Часть 9

Подарки не прекращались. Эс нашла новый в пятницу утром, когда открыла шкафчик и оттуда выпал конверт. Не записка — настоящий конверт, из крафтовой бумаги, запечатанный красной сургучной печатью. Как в старых фильмах. Как будто тот, кто это отправлял, хотел сказать: «Ты для меня важна. Это не шутка». Внутри оказалась фотография. Эс вытащила её дрожащими пальцами и замерла. Озеро. Прошлое лето. Она стоит на пирсе, ветер развевает волосы, на лице — улыбка, которую она не помнит. Улыбка до ушей, счастливая, беззаботная, настоящая. Рядом никого нет — но кто-то сделал этот снимок. Кто-то стоял на берегу и смотрел, как она смеётся. Кто-то поймал момент, который она сама забыла. Эс перевернула фотографию. На обратной стороне — текст. Его почерк. Его. «Ты не знаешь, как красиво ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не смотрит. Я хочу, чтобы ты всегда так улыбалась. Хотя бы ради меня». Она узнала эти буквы. Круглые, чуть наклонные, с длинными хвостиками у «у» и «д». Такие же, как в домашке по тригонометрии, которую Руди дал ей списать в прошлом году, когда она болела и пропустила целую неделю. «Держи, — сказал он тогда, протягивая тетрадь. — Только не копируй тупо, а то Гарсия заметит. Я написал пояснения на полях». Она тогда подумала: «Какой заботливый». И списала всё до запятой. А теперь сидела в школьной библиотеке, разложив перед собой фотографию и старую тетрадь по тригонометрии, и сравнивала каждую букву. «Т» — с завитком вверху. «У» — с длинным хвостиком, уходящим вниз. «А» — печатная, не прописная, с перекладинкой, которая чуть выше середины. Совпадало. Всё совпадало. Эс откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Внутри бушевал ураган. «Это был он. Всё это время. Он». Полевые цветы в первый день. Книга со сказками про Ла Льорону. Духи, пахнущие бабушкиным домом. Красная роза. Фотография на озере. Всё это сделал Руди. Её Руди. Не Декс, не какой-то тайный поклонник из параллельного класса, не шутка Поппи. Он. Тот, кто спал в её кровати два дня назад. Тот, кто целовал её в макушку на заднем крыльце. Тот, кто говорил «я просто беспокоюсь», когда на самом деле хотел сказать «я ревную, потому что люблю тебя». Эс закрыла лицо руками. — Ты в порядке? — спросила библиотекарь, миссис Пэттерсон, заглядывая из-за стойки. — Да, — глухо сказала Эс. — Просто… алгебра. — Ясно, — миссис Пэттерсон вернулась к своим делам. Эс сидела так ещё минуту. Потом убрала тетрадь в рюкзак, сунула фотографию в карман джинсов и вышла из библиотеки. Она знала, куда идти.

