванчик, и подошёл ближе к Кёке. — Обещаешь, что не умрёшь и вернёшься...? — в голосе девочки прозвучала такая отчаянная надежда, что моё сердце снова сжалось. Я улыбнулась девочке, успокаивая: — Обещаю, — Я протянула ей мизинчик, скрепляя нашу детскую клятву. Девочка робко улыбнулась, обхватила мой мизинец своим пальцем — её хватка была крепкой, доверчивой. — Хорошо, — прошептала она. Я поспешила к кабинету президента. Наоми шла рядом, молча поддерживая меня под локоть. На её лице читалась тревога, смешанная с решимостью. На вопросительный взгляд президента Юкичи, который стоял у окна, глядя вниз на улицу, где приземлялся вертолёт Гильдии, я ответила чётко, уверенно, хотя внутри всё дрожало от напряжения и страха неизвестности: — Я знаю английский, помогу в переговорах, если что. Дождавшись кивка, я встала за правым плечом, севшего в кресло, Юкичи. Почему я решила, что моего знания языка хватит? Всё дело в системе. Недавно, разбираясь в ней, я нашла‑таки раздел обычных навыков, среди которых был интересный момент: а именно навык «переводчик» максимального уровня. Как оказалось, этот навык был именно тем дополнительным файлом, который система прогружала в мой самый первый день. Благодаря ему я могу говорить на языке оппонента, но только в том случае, если я этот язык пыталась изучать. То есть на японском я говорю по воле моей дурости, когда я пыталась изучить этот язык пару лет назад, но дальше одной азбуки хирагана не зашла. Я перевела взгляд на вошедших. Фицджеральд выглядел как типичный американский бизнесмен: бледный, как моль, и с прилизанными волосами настолько илеально, что создавалось впечатление, будто его лизнула корова — ни единой пряди не выбивалось из общей картины. Его костюм был безупречен: тёмно‑синий, с тонкой полоской, идеально сидящий по фигуре, а белоснежная рубашка казалась накрахмаленной до хруста. Галстук — бордовый, с едва заметным узором — был завязан сложным узлом, который, казалось, не сдвинулся бы даже при урагане. В руках он держал кожаный портфель, отполированный до зеркального блеска, а на запястье поблёскивали дорогие часы с массивным циферблатом и бриллиантами. Его улыбка была широкой и фальшивой, обнажая идеально белые, чуть ли не неестественно ровные зубы. Глаза, холодные и расчётливые, быстро пробежались по лицам присутствующих, словно оценивая каждого на предмет полезности. От него веяло уверенностью человека, привыкшего получать желаемое любой ценой. Он уселся на гостевое место так, словно купил и его, и наш офис вместе со зданием и всем городом. Тьма внутри меня грозно подняла голову, а в груди закипала злость. Американец заговорил на японском, но с таким чудовищным акцентом, что даже мне с навыком переводчика приходилось прилагать усилия, чтобы понять смысл сказанного. Он тянул слова, коверкал звуки, делал паузы там, где их быть не должно, создавая впечатление, что он издевается над языком намеренно, унижает собеседника, демонстрируя своё превосходство через пренебрежение культурой страны‑хозяйки. — Я очень‑очень рад с вами познакомиться, президент Фукуна… Фукуда… — Скотт делал вид, что не может произнести фамилию Фукудзава, хотя по его лицу было видно: он делает это специально, чтобы позлить, глумиться над стариком, показать своё пренебрежение. Я стояла за плечом президента, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается, словно грозовая туча. Воздух будто наэлектризовался — даже дышать стало труднее. Президент Фукудзава, не изменяя себе, оставался всё так же спокоен. Его лицо было непроницаемой маской, лишь глаза выдавали стальную волю, полную презрения к этому человеку. Он поправил собеседника ровным голосом, без единой эмоции: — Фукудзава. — Ах да, точно, Фукудзава‑сан, — Фицджеральд растянул губы в фальшивой улыбке, но в его глазах читалась холодная насмешка. Бизнесмен хотел сказать ещё что‑то, но ему не дал мой язык, который говорит быстрее, чем мозг успел подумать о последствиях. Мой голос прозвучал резко, звонко, наполняясь язвительностью, когда я заговорила на чистом английском без малейшего акцента, и, наверное, это было хорошо, что я сменила язык — не хотелось бы прослыть среди собственных коллег грубиянкой: — Ну надо же, как вы только умудрились заработать своё состояние, если не можете даже запомнить и выговорить фамилию собеседника? Не думали обратиться к логопеду? Боюсь, у вас могут быть проблемы с речью. Японцы скосили на меня удивлённые взгляды, но ничего не сказали. Фицджеральд на мгновение замер, его лицо покраснело — то ли от злости, то ли от смущения. Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но я продолжила, не давая ему шанса: — Или, может, вы просто не уважаете собеседника настолько, что даже не потрудились выучить его имя? В Америке так принято — демонстрировать своё превосходство подобным образом? В комнате повисла напряжённая тишина. Я чувствовала, как прислужники главы Гильдии в помещении замерли, ожидая реакции американца на мои резкие слова. Фицджеральд наконец пришёл в себя. Американец окинул меня оценивающим взглядом — сверху вниз, затем обратно вверх. Его глаза задержались на моём лице чуть дольше, чем требовалось для простой вежливости. Его губы скривились в натянутой улыбке, но глаза оставались холодными. — О, какая страстная молодая леди, которая умеет говорить по‑английски! — он хлопнул в ладоши, переходя на английский, и звук получился резким, неестественным. — Я восхищён вашей прямотой, мисс… — Накамура, — чётко произнесла я. — Мэй Накамура. И я предпочитаю, чтобы ко мне обращались именно так. — Конечно, мисс Накамура, — он слегка наклонил голову, но в его взгляде читалась неприкрытая насмешка. — Прошу прощения, я сразу вас не заметил. Вы здесь…? — Я здесь в качестве переводчика, мистер Фицджеральд. И, видимо, не зря, учитывая ваш уровень японского. Его блондинистая бровь дрогнула — раздражение мелькнуло во взгляде, но он продолжал улыбаться этой своей пластиковой улыбкой. Хуев лицемер, — пронеслось у меня в голове. Я сжала пальцы в кулак, стараясь не выдать эмоций. Внутри закипала злость — не столько на него лично, сколько на эту вечную манеру богатых людей смотреть на всех сверху вниз. — Вот как, тогда прошу прощения… — и переключился на Фукудзаву, словно меня тут нет. Вот ублюдок, — мысленно выругалась я, но внешне осталась невозмутимой. – Ах да, точно. Наверное, мне не стоило оставлять вертолёт посреди дороги, но меня можно понять: я впервые посещаю компанию, у которой нет вертолётной площадки,— он говорил это тоном хозяина положения, человека, который привык, что мир прогибается под его деньги. Я прикусила язык до боли, не давая сорваться ещё одной колкости, чтобы не портить и так плохие отношения. Терпи, Мэй, терпи. Сейчас не время для эмоций. Но внутри всё кипело. Тьма внутри меня требовала задеть этого человека, ударить по его эго побольнее. После фразы про фарфор, которую он сказал, явно, чтобы поддеть президента, указав на бедность агенства, я вновь не удержалась, заговорив на английском: — Бог ты мой, я всё больше поражаюсь тому, как вы умудрились стать богачом, учитывая, что не разбираетесь даже в таком. — Я поцокала языком и печально покачала головой, выражая притворное сочувствие. — Не удивлюсь, если вы настолько глупы, что решите выкупить у нас лицензию одарённых. Увидев их взгляд и вытянувшиеся лица его подчиненных, я притворно охнула и прикрыла рот рукой: — Мама моя, вы правда приехали сюда за этим?! — Я покачала головой, стараясь выглядеть наивной, хотя внутри ликовала от того, как его лицо исказилось. — Вы приехали сюда зря: никто в этом городе не продаст вам лицензию. — Я хмыкнула, вспоминая кто заказал мафии тигра. — Даже Портовая Мафия, хоть сколько вы им предложите — хоть 7 миллиардов, хоть триллион, хоть все алмазы Якутии. Я насмешливо хмыкнула, сложив руки на груди. Пусть знает, что здесь не все продаются. Фицджеральд и его шестерки растеряли всякое благостное выражение лица, раздражённо нахмурившись. Их позы стали напряжёнными, угрожающими. — Не тебе это решать, девчонка! — Он сморщил свой идеально прямой нос. По‑любому пластику делал, — мелькнуло