Часть 6

***

Энгель оставил ее там же, на ковре около кресла. Оглушенную произошедшим. Лишь услышав звук льющейся воды, она поняла, что его нет рядом. Но сил хватило лишь на то, чтоб поменять положение и сесть на полу, обхватив руками колени и положив на них голову. Энгель появился одетый в домашнее: светлую рубашку, брюки темного сукна на подтяжках и кожаные домашние туфли, и весьма удивился, найдя у себя в комнате Галку. — Ты все еще здесь? Ступай в душ и после в блок. Она подняла голову, посмотрела на него отсутствующим взглядом и снова уронила ее на колени. — Гриневич?! На этот окрик она даже не отреагировала. Энгель подошёл ближе и, потянув ее за рукав, поднял. Она осталась стоять такая же безучастная ко всему, как и минуту назад. Оглядев запятнанное платье, он брезгливо поморщился. — Пошли. Давай шевелись, переставляй ноги. Или ты хочешь, чтоб я тебя волоком тащил? Она пошла впереди него какой-то деревянной, неестественной походкой. В процедурной он втолкнул ее в душ и, сев за стол, стал ждать. Однако шума воды не раздалось ни спустя минуту, ни спустя пять минут. Энгель открыл дверь в душ. Женщина стояла, прислонившись к стене, и все так же смотрела в никуда. — Какого черта ты из себя строишь? Быстро ступай в душ. Тишина. Ни звука, ни движения. — Проклятье. Теперь придется убить на тебя прекрасный вечер. Якоб вернулся в процедурную, нашел ножницы и, срезав платье, затолкал Галку в душ. Попеременно меняя температуру и напор воды, он добился отклика: сначала ее начала бить дрожь, перешедшая в судорожные неконтролируемые рыдания, стоило ей увидеть его рядом. Снова чертыхнувшись, он вышел и, набрав в шприц дозу морфина, вернулся. Спустя пятнадцать минут, увидев, что лекарство начало действовать, Якоб кое-как одел ее в лагерную форму и, облачившись в медицинский халат, вызвал охранника. Тот явился спустя пару минут. — Шутце, доставить заключённую Гриневич в детский блок. Она под действием препаратов, вам придется держать ее. Посмотрев на прихрамывающего охранника, уводящего идущую заплетающейся походкой Галину, Якоб скривился: «Не лагерь, а инвалидная команда». Охранник сначала вел Галку под руку. Это было тяжело. После ранения, полученного на фронте, он заметно прихрамывал и никак не мог идти в ногу с идущей вразлад женщиной. К тому же с каждым шагом она становилась все тяжелее и тяжелее. Оглянувшись и увидев, что за ними никто не наблюдает, солдат закинул руку девушки себе на шею, другой обхватил талию. Ну вот, так идти значительно проще. Своей службы в лагере, на которую ее направили из госпиталя, он стыдился. Но предпочитал это скрывать, опасаясь доносов и последующих неприятностей. Но сейчас, буквально волоча на себе девушку, которая была чуть старше его дочери, он не мог отделаться от мысли, что все происходящее здесь неправильно, что никакая расовая теория не может оправдать зверств, особенно если ты считаешь себя лучше и достойнее других. Разве происходящее тут можно назвать достойным? С такими мыслями он дотащил Галку до блока. Чтоб открыть тяжелую дверь, ему пришлось прислонить ее к стене, по которой она просто съехала, будучи не в силах держаться на ногах. Попытка поставить ее на ноги не увенчалась успехом. Тогда он просто взял ее на руки и перенес через порог. Хорошо, что кровать капо всегда находилась рядом со входом. Сергей встревоженно приподнялся, пытаясь при свете лампы увидеть, что происходит, и не выдать себя. — Ach, du Arme... es tut mir leid прошептал он укрывая ее тонким одеялом и вышел.

