Часть 7

Эс не могла уснуть. Она лежала на спине, уставившись в потолок, и прокручивала в голове каждое мгновение последних десяти лет. Как в старом кинотеатре — кадр за кадром, секунда за секундой. Первый раз, когда они встретились. Ей было семь, ему восемь. Он пришёл в её двор с мячом и сказал: «А ты умеешь играть?» Она не умела. Он научил. А потом они сидели на крыльце, ели мороженое, и он спросил: «А у тебя есть друг?» Она сказала: «Нет». Он улыбнулся: «Теперь есть». Десять лет. Они на озере. Он вытаскивает её из воды, потому что она заплыла слишком далеко и испугалась. «Держись за меня», — говорит он. Она обхватывает его за шею и чувствует, как бьётся его сердце — так же громко, как сейчас у неё. Они в её комнате. Ей тринадцать, она плачет из-за того, что какая-то девчонка обозвала её «мексиканской выскочкой». Руди сидит рядом, обнимает её за плечи и шепчет: «Ты самая красивая. Не слушай их». Он врёт? Наверное. Но ей всё равно — потому что когда он так говорит, она верит. «Ты влюблена в него», — сказала Миранда. Она знала. Теперь знала. Может, всегда знала — просто прятала эту правду в самый дальний угол, закрывала на ключ и выбрасывала ключ. Но ключ нашёлся. Пост Поппи нашёл его. Красная роза нашла. Мятная жвачка. И теперь правда стояла перед ней, голая и неумолимая. Она любила его. Всю жизнь. И называла это «дружбой», потому что боялась. Она боялась, что если признается, то потеряет его. Боялась, что он не ответит. Боялась, что ответит — и тогда всё изменится, и она не знает, как жить в этом новом мире, где они уже не «просто друзья». Эс повернулась на бок, сжала подушку и зажмурилась. — Завтра я скажу ему. Всё скажу. Внутри всё сжалось от страха. Но где-то глубоко, под страхом, тлела маленькая искорка надежды. Что, если он чувствует то же самое? Что, если все эти годы он тоже боялся? Что, если завтра — это начало чего-то нового? Эс уже почти провалилась в сон, когда услышала звук. Тук-тук. Мягкий, осторожный, почти невесомый. Как будто кто-то боялся разбудить весь дом, но очень, очень хотел, чтобы его услышали. Тук-тук. Эс села на кровати. Сердце пропустило удар. По стеклу. Она встала, на ватных ногах подошла к окну и отодвинула занавеску. Луна висела низко, заливая двор серебряным светом. А на карнизе, в полуметре от земли, прижимаясь к водосточной трубе, стоял он. Руди. Светлые волосы растрепаны ветром — или от того, что он всё время проводил по ним рукой. Под глазами — тени, глубокие, как у человека, который не спал несколько ночей подряд. На футболке — тёмные пятна, будто он шёл под дождём, хотя дождя не было. Просто роса на полях, через которые он, наверное, лез, чтобы не идти по главной улице, где его могли заметить. Его зелёные глаза блестели в лунном свете — не пьяным блеском, нет. В них было что-то другое. Что-то острое, болезненное, отчаянное. Как будто внутри у него что-то треснуло, и он пришёл к ней, потому что больше некуда. — Впусти, — прошептал он. Голос сел, хрипел. — Пожалуйста. Эс не раздумывала. Она отодвинула окно — тихо, чтобы не скрипнуло — и протянула ему руку. Руди ухватился за её запястье — слишком крепко, почти больно — и перекинул ногу через подоконник. Он пах дождём и травой. Полевой травой, не той, фиолетовой, с запахом смерти. Обычной, живой, утренней. Он снова лазил через поле. Может, чтобы никто не видел. Может, чтобы подышать. А может, потому что не мог идти по нормальной дороге — как и по нормальной жизни. — Ты весь мокрый, — сказала Эс, когда он оказался в комнате. — Роса. — Ты мог упасть. Ты мог разбиться. Ты… — Эс, — он поднял на неё глаза, и она замолчала. — Пожалуйста. Не сейчас. Она кивнула. Закрыла окно. Задернула занавеску. Руди стоял посреди её комнаты, среди её вещей, её запахов, её жизни — и выглядел так, будто пришёл домой после долгой войны. Усталый, потерянный, живой. — Садись, — сказала она. Он сел на край кровати. Она — рядом. Не прижимаясь, но так близко, что чувствовала тепло его плеча. Молчали. Тишина была тяжёлой, как свинцовое одеяло. И в то же время — родной. С ними всегда так. Слова не нужны. Просто быть рядом. — Руди, — начала она. — Что случилось? Он не ответил. Смотрел в пол, на ковёр, на свои руки, которые сжимались в кулаки и разжимались