Часть 7

***

Якоб огляделся. Гриневич ушла четверть часа назад в черном пеньюаре, который смутил ее много больше, чем то, что Якоб делал с ней в этой спальне. Хорошо, что в это время в корпусе никого нет. Поди знай, что бы случилось, увидь кто-то в этот час в коридоре босую женщину в шелковом струящемся пеньюаре с широкими рукавами и тонким пояском, едва придерживающим все это шелково-кружевное пенное великолепие. Вот только носить такое она не умела. Лина действительно смотрелась бы в нем королевой. Лина. Вздохнув, Энгель запахнул поглубже халат и сел за письменный стол. Здравствуй, Лина. Я очень обрадовался, наконец получив от тебя письмо. Но радость эта продлилась недолго. Глубина моего разочарования не уступала первоначальной радости. Я до сих пор не понимаю, что тебе мешает приехать ко мне не только как примерной жене к собственному мужу, но хотя бы для того, чтоб составить собственное представление о том, как я живу и где, чтоб в дальнейшем избавить меня от пустых претензий, которые ты мне предъявляешь. Мне нет абсолютно никакого дела до мужей солдат и даже офицеров твоих подружек, которые, с их слов, присылают им с Востока одежду и меха. Как ты верно заметила, я офицер, врач и учёный. И здесь я работаю, а не провожу драгоценное время в походах по местным барахолкам. Не скрою, в последнюю рабочую командировку в Минск я купил тебе кое-что и, конечно, отправлю. Но знай, этот подарок уже не вызовет во мне такой радости, какая была при покупке. Но смею надеяться, что он хотя бы удовлетворит твои аппетиты и снизит поток необоснованных претензий в мой адрес. И кстати, обрати внимание: шубе, которую Эльза получила в посылке от Клауса, и описаниям этой проклятой шубы ты уделяешь целый абзац. А о нашем сыне ты пишешь всего лишь двумя скупыми предложениями. Это ли поведение любящей матери?! Подумай над своим поведением, оно в последнее время слишком часто удручает меня. Твой муж, Якоб. На кровати лежали аккуратно сложенные Галкой вещи, наверняка еще хранившие ее тепло. Пеньюар он заберет потом и отправит Лине. Именно этого она заслуживает. Уже спустя неделю было понятно, что всех детей не спасти. Придется выбирать. Сергей настаивал, чтоб с новой группой, размещенной на нарах, она даже не связывалась. Уже после первого забора стало понятно, что они просто расходный материал. Без нормированного забора и без какого-либо дополнительного питания, как это было принято в их группе. Но она не смогла, как минимум причесать, заплести косу, завязав ее лоскутком. Посидеть с малышом, которому на вид не больше пяти и который ночью стонал и звал маму. К третьей неделе, когда еда стала еще хуже, а морозы еще крепче, стало понятно, что и дети из постоянной группы не застрахованы от попадания во временную. Как и случилось после очередной селекции. Во второй группе начали умирать дети. Умирать тихо, просто не просыпаясь утром или не приходя в себя после процедуры. И тогда на место умерших уходили самые слабые дети из основной группы. Поняв это, Галка испугалась по-настоящему. Ведь у нее появился Ванечка. Мальчик лет шести, второй ребенок с отрицательной группой помимо Сергея. Казалось бы, он должен представлять особую ценность для Энгеля, но, в отличие от Сергея, Ванечку он не особо берег. Очень часто из процедурной ребенок возвращался на грани сознания. Галка выхаживала его как могла. Отдавала то, что получала от Якоба, вызывая недовольство Сергея, считавшего, что все должно идти в общий котел и распределяться по справедливости. Он так и заявил ей однажды и никак не ожидал той холодной ярости, прозвучавшей в ответ. — Ты ищешь справедливость там, где ее нет и быть не может. Ты сам говорил, что всех мы спасти не сможем. А раз так, то я буду решать, на кого тратить свою еду, а на кого нет. Правда, Сергей не знал, насколько Галка мучилась после этого ответа. В марте перестали прибывать новые дети. Энгель был в ярости. Однако его докладные записки возвращались к коменданту со стандартной отпиской: «Ввиду отсутствия транспортных средств доставка невозможна». Не помогли даже его личные визиты в Минск и Барановичи. — Хм, очередная отписка от очередного безмозглого канцеляриста. В конце концов, на их просьбы о новых партиях крови я тоже начну писать такие же отписки. Посмотрим, как они им понравятся, — бурчал вслух Энгель, не обращая никакого внимания на готовившую иглы и системы к стерилизации Галку. Но она внимательно слушала и наконец решилась. В конце концов, что у нее здесь осталось и что она уже может здесь потерять? Свою жалкую жизнь капо и наложницы доктора? Ею она дорожила меньше всего. Не хотелось бы, конечно, умирать в мучениях под ножом мясника Баха, но, если это неизбежно и поможет детям, — то она готова. — Герр доктор, я могу вам что-то сказать? — Ты? — Энгель искренне удивился. Пожалуй, это был второй раз, когда Галка обратилась к нему напрямую, и первый, когда сделала это по собственной инициативе. — И что же ты хочешь сказать? — Эта кровь, которую вы отправляете для солдат, какой в ней толк? — Как объяснить, чтоб ты поняла? Солдаты страдают от кровопотери, переливание крови способствует их дальнейшему восстановлению. — То крови. А у детей сейчас не кровь, а вода. Выходит, она просто разбавляет ту кровь, которая в них еще осталась? — Гриневич, вернись непосредственно к работе, я вижу, у тебя слишком много свободного времени. Галка молча продолжила начатое, но по залегшей складке поняла, что достигла цели. Якоб давно подозревал, что никто не проверяет то, что он отправляет. Или проверяет и предпочитает не замечать. Иначе давно возник бы вопрос, почему качество материала падает с каждым месяцем. Но вопросов не было. Как не было транспорта для доставки новых детей. Одни учреждения отправляли отчёты, другие — отписки, и вся эта машина продолжала работать по инерции.