у меня в голове. И повернулся обратно к президенту. Он махнул рукой, показывая чемоданчик, набитый деньгами, собираясь предложить сделку, как я их опередила. Черта с два я дам тебе сказать еще хоть слово, напыщенный индюк, — подумала я. Я нагнулась к уху Фукудзавы и зашептала на японском: — Этот господин собирается предложить вам выкупить Агентство, точнее, ему нужна наша «лицензия на предпринимательскую деятельность эсперов». Американец кинул на меня взгляд, полный ненависти, а я ему вернула лисий взгляд из‑под опущенных ресниц, прикрывая коварную улыбку ладонью. Да, я знаю, что испортила твои планы, дорогой. И мне это нравится. — Верно, раз уж ваш переводчик уже рассказала, зачем я здесь, перейдем к обсуждению, – процедил сквозь зубы он. — Нет. Голос президента, как и всегда, был ровным и холодным, но я отчётливо слышала нотки стальной ярости. — Что? Вам этого мало? Тогда я могу вам добавить эти часы из… — Я отказываюсь. — Ха‑ха, продолжаете набивать цену, мне нравится такой… — Жизнь не купить за деньги. Разрешение ничем не заменить. Это душа нашего агентства. Наполненная ожиданием специально департамента, как и стремлениями Нацумэ‑сенсея, который неустанно работал, чтобы получить это разрешение. Это не то, что могут получить богатые снобы, у которых голова забита деньгами. Взгляд Фукудзавы был острым и холодным, как лезвие его катаны. Бизнесмен переменился в лице. Теперь в нём не было показной любезности: — Не купишь деньгами, хах? Это слова бедняков. Гордитесь чем хотите, но… Если каждый работник агентства исчезнет, оно долго не продержится. Даже если вы измените своё мнение, будет уже поздно. Фицджеральд поднялся, полный мнимого достоинства, и я напряглась. Он угрожает? Серьёзно? Внутри всё сжалось от тревоги. — Приму к сведению ваш совет, — в голосе Фукудзавы звенел лёд, способный заморозить ад. Я передернула плечами. — Удачного пути. Я шагнула в сторону двери, останавливая Кенджи, собравшегося проводить гостей: зная , что его собираются похитить, я не могу позволить, чтобы агентство лишилось важной боевой единицы накануне трёхсторонней войны. Если они нападут на кого‑то из наших, это может стать началом конца, нас и так мало. — Я провожу вас, господа, — сказала я с вежливой улыбкой, которая не коснулась глаз. Американцы окинули меня внимательным взглядом и переглянулись. Фицджеральд, видимо не желая оставлять последнее слово за президентом, добавил уже у двери: — Я оставлю вам сообщение в завтрашних утренних газетах. Лучше бы тебе читать его внимательно, старик. — Бизнесмен был полон презрительного превосходства, уверенности в собственном величии и своей правоте. — Если я что‑то захотел, я это получу. Я вывела троих американцев к лифту. Двери открылись. — Прошу, сюда, — я указала на кабину. Гильдейцы зашли внутрь, но я осталась стоять снаружи на лестничной площадке. Рыжая девочка Люси удивлённо выглянула из‑за плеча своего босса: — Вы не зайдёте, чтобы проводить нас до дверей? Я холодно улыбнулась, нажала кнопку закрытия дверей, показательно медленно подняла руку и продемонстрировала им средний палец. — Обойдётесь, — и добавила уже тише, на родном русском языке, когда двери начали закрываться, но они всё ещё могли слышать мои слова, сказанные самым милым голосом, который только смогла изобразить, добавив туда максимум ехидства: — Чтоб вас, пендосов, черти ебали на том свете. Когда за ошарашенными американцами закрылся лифт, уезжая вниз, я похлопала в ладоши, словно стряхивала пыль после хорошо проделанной работы: — Кто молодец? Я молодец! Где там мои дети? Фух, кажется, обошлось. Но что он имел в виду под „сообщением в газетах“? Это угроза? Или просто пустая бравада? Я совсем не помню что он там сделал! — размышляла я, двигаясь к двери офиса. Когда я вернулась Наоми, Джуничиро, Кенджи и Ацуши сидели вокруг Кёки, предлагая разные десерты, видимо, из кафе внизу, и спрашивали, что ей нравится больше всего, смеялись, создавая атмосферу домашнего уюта. Девочка выглядела чуть более расслабленной, чем обычно, почти счастливой, умиротворённой — её аура светилась спокойствием, безопасностью лишь с небольшой капелькой настороженности. — Ребя~ятки, я вернулась. Кёка прижалась к моему бедру, заглядывая мне прямо в глаза, доверчиво цепляясь за ткань юбки пальцами, как маленький ребёнок, который зепляется за юбку матери, чтобы не потеряться: — Вы вернулись…— её голос дрожал от переполнявших эмоций — облегчения, радости, счастья видеть мое лицо рядом. Я хохотнула и погладила её по голове, пропуская тёмные пряди между пальцами: — Конечно, я же обещала! Я стараюсь сдерживать свои обещания!