снова. — Поппи… — голос его сорвался. Он прочистил горло и продолжил, уже твёрже: — Поппи ничего не было. Ты веришь? — Я даже не спрашивала. — Но ты подумала. В классе. Когда ты смотрела на меня. Ты подумала, что между нами что-то есть. Эс хотела сказать «нет». Хотела соврать, отшутиться, сделать вид, что ей всё равно. Но она устала врать. — Да, — тихо сказала она. — Подумала. На секунду. — Это была неправда. — Я знаю. — Откуда? — Потому что ты здесь. Сейчас. В моей комнате. В два часа ночи. Не у неё. Руди поднял голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором было столько всего, что она не могла разобрать. — Я не хочу быть у неё, — сказал он. — Я вообще нигде не хочу быть, кроме… — Он замолчал, стиснул зубы. — Ничего. Забудь. Он откинулся на спину, прямо на её кровать, не разуваясь, не спрашивая разрешения. Уставился в потолок. — Ложись, — сказал он. — Просто полежим. Эс колебалась секунду. Потом легла рядом. Руди не поворачивался. Не обнимал. Просто лежал, глядя вверх, и молчал. Она смотрела на его профиль — резкий, почти острый в лунном свете, который пробивался сквозь занавески. Его ресницы дрожали. Губы были плотно сжаты. — Расскажи мне, — попросила она. — Не о чем рассказывать. Он повернулся. Резко, как будто принял решение, которое откладывал годами. Обхватил её за талию, притянул к себе, уткнулся носом в её волосы. Эс замерла. Его рука лежала на её талии — тяжело, надёжно, горячо даже сквозь тонкую футболку. Он дышал ей в затылок — ровно, глубоко, но иногда дыхание сбивалось, как будто он сдерживал что-то. Она чувствовала его сердце. Сквозь спину, сквозь рёбра, сквозь все стены, которые она строила годами. Тук-тук-тук. Быстрее, чем обычно. Громче. Она не смела пошевелиться. Не смела дышать слишком глубоко, потому что если он почувствует, как колотится её сердце — а он не мог не чувствовать, они же лежали вплотную — он поймёт. Всё поймёт. Бум-бум-бум. Она молилась, чтобы он не услышал. Чтобы принял этот стук за обычный ночной ритм. Чтобы не спросил: «Почему твоё сердце бьётся так, будто ты бежала марафон?» Потому что у неё не было ответа. Точнее, был. Но она не могла его произнести. Не сейчас. Не сегодня. Не тогда, когда он лежит рядом, уставший, и просит просто полежать. — Эс, — прошептал он в её волосы. — М-м-м? — Завтра… ты хотела поговорить. О чём? Она сглотнула. — Завтра… — сказала она. — Завтра и скажу. — А если я не хочу ждать до завтра? Она почувствовала, как его пальцы сжались на её талии чуть сильнее. Ожидание. Надежда. Страх. — Руди, — тихо сказала она. — Просто дай мне… дай мне поспать. Пожалуйста. Он молчал долго. Так долго, что она подумала — он обиделся. Или уснул. Но потом он выдохнул — шумно, как будто нёс тяжёлый груз и наконец поставил его на землю. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. — Засыпаешь? — Угу… — соврала она. Он уткнулся носом в её макушку, и его дыхание стало медленнее, глубже. Он засыпал. А Эс всё ещё не могла. Она смотрела на его пальцы, переплетённые с её (когда он успел взять её за руку? почему она не заметила?). Они были большими, сильными, с узловатыми костяшками и мозолями от баскетбольного мяча. Они лежали поверх её ладони так естественно, будто всегда там были. «Это же просто Руди», — подумала она. — «Просто мой Руди». «Мой». От этого слова внутри снова всё перевернулось. Тепло разлилось по груди, поднялось к горлу, защипало в глазах. Она любила его. Так долго. Так сильно. Так отчаянно — и не замечала этого все эти годы, потому что любовь была не громкой, не ослепительной. Она была тихой, как этот лунный свет. Как его дыхание в её волосах. Как тепло его руки на её талии. Эс закрыла глаза и прижалась щекой к его плечу. И под утро, когда за окном начало сереть, она наконец провалилась в сон.

***

Ей снился фиолетовый сад. Старый Сентфор. Но не тот, мёртвый и заброшенный, а другой — живой, цветущий, освещённый мягким фиолетовым светом. Они шли по тропинке — она и Руди. Никто не говорил ни слова. Вокруг цвели цветы, но они не пахли смертью. Они пахли мятой и дождём и чем-то ещё, чему нет названия. Руди держал её за руку. Она смотрела на их переплетённые пальцы и думала: «Вот оно. Это и есть дом». Он не был домом. Он был Руди. А Руди был всем.