Часть 12

Последний урок кончился пятнадцать минут назад. Школа нового Сентфора медленно затихала, как живое существо, которое наконец выдохнуло после долгого дня. Хлопали двери, кричали прощания, где-то в спортзале всё ещё стучали мячи — но эти звуки были далёкими, почти нереальными, как воспоминания. Эс и Руди вышли на парковку вдвоём. Остальные ученики уже разошлись — кто на автобус, кто с родителями, кто пешком. Несколько машин ещё стояли у тротуара, но их владельцы, видимо, задержались в здании. Парковка была почти пустой. Почти тихой. Пикап Руди стоял на обычном месте — под старым дубом, в дальнем углу, куда почти не доходил свет фонарей. Машина была грязной после вчерашнего дождя, на капоте остались разводы, а на заднем стекле — отпечатки чьих-то пальцев. Но Эс любила этот пикап. Потому что он пах Руди. Потому что он был частью его. Она подошла к пассажирской двери, потянула за ручку. Закрыто. — Руди, открой, — сказала она, не оборачиваясь. Наверное, просто не успел нажать на кнопку. Молчание. Она повернулась. Руди стоял в трёх шагах от неё, прислонившись к капоту, и крутил в пальцах связку ключей. Светлые волосы падали на лоб, в зелёных глазах плясали тени — от фонарей, от сомнений, от чего-то ещё, чему она не знала названия. — Руди? — она нахмурилась. — Ты чего? — Поговори со мной, — сказал он. — О чём? Мы весь день говорили. — Не о том. Она скрестила руки на груди. Знакомая поза — защита. Броня, которую она надевала, когда чувствовала, что земля уходит из-под ног. — О чём тогда? Руди не ответил. Вместо этого он сунул ключи в карман джинсов — глубоко, так, что их нельзя было достать незаметно. И посмотрел на неё в упор. — Я не открою машину, пока ты не ответишь, — сказал он. Спокойно. Твёрдо. Так, будто репетировал эту фразу сто раз перед зеркалом. Эс опешила. — Что? — Ты слышала. — Он не двигался с места. — Я не открою машину, Эс. И ключи ты не достанешь — я их спрятал. И замки не взломаешь, потому что у тебя не хватит сил. Так что у тебя есть выбор: либо мы стоим здесь до утра, либо ты говоришь мне правду. — Какую правду? — Ты знаешь какую. Эс почувствовала, как кровь приливает к лицу. Смесь страха, злости и чего-то ещё — того, что она пыталась спрятать так долго. — Ты серьёзно? — спросила она. — Ты запираешь меня на парковке, как нашкодившего котёнка? — Я не запираю. Ты свободна уйти в любую минуту. — Пешком? — Пешком. — Он пожал плечами. — Но я пойду с тобой. Потому что уже темно, а в нашем районе последнее время бродит всякое. И ты пойдёшь одна, только через мой труп. — Ты манипулятор, — сказала она. В голосе дрожала улыбка — она не могла злиться на него по-настоящему, даже когда он вёл себя как… как сука. — Знаю, — ответил Руди без тени раскаяния. — Но это не отменяет вопроса. — Какого вопроса? — Что ты ко мне чувствуешь, Эс? На самом деле. Тишина. Она смотрела на него — на его взъерошенные волосы, на зелёные глаза, которые сейчас были серьёзными, как никогда, на его руки, сжимающие край капота так, что костяшки побелели. Он боялся. Он тоже боялся. И почему-то это придало ей смелости. — Помнишь, как мы в детстве клялись, что никогда не полюбим друг друга? — спросила она, отводя взгляд к асфальту. — Помню, — тихо сказал Руди. Она подняла глаза. — Мы были глупыми, — сказала она. — А сейчас? Эс выдохнула. Долго, тяжело, как будто выдыхала всё, что копила годами. — Сейчас я… — она повернулась к нему. Полностью. Открыто. Без брони. — Я больше ничего не понимаю, Руди. Всё, что я знаю — это что мне больно, когда ты смотришь на других. И спокойно, когда ты рядом. Это любовь? Она спросила это не потому, что не знала ответа. Она спросила, потому что хотела услышать его. Потому что ей нужно было, чтобы он сказал это