Следующее утро в агентстве началось с тревожных новостей о пропавшем офисе мафии. Я нервно прикусила губу, сверля взглядом экран телевизора, где мелькали кадры пустого помещения. Мысли хаотично метались в голове, словно стая испуганных птиц. Что происходит? Разве такое было в аниме? Может, это просто сон? Нет, это не сон. Я чувствую запах кофе и слышу, как один из помощников ворчит о том, что опять забыл ключи. Из раздумий меня вывели голоса Джуничиро, Ацуши и Куникиды: — Я не нашёл в общежитии Кенджи, — Танидзаки обеспокоенно сжал кулаки, его лицо исказила смесь тревоги и злости. Ацуши рядом с ним выглядел не менее напряжённым, его обычно спокойные глаза сейчас метали молнии: — Кёка тоже пропала, её не было в комнате, когда я проснулся, думал, она ушла без меня, но ее нет, — добавил Ацуши, его голос дрожал от волнения, но взгляд был твёрдым. — Ходим только группами, — продолжил Куникида, его голос звучал твёрдо, но в нём всё же проскальзывала тревога. — Танидзаки, с тобой в команде Ацуши и Мэй, займитесь поисками Кенджи и Кёки. Я и Дазай встретимся в переговорной с директором. Если натолкнётесь на врага — бегите, не пытайтесь сражаться! Моё сердце ухнуло вниз. Неужели своим вмешательством я сделала хуже и теперь пропали двое?! Нет, нет, успокойся, возможно, всё не так… Чёрт! И зачем только полезла?! Я сжала кулаки, пытаясь сдержать дрожь в руках. Это я виновата в том, что они пропали..! Мы шли по улице с увязавшейся с нами Наоми, которая никак не хотела оставлять брата, словно не понимая, как опасно ей выходить на улицу. Я лихорадочно думала над тем, что делать. Где искать? Куда могли увести Кенджи и Кёку? И кто это сделал — Фицджеральд или кто‑то ещё? Ц, не надо было провожать этих американцев, так я хотя бы могла знать, где искать мальчика. Из мыслей меня выдернули крики Джуничиро и Ацуши. Неужели на нас уже напали…? Я резко подняла голову, увидев, как Джуничиро в поисках сестры и ее похитителя расталкивает людей, а Ацуши пытается его остановить. В этот момент я почувствовала, как чья‑то рука толкнула меня в плечо, и я влетела в какого‑то мужчину. Мужчина удержался на ногах, в то время как я грохнулась на асфальт. В глазах резко потемнело от резкого изменения положения тела в пространстве и боли в копчике и локтях. Я пыталась проморгаться, чтобы вернуть миру свет, но перед глазами все оставалось в непроглядной тьме. Сильные крепкие мужские руки неожиданно аккуратно подхватили меня под локти, подняли и начали придерживать меня на ногах. Я почувствовала, как мои колени дрожат, и ухватилась за чьи-то плечи, чтобы не упасть. В этот момент я услышала чужой голос: — Вы в порядке? Где ушиблись? — глубокий баритон с какой‑то отеческой обеспокоенностью задал мне вопрос. — Всё в порядке, — пробормотала я, стараясь не выдать дрожь в голосе от боли. — Просто упала. Я почувствовала, как пространство вокруг как‑то изменилось — будто воздух стал гуще и я больше не слышала пищание светофора, гудение машин, шорох листвы, как не чувствовала ветра, лишь люди вокруг начали обеспокоенно переговариваться. Что за чертовщина? Это способность Люси или что‑то другое? Я не помню... — лихорадочно думала я, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ну что ж, бывает, — он ободряюще улыбнулся. — Хотя я не ожидал, что мы попадем в какую-то комнату. Я задала вопрос: — Что происходит? У меня ещё не прошла темнота в глазах. В ответ на мой вопрос прозвучал знакомый голос той рыжей девочки, что пришла вчера вместе с