***

Едва за ним закрылась дверь и утихли шаги, Сергей рванулся к Галке. Но сколько он ни пытался ее разбудить, у него ничего не выходило. Один единственный раз она открыла глаза, и ее взгляд напугал его настолько, что парень предпочел оставить ее в покое, понимая, что она находится под действием каких-то препаратов. Галка действительно блуждала в дебрях самой себя. Там, в комнате Якоба, она осознала произошедшее умом, но не приняла его. Там, одной на полу в его комнате, ей казалось, что сама она живёт внутри своей большой пустой оболочки, с которой потеряла связь. Но устроенный им душ, его близость к ней в этот момент вернули ей ощущения. Они навалились на нее разом: влажные всхлипы, запах, его жёсткие руки, не дающие ей ни отвернуться, ни сбиться с ритма. И тогда она закричала, но даже крика не вышло, лишь слезы, которые ничего уже не могли смыть. А потом резкая боль от иглы и странная разливающаяся по телу теплота. Которая вдруг встала перед ней огромной, бутылочного стекла толстой стеной. Стеной, которая отгородила ее и от мира, и от самой себя. Эта стена не разбилась и утром. Несмотря на некоторую вялость и заторможенность, Галка успешно справилась с утренними задачами. Перед забором крови он приказал Галине сделать влажную уборку в кабинете и ждать его там. Разложив щетки и тряпки, она приступила к работе. Ее монотонность поглотила ее, и она не заметила, как в процедурную к детям зашёл еще один человек. Энгель появился на пороге в тот момент, когда она, уже домыв, собирала щетки и тряпки в ведро. Увидев его, она вздрогнула и уронила ведро прямо ему под ноги. Неожиданно Якоб присел рядом и, не отрывая взгляда, поставил ведро между ними и стал собирать все обратно. Галка оцепенела. Ей вспомнилось, как учительница рассказывала в школе о кобре и кролике. Ребенком Галка не в состоянии была понять, почему маленький юркий зверёк вдруг теряет волю к жизни и вместо того, чтоб бежать, просто смотрит, как мерзкая гадина, медленно раззевая пасть, собирается его сожрать. Сейчас Галка была таким кроликом, и он это знал. Их лица были почти напротив друг друга, она пыталась отвести глаза, он же, наоборот, смотрел не отрываясь. Собрав все, он протянул ей ведро. Галка вцепилась в ручку, как в спасительный круг. Он тоже не отпустил его и нарочито медленно поднялся, поднимая ее за собой. — Отнеси инвентарь на место и возвращайся, у меня будут особые распоряжения. Увидев, как кровь отлила от ее и так бледного лица, он вдруг широко улыбнулся: — Другие особые распоряжения мы отложим. Известишь меня, когда послеоперационное кровотечение окончательно закончится. Это приказ. Вернувшись, она увидела в кабинете неприметного мужчину лет пятидесяти, с которым Энгель заканчивал разговор. — Вы довольно быстро работаете, Николай. Надеюсь, в мое отсутствие никаких накладок не произойдет. Списки детей на ежедневный забор будут у Гриневич. В отличие от вас, она знает детей. Кухня также получила распоряжение на всю неделю. Ваша задача состоит только в том, чтобы качественно и стерильно провести забор. Если я впоследствии узнаю, что хоть одна доза была испорчена, последствия не заставят себя ждать и не придутся вам по вкусу. — Да что вы, герр гауптштурмфюрер, я же понимаю все. Я ж не за страх, я ж за совесть. Чтож я, не понимаю, что ли. — Гриневич,вольнонаемный фельдшер Мельник из первого блока будет замещать меня на время моего отсутствия.