***

— Так-так, должно быть, мир перевернулся, если доктор Энгель сам предложил мне посидеть в офицерской забегаловке, а не остался торчать в своей лаборатории, работая днями и ночами, — еле сдерживаясь от того, чтоб не рассмеяться, с трагизмом в голосе изрек Кудль. — Опять разыгрываешь из себя клоуна. Я здесь не ради шуток и уж точно не ради здешнего дрянного алкоголя, — не меняя интонации, ответил Якоб. — И точно не ради парочки смазливых мордочек, — в тон ему продолжил Франц. — Так зачем же мы здесь, Якоб? — Скажем так, у меня для тебя деловое предложение. — Неожиданно. И в чем оно состоит? — Помнишь, ты рассказывал мне о своей очередной пассии? Бывшей заведующей аптекой. Ты подозревал, что ей удалось что-то припрятать и от советских, и от наших. — Допустим. И что тебя интересует? — Рыбий жир. Любая партия. Даже просроченная. — Хорошо. И каков мой интерес в этом деле, Якоб? Я готов тебе помочь по дружбе, но раз ты озвучил это как сделку, то что ты предлагаешь взамен? Оккупационные марки? — хохотнул Кудль. — Институт Кайзера Вильгельма тебя устроит? На секунду у Франца остановилось дыхание. — Шутишь или издеваешься? — Ни то ни другое. Конечно, я не могу дать полной гарантии. Но я знаю нужных людей, которые, в свою очередь, знают еще более нужных людей. Поверь, цепочка не будет слишком длинной и в итоге приведет к Конти. Я уверен, что твой метод перспективен. — За пару бутылок прогорклого рыбьего жира? Отчего такая щедрость? Якоб решил не открывать перед Кудлем все карты и поэтому решился сказать только причину, умолчав о следствии. А причина была проста — невыполнение плана поставки донорской крови. За которое на него могли обрушиться различные взыскания, которые отложат его возвращение в Берлин, где он планировал окончательное подтверждение собственного метода в собственной лаборатории. Если для глупца Кудля было достаточно теплого местечка под крылышком Леонарда Конти, то, столкнувшись с непрошибаемыми отписками канцелярий, Якоб решил, что отныне будет действовать только в личных интересах. — Я планирую командировку в Берлин, и мне очень бы не хотелось, чтоб ее отменили лишь потому, что какой-нибудь безмозглый канцелярист решит меня ее лишить на том основании, что я не додал фронту литр-другой крови. И поверь, этим остолопам будет глубоко наплевать на то, что этот литр мне не выжать из этих тщедушных детей даже под гидравлическим прессом. После получения рыбьего жира, срок годности которого, судя по запаху, истек еще до войны, в обязанности Галки и Сергея вошло раздавать его детям. Поначалу они думали, что дети откажутся пить это отвратительное пойло. Но ослабевшие дети даже не особо сопротивлялись. Уже недели две они просили Галку перед сном рассказывать им про еду. Про куриный суп, про пирожки с капустой, про борщ на косточке и даже про кисель, который они бы ели обязательно с белым хлебом. А в условиях лагеря даже прогорклый рыбий жир был едой. Единственный, кто сопротивлялся и не желал пить эту гадость, был Ванечка. — Ванюш, миленький, ты носик зажми и быстро проглоти. — Не буду, гадость. Воняет, как тухлые рыбьи кишки. — Ну зато полезно, Вань, пожалуйста, — Галка торопилась, ей меньше всего хотелось, чтоб Энгель нагрянул в блок из-за того, что детей не привели вовремя. — Да что ты с ним церемонишься. Не хочет — пусть не пьет, — огрызнулся Сергей. — Сереж, но ведь он тогда... — Сдохнет как слабак, — бесстрастно продолжил Сергей. Галка испуганно зажала рот руками. — Сам ты слабак, — процедил Ванька и широко распахнул рот, а потом, сдержав рвотные позывы, продолжил: — Вот видишь, не слабак. Ничего, папка вернется с войны, я ему все скажу. Скажу, чтоб на Галке женился, потому что она хорошая, как мама. А тебя, а тебя папа даже в солдаты не возьмёт, вот так. Лишь после обеда, когда дети закончили с обязательными работами по уборке, Галка подошла к Сергею. — Чтоб я больше не слышала такого. Даже если кто и не доживёт до свободы, то он умрет. Не сдохнет. И вообще, не нужно при детях таких разговоров вести. — Не при детях, а при Ване твоем ненаглядном. Раз уж решила говорить, то говори как есть. — А даже если и так! То что с того? Мне всем здесь пожертвовать нужно? Мало моих жертв? — Поступай как знаешь. Только не говори, что не предупреждал, когда на своей слабости попадешься. Вечером ее позвал Энгель. Теперь, приходя к нему, она переодевалась в коричневое тонкой