Фицджеральдом: — Добро пожаловать в комнату Энн! Все таки способность... — Ой, бля… Всё, заказывайте мне гроб, я хочу на тот свет, хаха. Ой… Судя по тому, как поперхнулся держащий меня мужчина, я последнюю фразу сказала вслух. Щеки мгновенно запылали от стыда. Ну вот, опять. Вечно не могу держать язык за зубами в стрессовых ситуациях и начинаю глупо шутить. — Боже, боже, как неловко… Так много людей на меня смотрят! — продолжила девочка. Эх, заверните мне эту травмированную малинку — она же на самом деле лапочка, только, как и у Ацуши, у неё в жизни были только ублюдки в качестве взрослых. О, о, я наконец‑то вижу! Я начала осматриваться, пока Люси продолжала толкать речь: — Я не умею говорить с незнакомыми людьми. Но, увы, я задолжала вам обстоятельное объяснение. Всё должно быть в смятении… В таком смятении. В конце концов, вы появились в таком странном месте совсем внезапно. Если бы такое случилось со мной, моё сердце выпрыгнуло бы из груди! Комната, в которую мы попали, была просто потрясающей — этакая комната, в которой проводится день рождения для единственной и самой любимой доченьки. Огромный пол, похожий на гигантскую шахматную доску. В углах стоят большие кубики с яркими буквами и картинками, которые выглядят так, будто могут ожить. Эти кубики такие большие, что ими можно было бы пользоваться как стульями. У кубиков стоит деревянная качалка в виде коня с мягкими кисточками на гриве и хвосте. Ближе к центру комнаты стоит большой малиновый рояль со сверкающими клавишами, словно приглашая поиграть на нём. По всей комнате разбросаны огромные игрушки: плюшевые медведи, львы, тигры с светящимися глазами. Рядом с ними стоит огромный медвежонок с мягкой, но немного пугающей мордой. Его глаза закрыты, и кажется, что он сейчас откроет их и заговорит. Рядом с ним — игрушечные домики, машинки и радужный замок с башенками, а также кукольные домики с маленькими фигурками, которые застыли в игре. Рядом с круглым столом с белоснежной скатертью стоит детская кроватка с витиеватым изголовьем. На столе лежат игрушечные тарелки, чашки и вилки, словно пришедшие из другой эпохи, полной балов и чаепитий. У стены стоят огромные часы с остановившимися стрелками. Их циферблат украшен маленькими сверкающими бриллиантами. В комнате пахнет карамелью, пылью, старой бумагой и плюшем. Этот запах напоминает мне о детстве, когда я часами играла с игрушками и мечтала о волшебных мирах. На розовом небе, напоминающем кисель с облаками из сахарной ваты, висят ленточки, воздушные шары и флажки, как будто они были свидетелями праздника, который так и не состоялся. Как будто кто‑то взял детские фантазии и воплотил их в реальность… Но зачем? И почему именно так? — я медленно поворачивалась, впитывая каждую деталь. В груди защемило: когда я была младше, это было моей мечтой — комната, полная игрушек и волшебства. — Как мило… — прикрыла я рот рукой, стараясь не выдать нарастающую тревогу — что-то в этой идеальной комнате кажется странным. Ни пылинки, ни следа чьего-либо присутствия. Кажется, что всё было создано по щелчку пальцев, и теперь эта комната ждёт своего хозяина, который так и не пришёл. Когда я была маленькой, моя мечта была о такой комнате, полной игрушек и волшебства. Но теперь она кажется мне зловещей. Слишком идеальной. Слишком неподвижной. — Вау… целая толпа…— выдохнула я, наконец оглядываясь на людей вокруг, кажется здесь улица людей. Ацуши стоял рядом, ошарашенно вращая глазами, а Джуничиро нервно сжимал кулаки, явно пытаясь понять, что происходит. Они тоже ничего не понимают… Отлично, просто отлично. И кто тут должен быть мозгом операции? Я что ли!? Я могла бы, но у меня в голове дыра размер в Марианскую впадину! Меня всё ещё придерживал тот мужчина. Его хватка была крепкой, но аккуратной — будто он боялся сделать мне больно. — Ой, извините, я, наверное, доставила вам неудобства… — извинилась я перед мужчиной. Он был высокий с тёмными растрёпанными волосами, которые спадали на плечи. Его глаза были фиолетовыми, а на лице с небольшой щетиной играла лёгкая