***

Энгель уехал во второй половине дня. На следующий день на работу заступил Мельник. Обычно он ассистировал Баху, но был зарезервирован Якобом на ближайшую неделю. Утром под предлогом убыстрения процедуры он заявил, что сам будет ходить на раздачу. Процедуру это, конечно, не убыстрило, зато ощутимо разбавило и без того жидкую баланду. А вечером дети, бывшие прошедшими утренний забор, не получили свой дополнительный хлеб. Утром Галка решилась на разговор. — Скажите, Вам вот не стыдно? Вы ж не они, вы ж советский человек?! — Я-то, может, и советский, только где ж это она, советская власть? — Значит, если ее нет, то можно и детей обкрадывать? — Ух ты, задор какой. Ты, значит, в детском блоке за пионервожатую? Гауптштурмфюрер знает? Может, рассказать, что у него под носом-то оказывается комсомольская ячейка? Увидев испуг, промелькнувший на ее лице, Мельник решил не отступать. — То-то же. Сиди и помалкивай. Этим все равно одна дорога уготована, рано или поздно. А у меня в городе трое внучат и жена парализованная. Как про войну узнала, так ноги и отнялись. А внучата тоже, считай, сироты. Дочка из Ленинграда отправила на лето погостить, кто ж знал тогда. А ты, кстати, из каких Гриневичей будешь? Петра и Марии дочь? — Не из каких, не местная я, из Минска. — Вот коль не местная, так и молчи. В среду после полудня в блок явился Кудль в довольно раздраженном состоянии духа в сопровождении переводчика из администрации. — Почему вы не явились сегодня на осмотр? — прокаркал переводчик. — О чем вы? — отвлеклась от уборки в блоке Галка. — Она говорит, что ничего не знает. Наверное, врет, как все тут. — Погоди, погоди. Не пугай ее. Спроси, разве гауптштурмфюрер Энгель не сказал ей через пять дней явиться во второй блок на осмотр? Галка смогла лишь отрицательно помотать головой. — Йенс, скажи ей идти за мной и что я просто хочу убедиться, что все прошло хорошо. Это важно для моего исследования. — Хорошо, оберштурмфюрер, только я буду признателен, если вы избавите меня от необходимости присутствовать и переводить непосредственно при осмотре. Понимая, что если она не пойдет сама, то найдется менее приятный способ ее доставить, Галка обреченно поплелась следом. К ее некоторому облегчению Йенс на полпути свернул к административным зданиям.

***

— Проклятье. Холодное. Франц зажал зеркало между ладонями. — Когда-нибудь я всё-таки добьюсь, чтобы в этом корпусе было тепло. Правда, подозреваю, война закончится раньше. Франц продолжал греть зеркало между ладонями, совсем не задумываясь о том, что лежащая перед ним в кресле женщина совершенно не понимает его. — Вот видите, Гриневич. Другой врач уже начал бы работу, а я думаю о вашем комфорте. Исключительная забота о ближнем. Галка судорожно держалась за подлокотники и пыталась смотреть куда угодно, только не на Франца и на инструмент в его руках. — Не нужно бояться. Я просто хочу проверить, что все идет хорошо. Вот так, — с этими словами Кудль придвинулся ближе и попытался начать осмотр. И почти сразу недовольно выдохнул. — Нет. Попробовал ещё раз. — Нет, серьёзно? Ещё одна попытка. После чего он отстранился. — Тысяча проклятий, у меня дежавю. Мне кажется, что сейчас наш общий знакомый гауптштурмфюрер Энгель предложит свой чёртов хлороформ. Если бы он не был так близко, наверное, он бы и не заметил, как маленькая волна мышечных сокращений пробежала по внутренней стороне бедра. Это заставило его замолчать на полуслове. Кажется, он понял. Но как врач должен был проверить еще раз. Сняв перчатки, он спокойно положил ладонь на то место, где секунду назад пробежала судорога. Никакой реакции. — Гриневич, наш дорогой гауптштурмфюрер Якоб Энгель в отъезде и вернётся лишь к концу недели. Так и есть: под пальцами Франца прошла короткая волна дрожи. Его не слишком волновало, что такого Якоб сотворил с этой русской. Но то, что из-за этого он не мог провести осмотр, раздражало его. Так, начнем сначала. — Гриневич, посмотрите на меня, вот так. Теперь повторяйте за мной. Франц громко втянул воздух ноздрями, одновременно показывая, что нужно, чтоб через нос воздух дошел до живота. А затем медленно выдохнул через неплотно сжатые зубы. — Теперь вместе, вы и я. Вдох, вот так. Ниже, ниже. Дышите животом. Животом, понимаете? Нет, не грудью, животом. Умница. Все получается. Еще раз, начали. Франц дышал вместе с ней, в какой-то момент он даже положил ей руку на живот, чтоб почувствовать, дышит ли она так, как он требует. Да. Он снова взял зеркало и придвинулся ближе. — И ещё один вдох, вдыхаем. Есть. Получилось. Кудль был доволен, что ему не пришлось портить свою же работу. Результаты его порадовали. Кровянистых выделений не было, а сама шейка весьма неплохо рубцевалась. Через две недели он проведет резекцию контрольной группе и узнает, как выглядит матка после заживления. — Ну что ж, Гриневич, если всё у всех и дальше пойдёт такими темпами, я окончательно уверую в собственную гениальность.