шерсти платье с высокими манжетами и воротничком-стоечкой, в котором она была похожа то ли на гимназистку, то ли на начинающую учительницу. Правда, время от времени появлялись дорогие вещи, которые по прихоти Якоба она должна была надевать. Красивые лайковые перчатки, горжетка из чернобурой лисы, отрез бархата винного цвета, в который ему захотелось ее задрапировать. В такие вечера он пугал ее больше, чем обычно, когда он ее просто не замечал, но в эти моменты ей казалось, что он вдруг видит кого-то, но точно не ее. Будто с дорогими вещами в эту спальню приходил кто-то еще или же она становилась этим кем-то. В этот раз все было просто и быстро. Галка в душе обрадовалась, что вернётся в барак пораньше и забудется крепким сном, в котором ее не будут мучить ни совесть, ни голод. Но, выйдя из душа в процедурной, она вдруг увидела Якоба за столом и пустой стул рядом. — Сядь. Галка осторожно присела и только тогда заметила перед собой стакан чая и четвертушку хлеба на блюдечке. — Ешь. Кажется, я предупреждал: будешь подкармливать блок — примерно накажу. Галка, не успевшая донести чай до губ, задрожала настолько сильно, что предпочла поставить его обратно, чем расплескать. — Впрочем, можно сказать, что таким образом ты заботишься об имуществе Рейха, что даже похвально. И наконец-то перестань дрожать как мартовский заяц. Энгель улыбнулся, довольный собственным каламбуром. — Ешь, не трать свое время и не думай о них, Гриневич. Они вполне обойдутся рыбьим жиром. Самопожертвование, ваша литература полна им. Соня Мармеладова, князь Мышкин. Иррациональные порывы. В этом мы видим вашу ущербность, неспособность к организации и порядку. Даже к простому выполнению правил. Галка с недоумением слушала монолог Энгеля, не понимая, чем он вызван. Дрожь ее еще не унялась, и она опасалась снова поднимать стакан, предпочтя сама к нему наклоняться. Глоток — и к недоумению и страху примешалось удивление, когда она вдруг почувствовала сладость напитка. Чай с сахаром. Небывалая роскошь, которая была ей уже недоступна и в последние дни свободы. И в тот же момент она поняла, насколько она голодна и несчастна. И дрожь от страха сменилась дрожью нетерпения. Стараясь держать себя в руках, чтоб не показывать ему силу своего голода, она принялась нарочно отламывать маленькие кусочки хлеба, которые запивала не менее маленькими глоточками. Тем временем Якоб достал из тумбочки письменный прибор и, положив перед собой несколько листков разлинованной бумаги, начал писать. Фрау Энгель, В связи с полученным от Вашего отца уведомлением о прекращении финансирования лаборатории, которое, как я полагаю, непосредственно связано с содержанием Ваших последних писем, я вынужден пересмотреть распределение имеющихся средств. Поскольку дальнейшая работа лаборатории представляется мне более важной, чем сохранение привычного для Вас образа жизни, средства, ранее направлявшиеся на содержание дома, будут использованы для покрытия расходов на её содержание. В связи с этим Вам надлежит в возможно короткий срок организовать переезд в потсдамскую квартиру. Она значительно скромнее нынешнего жилья, однако вполне достаточна для проживания Вас и ребёнка. Надеюсь, что необходимость самостоятельно вести хозяйство и распоряжаться имеющимися средствами позволит Вам более трезво взглянуть на вопросы семейного бюджета, а также вспомнить об обязанностях жены и матери, которые, судя по содержанию Ваших писем, в последнее время занимают Вас значительно меньше, чем вопросы собственного удобства и благополучия. Также считаю необходимым предостеречь Вас от дальнейших попыток вовлекать Вашего отца в вопросы, касающиеся моей работы и её финансирования. Он уже принял решение относительно поддержки учреждения, деятельность которого связана с выполнением задач, представляющих интерес для государства. Полагаю, последствия этого решения ему известны не хуже, чем мне. Поэтому настоятельно рекомендую не создавать обстоятельств, которые могут привлечь к данному вопросу излишнее внимание. О времени переезда прошу уведомить меня отдельно. Я. Энгель Закончив писать, он выдвинул ящик стола и потянулся за конвертом, стопка которых была прижата только начатой плиткой шоколада. Он положил ее на блюдце, на котором не осталось даже крошки хлеба. — Твое чаепитие несколько затянулось. Возвращайся в блок. И не вздумай делиться шоколадом ни с одним из его обитателей.