обеспокоенная улыбка. Он выглядел спокойно, но в его глазах я заметила что‑то странное — смесь расчетливости и заботы, словно он не определился кем быть сейчас. На нем была чуть мятая черная рубашка, бежевые брюки и белый медицинский халат. Кажется, он врач, — мелькнуло у меня в мыслях. — Но что он делал врач в рабочей одежде на улице? И почему так спокоен в этой безумной ситуации? Издержки профессии? Увидев, что я наконец в норме, он ободряюще улыбнулся: — Всё в порядке. Моя доченька тоже была бы в восторге. Он мило улыбнулся, и его лицо стало вдохновлённым, когда он вспомнил о своей дочери. Какой прекрасный отец… На мгновение мне даже показалось, что в его глазах мелькнула тоска. Может он потерял её? Она убежала и потерялась, а он искал ее, а потом оказался здесь? Поэтому он был на улице? Кажется я и впрямь слышала как кто-то звал девочку по имени. Кажется имя начиналось на А, не могу вспомнить... Впереди началась шумиха. Я пригляделась: чёрная дверь была открыта. В ней было видно, как какие‑то кукольные фарфоровые руки с шарнирами вместо суставов держали Наоми, Кенджи, Кёку и ещё кучу людей — судя по одежде и наличию оружия, мафиози, которые находились в пропавшем здании, а так же простые гражданские. Я огорчённо покачала головой, когда люди ломанулись в белую дверь, ведущую наружу, увидев Энн — способность Люси. Кукла, конечно, была жутковата, но только на первый взгляд и при плохом освещении. У меня куклы самодельные получались и то страшнее, чем эта Энн. Ну же, вспоминай, что происходило в комнате Энн!? Я попыталась сосредоточиться, но воспоминания ускользали от меня. Мозг лихорадочно перебирал картинки, но ничего не получалось. — О, остались только четверо? — раздался голос откуда‑то сбоку — голос рыжей девочки. Ацуши обернулся к мужчине, стоящему рядом: — Это опасно, вы должны уйти, — сказал он, его голос звучал решительно. Мужчина разом весь сник и затрясся: — Я ищу девочку. Ребёнка, прекрасного, как ангел… Вы её не видели? — он показал Ацуши фотографию, на которой была изображена маленькая девочка с большими голубыми, как ясное небо, глазами и милой улыбкой. Эта девочка вызвала у меня чувство дежавю. Я ушла в себя на пару мгновений, пытаясь поймать воспоминание мелькнувшее на мгновение, но ничего не получилось. Вернулась к разговору, половину которого пропустила: — Она, наверное, здесь, прямо за этой дверью, — сказал мужчина, указывая пальцем в сторону чёрной двери. Как мне жаль этого мужчину — это невероятно больно и ужасно, потерять свою любимую дочь. А если она и правда там, среди пленников? Тогда это просто катастрофа для него как отца… — мысль заставила меня похолодеть. — Если это так, тогда я никогда не прощу себя, если убегу сейчас. Так что я тоже останусь. – закончил мужчина, твердо смотря на нас. Я положила руку на плечо Ацуши: — Я буду защищать его в силу своих возможностей, не беспокойся. Ацуши кивнул нам, обеспокоенно оглядывая мою фигуру: — Я понимаю, но не забудьте о своём здоровье, пожалуйста. Я встала перед мужчиной, ободряюще ему улыбнувшись. Он вызывал у меня чувство дежавю, но времени внимательно рассматривать его не было. Где‑то я уже видела и чувствовала этот внимательный острый взгляд… Но где? Может, это была просто моя паранойя, хаха..? Я сосредоточилась на Люси и её Энн, абстрагируясь от препарирующего меня взгляда, острого как скальпель. Мозг лихорадочно работал: Как работает эта способность? Можно ли её нейтрализовать? И главное — как спасти тех, кого схватили? Если действовать напролом, можем спровоцировать новую атаку… Черт, думай, думай, вспоминай, как в каноне выиграли Ацуши и Джуричиро!? Не успела игра в прятки начаться, как Джуничиро был схвачен. Внутри у меня все похолодело. — Дерьмо, — выругалась я сквозь зубы, сжимая кулаки. Пальцы непроизвольно задрожали от напряжения. Так, спокойно. Паника — враг номер один. Соберись, Мэй. Думай! Ситуация выходила из‑под контроля слишком быстро, но я должна была найти выход — ради тех, кто оказался в ловушке, ради этого отчаявшегося отца и ради своих друзей.