Это не про еду

      

***

      Они вернулись в Питер в понедельник утром. Выходной после соревнований — так значилось в расписании, выданном Арсением перед отъездом. Но Вероника знала: выходной — это когда можно выспаться, а потом пойти на лед не в восемь, а в десять. Настоящих выходных у фигуристов не бывает.       Она проснулась в семь, полежала десять минут, глядя в потолок общежитской комнаты. Антон сладко сопел на соседней кровати. Ей хотелось остаться. Зарыться лицом в подушку, забыть про прыжки, про весы, про холодный взгляд тренера.       Она встала.       Пойти на завтрак в столовую? Арсений сказал, что будет следить. Но Арсений сейчас, наверное, пьет свой черный кофе где-то в кабинете. Не увидит. Можно пропустить.       Она натянула тренировочные штаны, завязала волосы в пучок — выбившиеся кудри, как всегда, лезли во все стороны. Посмотрела в зеркало. Вроде не худая. Вроде нормальная. Но почему тогда на весах в среду будет 52,8? Снова? Или больше?       Не думай. Просто не ешь.       Она вышла в коридор. Прошла мимо столовой — запах яичницы и каши ударил в нос, желудок предательски заурчал. Она ускорила шаг.       На улице было серо, по-питерски. Мокрый снег падал на асфальт и сразу таял. Она достала наушники, включила музыку — громко, чтобы заглушить мысли.       На льду она была первой. Как всегда.       Сделала круг, другой. Разогнала кровь. Прыгнула двойной аксель — легкий, воздушный. Потом тройной тулуп. Потом каскад.       Нога болела. Она привыкла.       Через час пришел Антон. За ним — Сергей. Арсений появился ровно в десять — в черном, с планшетом, с непроницаемым лицом. — Разминка, потом прыжки, потом хореография, — перечислил он, не здороваясь. — Прохорова, ты сегодня работаешь над каскадом три-три с заходом из дорожки. Шастун — четверной сальхов, доводим до ума. — У меня не выходит четверной, — проворчал Антон. — Поэтому и работаем.       Ника кивнула. Все как обычно.       К обеду она почувствовала слабость. Голова слегка кружилась, когда она наклонялась. На завтрак она выпила только воду. На обед — планировала так же. — Прохорова, — голос Арсения прозвучал неожиданно близко.       Она подняла голову — он стоял в двух метрах, смотрел пристально. — Ты сегодня не завтракала.       Утверждение. Не вопрос. — Не хотелось, — ответила она. — Врешь. — Арсений Сергеевич, я не маленькая, чтобы мне говорили, когда есть. — Спортсмены едят по расписанию, — он сделал шаг ближе. — Ты пропускаешь приемы пищи. Я вижу. Ты стала меньше есть на этой неделе. После взвешивания. Я прав?       Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле. Он не имел права. Он не может лезть в это. — Если ты думаешь, что голодание поможет тебе прыгать выше — ты ошибаешься, — продолжил Арсений, и в его голосе не было жестокости. Только холодная, безжалостная правда. — Организму нужно топливо. Без топлива ты сломаешься. Не нога — так голова. Я видел таких. Они заканчивали в больнице с анорексией, а не на пьедестале.       Ника почувствовала, как к глазам подступают слезы. От злости. От стыда. От того, что он говорит вслух то, что она пыталась спрятать. — Вы не понимаете, — прошептала она. — Чего я не понимаю? — Что это не про еду! — она почти выкрикнула это, потом прикусила язык, оглянулась — Антон и Сергей смотрели на них с другого конца площадки. — Это про контроль, — тихо добавила она. — Я не могу контролировать свои прыжки на сто процентов. Не могу контролировать судей. Не могу контролировать, что вы обо мне думаете. Но я могу контролировать, что попадает в мой рот. Это единственное, что у меня есть.       В повисшей тишине она услышала, как хрустит лед под коньками Антона — он подъехал ближе, но не вмешивался.       Арсений смотрел на нее долго. Так долго, что она почти пожалела о сказанном. — В столовой обед до двух, — сказал он наконец. — Я буду там. Принесу тебе гречку с курицей. Ты съешь половину.       Это не было просьбой. — Я не голодна. — Это не обсуждается. — Он развернулся, сделал два шага и остановился. — Прохорова. Контроль — это не когда ты моришь себя голодом. Контроль — это когда ты понимаешь свое тело и даешь ему ровно столько, сколько нужно, чтобы оно работало как часы. Ты думаешь, я не знаю, каково это? В моем первом сезоне во взрослых я весил на десять килограммов меньше нормы. И прыгал хуже, чем через год, когда набрал мышечную массу. Потому что мышцы — это сила. А сила — это медали.       Она не ответила.       