вслух. Чтобы он взял на себя эту ответственность. Она не ожидала, что он ответит так. Руди оттолкнулся от капота и сделал шаг. Потом второй. Она не отступила — стояла, прижавшись спиной к пассажирской двери пикапа, и смотрела, как он приближается. Он не спрашивал разрешения. Не шептал «можно?». Просто наклонился — медленно, плавно, как будто они репетировали этот момент тысячи раз, и каждый знал свою роль. Его губы коснулись её. Мягко. Почти невесомо. Как лепесток, который упал с дерева и задел щеку. Эс показалось, что она ослышалась. Что это ветер, что это случайность, что её воображение разыгралось. Но потом он поцеловал её снова — чуть увереннее, чуть глубже, и её колени подкосились. Всё тело стало ватным, тяжёлым и лёгким одновременно. Голова закружилась — не от нехватки кислорода, а от того, что реальность наконец совпала с тем, о чём она боялась даже думать. Его рука легла ей на талию — привычное место, но теперь оно стало другим. Горячим. Живым. Его пальцы чуть сжались, притягивая её ближе, и она ухватилась за его куртку, потому что иначе боялась упасть. Руди отстранился первым. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — её, испуганное и счастливое, его, тяжёлое и дрожащее. В глазах у него плескалось что-то огромное — океан, который он сдерживал годами. — Это, — прошептал он ей в губы, и его голос сорвался, стал хриплым, как после долгого крика. — Это любовь. Эс не могла говорить. В горле стоял комок — не от боли, нет. От того, что всё внутри распускалось, цвело, взрывалось фиолетовыми огнями, как те цветы за забором старого города. Только эти цветы не убивали. Они дарили жизнь. Она не нашла слов. Вместо этого она потянула его за воротник куртки — резко, почти грубо — и поцеловала сама. Второй раз. Но теперь — её инициатива. Она чувствовала, как он улыбнулся в поцелуй — коротко, удивлённо, счастливо. Как его руки обхватили её за талию крепче, прижимая к себе, как будто он боялся, что она исчезнет. Как мир вокруг перестал существовать — не стало парковки, не стало школы, не стало Поппи, Декса, фиолетовых цветов. Остались только его губы. Его руки. Его дыхание. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, как после бега. Эс чувствовала, как горят щёки, как колотится сердце — так громко, что, наверное, слышно на другой стороне парковки. — Ну что, — прошептал Руди, улыбаясь той улыбкой, которую она никогда не видела — светлой, освобождённой, счастливой. — Отвезу тебя домой? Эс прижалась лбом к его груди и рассмеялась. Тихо, дрожаще, счастливо. — Отвези, — сказала она. — Но сначала поцелуй ещё раз. На всякий случай. Чтобы я точно запомнила. — На всякий случай? — его голос дрожал от смеха. — На всякий случай, если я решу, что мне это приснилось. Руди обхватил её лицо ладонями — бережно, как самую хрупкую вещь на свете — и поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, что она забыла, как дышать. — Не приснилось, — прошептал он, отстраняясь на миллиметр. — Обещаю. Она улыбнулась. И наконец села в пикап. Двигатель завёлся с полоборота — как будто даже машина ждала этого момента. Они выехали с парковки, миновали школьные ворота, повернули на главную улицу. Эс смотрела в окно, но не видела города. Она видела только отражение его профиля в стекле — светлые волосы, зелёные глаза, улыбку, которая не сходила с его лица. И думала о том, что клятвы, данные в детстве, иногда созданы для того, чтобы их нарушать. Она взяла его за руку — просто так, не думая. Переплела пальцы. Положила их на колени. Руди сжал её ладонь в ответ. И они ехали домой в тишине, которая больше не была тяжёлой. Она была полной. Как чашка горячего какао зимой. Как объятия после долгой разлуки. Как первый поцелуй, который ждал десять лет.