***

Шла вторая неделя отсутствия Энгеля. Итак, полуголодные дети на еще более скудном пайке начали откровенно голодать. Количество сдаваемой крови упало ниже требуемой нормы. Вопреки указаниям Энгеля, ссылаясь на то, что на вторую неделю никаких таблиц не было, Мельник стал забирать по пятнадцать детей вместо десяти, чтоб выполнить ежедневную норму. Скудные запасы, которые они так берегли и хотели дотянуть с ними до зимы, предательски закончились к четвергу. В пятницу утром вернулся Энгель. Две недели у него ушло на утряску всех бюрократических сложностей с гестапо, в тюрьму которого были помещены дети. Якобу не были нужны все, только двадцать, и среди них тот самый с O группой. Почти неделю он убил на раппорты и согласования. Вторую неделю он потратил на заказ реагентов. В какой-то момент он уже решил, что выхода нет и придется половину заказывать через берлинскую лабораторию. Но в итоге удача повернулась к нему лицом. В багажнике машины он вез нужные реагенты, а дети прибудут к середине недели. Якоб был мыслями в будущем и поэтому весьма формально принял все записи от Мельника с его же заверениями о том, что все прошло хорошо. Кинув беглый взгляд на детей, он заметил, что те выглядят более вялыми и худыми, но отнес это состояние к влиянию зимы. Ударили морозы, нормы закладки на кухне снова урезали. С чего же этим детям выглядеть хорошо? Нужно понять, по какому принципу проводить селекцию, лагерь не потянет добавочную группу. Значит, как минимум двадцать человек должны быть отсеяны. Была бы его воля, он сократил бы детский блок до 30 человек, только для науки. Даже при скудных запасах продовольствия лагерь бы смог их сносно прокормить. Но армия требовала крови, а для нее требовались доноры, а лучшими донорами были дети. Вдруг какая-то искра вспыхнула в его мозгу. Схватившись за карандаш, он сел писать. За набросками и графиками он провел ночь. Через сутки Герман получил проект преобразования детского блока. Отныне блок условно делится на два. Костяк для научных исследований сухой плазмы и вторая группа — доноры для фронта. Численность первой группы двадцать человек, второй — тридцать. Продолжительность жизни первой до шести месяцев и выше, второй — не дольше двух. Герман ничего в предложении не понял, но люди выше оценили профессиональный подход. Фронт требовал крови. Разрешение было получено телетайпом спустя двое суток и срочно привезено вестовым в лагерь. За сутки вдоль восточной стены детского блока рабочая команда из Барановичей сколотила нары. Едва в лагере прозвучал сигнал отбоя, Сергей тенью юркнул к Галке. Они боялись говорить при детях, чтоб не пугать их. Тихонько, стараясь не привлекать внимания, они пробрались в умывальную. — Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? — как всегда, Сергей начинал разговор первым. — Я не очень понимаю, что тебе рассказывать. Я же постоянно на виду. — Тот визит Кудля. Они что-то сделали с тобой? Поэтому Якоб не зовёт тебя больше? — Даже если ты понимаешь немецкий, это не даёт тебе права лезть мне в душу. Договорились? — Галь, я не хотел обидеть. Я о другом. Эти нары. Готовится что-то плохое, и сейчас только середина января. Ты же помнишь нашу задачу. А без тебя нам не справиться. Ну ты понимаешь. Галка