Он ушел.       Через час она сидела в столовой и ковыряла вилкой гречку. Антон сидел напротив и гипнотизировал ее взглядом. — Ешь, Ника. — Я ем. — Ты водишь вилкой по тарелке. Это не считается. — Отвали, Тох. — Не отвалю. — Он пододвинул к ней свой стакан с компотом. — Выпей хоть. Сахар в компоте не такой страшный, как тебе кажется.       Ника вздохнула и сделала глоток. Сладко. Вкусно. Стыдно.       Из-за колонны за ними наблюдал Арсений. Он пришел проконтролировать, но не садился с ними — чтобы не давить. Стоял в тени, пил кофе, смотрел, как она ест. Медленно. Каждый кусочек — как пытка. Но ест.       Он отвернулся, только когда тарелка опустела наполовину. — Неплохо, — прошептал он в пустоту.       Никто не услышал.       После обеда была хореография с Сергеем.       Он поставил новую связку между вращением и дорожкой шагов — пластичную, красивую, с наклоном корпуса и длинным выездом. Ника повторяла раз за разом, но никак не могла поймать баланс. — Расслабь плечи, — говорил Сергей. — Ты зажата, как пружина. — Я пытаюсь. — Пытайся лучше.       Она сделала еще раз. Наклон, рука вверх, дуга — и в конце поскользнулась, упала на колено. Больно. Левая нога — та, на которую она перенесла вес, — отозвалась тупым ударом. — Больно? — Сергей подбежал. — Нормально, — она встала, отряхнулась. — Еще раз.       Из угла за ней наблюдал Арсений. Он ничего не сказал, но Ника чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий.       Она сделала еще раз. Чисто. Сергей захлопал в ладоши. — Вот! Так держать!       Она выдохнула, улыбнулась. Повернулась к Арсению — он кивнул. Один раз. Коротко.       «Достаточно», — сказал этот кивок.       Она отъехала к бортику, взяла бутылку с водой. Руки дрожали — от усталости, от напряжения, от того, что он смотрит. — Ты сегодня сильная, — сказал Антон, подъезжая. — Я всегда сильная. — Нет, — он покачал головой. — Сегодня — особенно.       Она не ответила.       Вечером, после тренировки, Ника сидела в раздевалке и перематывала ногу. Эластичный бинт, туго, виток к витку. Правая лодыжка распухла — не сильно, но заметно. Она приложила холодный компресс, замерла на минуту, закрыв глаза.       Дверь открылась.       Она думала, что это Антон — забыл телефон. Но это был Арсений.       Он зашел, сел на скамейку напротив, положил на колени какой-то пакет. — Что вы здесь делаете? — спросила Ника, инстинктивно прикрывая ногу полотенцем. — Принес тебе мазь. — Он протянул пакет. — Хорошая, немецкая. Врач рекомендовал.       Ника взяла пакет, заглянула внутрь. Тюбик, инструкция на русском. — Спасибо, — растерянно сказала она. — Не благодари. Это не подарок. Это необходимость. — Все равно спасибо.       Он смотрел на нее. В полумраке раздевалки его глаза казались не голубыми, а серыми, почти черными. — Прохорова, — сказал он. — Ника.       Она замерла. Он снова назвал ее по имени. Не «Прохорова». «Ника». — Ты должна понимать, — продолжил он медленно, подбирая слова. — Я не враг тебе. То, что я требую — это не потому, что хочу тебя сломать. Я хочу, чтобы ты была лучшей. — Я знаю, — ответила она. — Ты не знаешь. Ты думаешь, что я холодный и бездушный. Может, так и есть. Но я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки. Я голодал. Я травмировался. Я доводил себя до ручки. И знаешь, что я понял? — Что? — Что победа не стоит того, чтобы умереть. Никакая.       Она смотрела на него, не дыша. — Я не говорю — расслабься, — добавил он. — Тренируйся, выкладывайся, борись. Но не убивай себя. Не сейчас. Не перед Олимпиадой. Не на моих глазах.       Она кивнула. В горле стоял ком. — Я постараюсь, — прошептала она. — Не старайся. Делай.       Он встал, поправил край толстовки. — Завтра в восемь на льду. Не опаздывай. — Хорошо.       Он вышел.       Ника осталась сидеть, сжимая в руках тюбик с мазью. На этикетке была немецкая надпись, которую она не понимала, но чувствовала — это что-то важное.       Не мазь. Жест.       Первый шаг к чему-то, что она боялась называть.       Ночью она не спала. Лежала в темноте, прижимая телефон к груди. Бабушка прислала сообщение: «Как прошел день, внученька? Не устала?»       Она ответила: «Все хорошо, ба. Тренер принес мне мазь для ноги. Заботится».       Ответ пришел через минуту: «Я же говорила, он хороший человек. Не бойся его, дочка. Иногда за холодом прячется самое теплое сердце».       Ника улыбнулась в темноту. — Теплое сердце, — прошептала она. — Если бы ты знала, бабуль. Если бы ты знала.