***

Статья вышла в субботу утром. Эс публиковала её со своего школьного аккаунта — того самого, который вела для газеты «Сентфорский хроникл». Обычно его читали только учителя и самые скучающие ученики. Но в этот раз Эс сделала кое-что другое. Она отправила ссылку Миранде. Миранда — всем своим подписчикам. Те — своим. И за два часа пост разлетелся по всему Сентфору быстрее, чем фиолетовые споры по старому городу. Название статьи было простым и прямым: «Цена популярности: как школьный блог разрушает жизни» Эс не щадила никого. И себя — тоже. Она написала о том, как Поппи манипулирует информацией. Как собирает компромат на учеников и учителей. Как публикует посты, зная, что они могут разрушить чью-то репутацию, чью-то семью, чью-то жизнь. Она привела факты. Скриншоты удалённых постов — те самые, которые Декс восстановил из серверной. Цитаты. Даты. Имена (некоторые она заменила инициалами, чтобы не травмировать жертв). Особенно жестоким был пост про девочку, которая пыталась покончить с собой. Эс выложила его целиком — с той самой итоговой фразой Поппи: «Нечего обжираться как свинья. Тогда и проблем никаких не будет». Она добавила внизу приписку: «Эта девочка теперь учится в другой школе. Она боится выходить из дома. Она до сих пор лечится у психотерапевта. А Поппи Уайт продолжает вести свой блог, потому что «никто не пострадал». Я спрашиваю вас: что ещё должно случиться, чтобы мы сказали «хватит»?» Статья заканчивалась словами: «Правда не всегда популярна. Но она всегда остаётся правдой. Я не боюсь потерять подписчиков. Я боюсь однажды проснуться и понять, что могла что-то сказать — но промолчала». — Эс, — Миранда позвонила через час после публикации. Голос у неё был странный — одновременно испуганный и восхищённый. — Ты в курсе, что творится? — В каком смысле? — В том смысле, что Поппи удалила все свои соцсети. Все до единой. И блог «Сентфорские сумерки» тоже. И школьный совет собирает экстренное заседание. Эс прижала телефон плечом к уху, наливая себе кофе. Руки дрожали — от кофеина, от страха, от того, что она сделала. — Это хорошо или плохо? — спросила она. — И то, и другое. Хорошо, потому что Поппи наконец-то получила по заслугам. Плохо, потому что она опасна, когда злится. И её мать — адвокат, Эс. Она засудит тебя, если сможет. — У меня есть доказательства. Я ничего не выдумала. — Знаю. Но Поппи не из тех, кто признаёт поражение. Она будет бить исподтишка. Эс допила кофе и посмотрела в окно. На горизонте, как всегда, висела фиолетовая дымка. — Буду, — сказала она. — Обещаю.

***

К воскресенью блог Поппи потерял больше половины подписчиков. Рекламодатели отозвали контракты. Школа отстранила её от ведения официальной страницы «до выяснения обстоятельств». В городской газете вышла заметка о травле в социальных сетях — без упоминания имени Поппи, но все знали, о ком речь. Поппи не появлялась в школе в понедельник. И во вторник. И в среду. Говорили, что она сидит дома и не выходит. Говорили, что её мать наняла адвоката, чтобы подать в суд на Эс за клевету. Говорили, что Поппи плакала три дня подряд, а потом перестала и теперь просто сидит у окна и ни с кем не хочет разговаривать. — Мне её почти жаль, — призналась Миранда в среду за ланчем. — Мне — нет, — ответила Эс, хотя внутри что-то кольнуло. — Она разрушила жизнь той девочке. И чуть не разрушила жизнь Дексу. — Знаю. Но всё равно. Она же ребёнок. Мы все дети. Мы делаем глупости. — Её глупость едва не убила человека. Миранда замолчала. Потом кивнула и больше не возвращалась к этой теме.

***

В четверг Поппи вернулась в школу. Она выглядела… обычной. Те же идеальные волосы, та же идеальная улыбка, та же идеальная одежда. Но в глазах что-то изменилось — потухло, стало острее, холоднее. Она не смотрела на Эс. Вообще. Как будто той не существовало. И это было страшнее, чем если бы она кричала или угрожала. Эс поймала себя на том, что постоянно оглядывается. Что вздрагивает, когда кто-то подходит сзади. Что проверяет замок на шкафчике дважды — вдруг Поппи что-то подложила? — Ты параноик, — сказал ей Руди, когда они шли по коридору после четвёртого урока. — А ты бы не был на моём месте? Он взял её за руку — теперь это было нормально, они делали это постоянно, и каждый раз сердце Эс делало кульбит. — Я бы на твоём месте был осторожен, — сказал Руди. — Но не параноил. Поппи — не дура. Она не будет мстить открыто. Слишком много свидетелей. — Как ты думаешь, что она сделает? — Не знаю. Он сжал её ладонь, и Эс почувствовала себя чуть спокойнее. Ненадолго.