***

Спортзал после тренировки пах потом, резиной и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в раздевалках, где пахнет победой и усталостью. Эс толкнула дверь и вошла. На площадке было пусто — только мячи в сетке у стены да скамейки, на которых валялись полотенца. Но в конце зала, у выхода в раздевалку, стоял он. Руди. В спортивной форме, мокрый после душа, светлые волосы зачёсаны назад, на шее — полотенце. Он разговаривал с тренером Бриггсом, но когда дверь скрипнула, оба повернулись. — Мартинес, — буркнул тренер. — Тебе чего? — Мне нужно поговорить с Руди, — сказала Эс, не отводя взгляда от него. — Это важно. Тренер перевёл взгляд с неё на Руди, хмыкнул и покачал головой. — Хейз, завтра принесёшь мне двести отжиманий за то, что отвлёкся от тренировки. — Я не… — Двести. Свободны. Тренер вышел, закрыв за собой дверь. Они остались вдвоём в огромном пустом зале, где эхо разносило каждый шорох. Руди смотрел на неё настороженно — как будто знал, зачем она пришла. Как будто ждал этого момента и боялся его. — Эс, что случилось? — спросил он, делая шаг к ней. — Ты бледная. Она не ответила. Просто подошла вплотную, вытащила из кармана фотографию и запихнула ему в грудь — так, что он рефлекторно поймал её, чтобы не упала. — Это ты, — сказала Эс. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Ты мой тайный поклонник. Да? Руди посмотрел на фотографию. На неё, улыбающуюся на пирсе. Его лицо не изменилось — но шея покраснела. Сильно. И пальцы, сжимающие снимок, побелели. Он молчал долго. Так долго, что Эс уже начала думать, что ошиблась. Что это не он. Что она сейчас выглядит как полная дура, которая обвиняет лучшего друга в том, чего он не делал. А потом он заговорил. — А ты бы поверила, если бы я сказал сразу? — голос был тихим, почти безжизненным. Он смотрел в пол, на грязный паркет, на свои кроссовки, на что угодно, только не на неё. — Ты бы не решила, что это шутка? — Руди… — Ты всегда говоришь: «Ты как брат». «Ты почти мой брат». — Он поднял голову, и в его зелёных глазах была такая боль, что у Эс перехватило дыхание. — А я не хочу быть твоим братом, Эс. И никогда не хотел. Она стояла, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, а перед глазами было только его лицо — испуганное, отчаянное, такое родное. Она не знала, что сказать. Не знала, как ответить на признание, которое ждала (или боялась?) все эти годы. Вместо слов она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Руди замер, когда она подошла вплотную — так близко, что чувствовала тепло его тела, запах мыла и хлорки, слышала, как бьётся его сердце. Эс подняла руки. Положила их ему на грудь — туда, где под мокрой футболкой колотилось сердце. И прижалась лбом к его плечу. Всё напряжение последних недель — подарки, сомнения, ревность, страх — вышло из неё одним долгим, дрожащим выдохом. Руди не шевелился. Он стоял как статуя, боясь спугнуть этот момент, боясь, что если пошевелится, она отстранится, и всё вернётся на круги своя. — Эс… — прошептал он. — Молчи, — сказала она в его плечо. — Просто… дай мне секунду. Тишина в пустом спортзале была такой густой, что можно было резать ножом. Где-то капала вода — может, в душевой, может, это просто показалось. Потом его руки поднялись. Осторожно. Медленно. Как будто она была не человеком, а той самой фиолетовой розой, которая растёт за забором старого города, — смертельно красивой, хрупкой, такой, которую можно сломать одним неловким движением. Он обнял её. Сначала просто положил ладони ей на спину. Потом притянул ближе — так, что она оказалась в кольце его рук, прижатая к его груди, окружённая им со всех сторон. Эс чувствовала, как колотится его сердце — так же сильно, как её собственное. Они стояли так — посреди пустого спортзала, обнявшись, молча — и время остановилось. — Сколько? — спросила она тихо. — Что? — Сколько времени ты… — она не могла произнести это слово. — Сколько? Руди молчал. Потом его руки чуть сжались — крепче, надёжнее. — Всегда, — сказал он. — С самого начала. Эс закрыла глаза. И ей показалось, что в груди что-то распустилось — нежный, хрупкий цветок, который ждал этого света десять лет. — Руди, — прошептала она. — М-м-м? — Я тоже. Кажется. Он замер. Она почувствовала, как его тело напряглось — и как потом расслабилось, когда он переварил её слова. — Кажется? — переспросил он. В голосе дрожала улыбка. — Я ещё не разобралась, — сказала она в его плечо. — Но… кажется, да. — Тебе нужно время? — спросил он. — Немного. — Я подожду. — Ты итак долго ждал. — виноват произнесла она, ей и правда было стыдно что она заставила такого близкого ей человека так долго и мучительно ждать. — И всегда буду. Она отстранилась — достаточно, чтобы посмотреть ему в лицо. Зелёные глаза блестели — влажно, но он не плакал. Он улыбался. Такой улыбки Эс не видела у него никогда — светлой, счастливой, освобождённой. — Ты как будто с плеч гору скинул, — сказала она. — Потому что скинул, — ответил он. — Десять лет носил. Тяжелая была. — Дурак, — сказала она. Они стояли в пустом спортзале, обнявшись, пока за окном садилось солнце и фиолетовая дымка на горизонте становилась всё ярче. И когда Эс наконец отстранилась, чтобы идти домой, Руди взял её за руку. И Эс не убрала руку. Она шла по школьному коридору, держа за руку мальчика, который любил её всегда, и чувствовала, как внутри распускается тот самый цветок — фиолетовый, опасный, прекрасный. Тот, которому не нужны были споры, чтобы цвести.