бросила на него долгий взгляд. В конце концов, что она теряет? Паук уже владел ее телом, делал с ним что хотел и как хотел. Даже если она сто лет проведет в одиночестве, она будет помнить произошедшее как вчера. Так какая теперь разница, если это произойдет еще раз, если это сможет кого-то спасти? Она вернулась в барак. Накинув старый, побитый молью шерстяной платок, она вышла в ночь. Начиналась поземка. Фонари по периметру лагеря отчего-то мигали так часто, что казалось, вот-вот потухнут. В окне процедурной горел слабый свет. Она постучалась. — Гриневич? Ты нарушаешь распорядок, выходя из барака после отбоя. — Якоб снова склонился над бумагами, продолжая делать какие-то выписки. — Герр доктор, когда вы уезжали, вы приказали сообщить вам... Якоб отложил карандаш и с интересом уставился на нее. Под этим взглядом она стушевалась. — Ну продолжай же, я жду. — Вы же понимаете, о чем я, тот ваш приказ, вы сказали известить... — Галка вдруг почувствовала, что у нее во рту стало как будто очень много слов, и все они смешались, мешая ей выговаривать. — Возможно, понимаю, а возможно, хочу услышать это от тебя. И в ту же секунду она поняла, как ловко он расставил свои сети. О том, что осложнений нет, ему наверняка уже сообщил Кудль. Но Энгелю не это нужно было. Ему нужно было, чтоб она подчинилась его приказу, чтоб она сама пришла к нему, и она это сделала. — Герр доктор, у меня нет никаких осложнений после операции. Она сказала это, пути назад нет. — Я оценил твою исполнительность, Гриневич... Иди в душ. Не торопись. Я подожду тебя здесь. И не забудь помыть волосы. Мыло, зубная щетка, зубной порошок. Пресловутого красного платья не было. Она не помнила, что с ним стало тогда. Вместо него лежала деревянная расческа для волос. Значит, он знал, что она придет. Галка вышла из душа, зябко кутаясь в полотенце. — Расстели полотенце на кушетку и сядь, — Галка было открыла рот спросить зачем, но, столкнувшись с ним взглядом, не решилась. — Вот и умница. Ты здесь не для того, чтобы спрашивать. Едва она села, Якоб выдвинул ящик стола и жестом фокусника извлёк оттуда пару фильдеперсовых чулок. Цепкие пальцы сомкнулись вокруг лодыжки и потянули ногу вверх. — Согни ногу я натяну тебе чулок. Тоже произошло и со второй ногой. Затем из шкафа последовательно появились и были надеты на Галку черная шелковая юбка косого кроя и кремовая шифоновая блузка с глухим воротником-стоечкой, с нисходящими от воротника защипами и застегивающаяся сзади на сбегающий к середине спины ряд жемчужных пуговиц. После того как Якоб надел на нее юбку и блузку, он извлек из-под стола сверток. Внутри были черные туфли-лодочки с рюмкообразным каблучком. Надев их, Галка порадовалась, что они чуть велики ей. Она была уверена, что, будь они ей малы, Якоб все равно бы заставил ее их надеть. Почти в ту же минуту выяснилось, что она с трудом держится на каблуках. Поэтому Якоб подхватил ее под локоть и повел к себе. К Галкиному удивлению, он не задержался около пресловутого кресла, а повел ее дальше, в спальню. Там он сказал ей встать у изножья кровати. — Я уверен, что ты не забыла мои правила, не так ли? Галка кивнула. — Вот и славно. Просто ляг на спину, раскинув руки и ноги, и лежи. Все остальное я сделаю сам.