***

В пятницу после уроков Эс и Руди сидели на заднем крыльце его дома, пили колу и обсуждали планы на выходные. — Я хочу съездить к старому городу, — сказала Эс, глядя на фиолетовое зарево на горизонте. — Для репортажа. Нужны свежие фотографии. И описание запаха, ощущений. — Эс, мы уже говорили об этом, — Руди напрягся. — Это опасно. — Я не пойду за ограждение. Просто сниму с холма. Может, возьму интервью у патрульных. Это безопасно. — Ничего в этом городе не безопасно. — Руди. — Она повернулась к нему и взяла за руку. — Я журналистка. Это моя работа. И я буду осторожна. Обещаю. Он смотрел на неё долго — изучал её лицо, искал в нём признаки того, что она врёт. Не нашёл. — Ладно, — сдался он. — Но я поеду с тобой. И если запах покажется мне слишком сильным — мы сразу уезжаем. Без споров. — Без споров, — согласилась Эс. Они не знали, что их разговор кто-то слышал. За углом дома, прижавшись к стене, стояла Поппи. Она слушала, сжимая телефон так, что экран треснул. Её губы растянулись в улыбке — не той, идеальной, которую она показывала всем. А другой — холодной, расчётливой, опасной. «Старый город, — подумала она. — Запретная зона. Фиолетовые цветы». Она знала, что будет делать.

***

В воскресенье утром Эс и Руди выехали к старому Сентфору. Дорога заняла двадцать минут — мимо новых кварталов, мимо пустырей, мимо ферм, которые постепенно забрасывались, потому что никто не хотел жить так близко к запретной зоне. Руди припарковал пикап на холме, откуда открывался вид на старый город. Эс вылезла с фотоаппаратом и блокнотом, сделала несколько снимков. Запах был слабым, едва уловимым — сладковатым, тяжёлым, каким-то нечеловеческим. — Долго мы здесь? — спросил Руди, оглядываясь. — Ещё пару минут. Я хочу записать свои ощущения. Она села на траву, открыла блокнот и начала писать. Руди стоял рядом, смотрел на ограждение и хмурился. Ветер дул с востока, принося с собой запах фиолетовых цветов — сильнее, чем обычно. — Эс, нам пора, — сказал он. — Сейчас. Ещё абзац. Вдалеке послышался звук сирены. Сначала он был едва различим — просто фон, шум, который можно было принять за ветер. Но он становился громче. Ближе. Настойчивее. — Полиция, — сказал Руди, напрягаясь. — Они сюда едут. — Зачем? — Эс поднялась на ноги, комкая блокнот. — Не знаю. Но нам лучше уехать. Он уже открыл дверцу пикапа, когда две полицейские машины вынырнули из-за поворота, взвизгнули шинами и перегородили дорогу. Руди выругался. Эс замерла, прижимая фотоаппарат к груди. Из машин вышли четверо полицейских. Старший — мужчина лет пятидесяти с седыми усами — подошёл к ним, прищурившись. — Доброе утро, — сказал он. — Мы получили сообщение о подозрительной активности в запретной зоне. Двое молодых людей, возможно, пытались проникнуть на территорию старого Сентфора. — Мы никуда не проникали, — быстро сказала Эс. — Мы стояли на холме. Это не запретная зона. Здесь даже знака нет. — Знака нет, но городские власти предупреждают о нежелательности приближаться к ограждению. Вы были ближе, чем на пятьдесят метров? — Не знаю. Может быть. Полицейский вздохнул. — Мне придётся составить протокол. Это не арест, просто предупреждение. Но я советую вам в следующий раз держаться подальше от этого места. Здесь опасно. Даже на таком расстоянии. — Кто вызвал полицию? — спросил Руди. — Не могу сказать. Анонимный звонок. «Поппи», — подумала Эс. Она знала это. Чувствовала. Они потратили час на заполнение бумаг. Полицейские были вежливы, даже извинились, что отняли время. Но Эс чувствовала себя так, будто её окатили холодной водой. Поппи не сдалась. По дороге домой Руди молчал. Сжимал руль так, что костяшки побелели. Эс смотрела в окно на проплывающие мимо поля и думала о том, что война только начинается. — Она не остановится, — сказала она наконец. — Я знаю. — Что нам делать? Руди выдохнул — долго, тяжело. — Будем ждать её следующего хода. И будем готовы. Он взял её за руку. Эс сжала его пальцы. За окном садилось солнце, окрашивая фиолетовую дымку в багровые тона. Поппи объявила войну. И она не собиралась проигрывать. Но и Эс — тоже.