Часть 9

***

Герман ещё несколько секунд держал размокший кубик шоколада на носовом платке. Он рассматривал его с брезгливой внимательностью, будто перед ним была не жалкая сладкая мякоть, выпавшая изо рта больного ребёнка, а улика в деле, где всё уже ясно, но обвиняемому всё равно полагалось дать возможность закопать себя окончательно. Потом он медленно поднял глаза на Энгеля. — Гауптштурмфюрер, — произнес он ровным тоном. — Я всё ещё жду объяснений. Галка стояла справа от стола и чувствовала, как у неё похолодело всё тело, будто вмиг живая плоть превратилась в тяжёлый мёртвый камень. Она даже не заметила, что прошедшие селекцию дети испуганно сгрудились за ней. Ваня продолжал стоять перед столом, согнувшись после кашля. Он пытался дышать тихо, но каждый вдох выходил с пугающим присвистом. На губах оставалась тёмная влажная полоска, и Галка не могла отвести от неё глаз. Она дала ему шоколад. Почему она не сказала съесть его сразу? Понадеялась, что у ребёнка не хватит терпения и он поступит так без напоминаний? Энгель сделал шаг вперёд — совсем небольшой. Внезапная бледность его исчезла, и было видно, что он уже овладел собой. — Шоколад принадлежит мне. Галка подняла на него глаза. На одно мгновение ей показалось, что сейчас он скажет что-то ещё. Что ребёнок слаб, но из-за особой группы крови он хотел поддержать его. Однако лицо Энгеля оставалось неподвижным. Герман прищурился. — Вам? — Да. — И каким образом, позвольте узнать, ваш шоколад оказался во рту этого? Герман махнул платком в сторону Вани. Якоб равнодушно посмотрел на шоколад, потом на мальчика. — Сегодня утром я работал в процедурной. Плитка лежала на столе. После обхода я её не обнаружил. Решил, что сам убрал и забыл. Из-за загруженности не придал значения. Герман медленно повернулся к Ване. — Значит, украл. Ваня молчал. Галке захотелось броситься вперёд, закрыть его собой, сказать, что всё из-за неё, что он ничего не брал, это она во всём виновата. — Господин… Она не успела сказать больше. Резкая боль пронзила руку выше локтя. Сергей. Она не заметила, когда он встал к ней так вплотную. От боли и неожиданности у неё перехватило дыхание. Она дёрнулась. Сергей даже не повернул головы. Только губы едва шевельнулись: — Молчи. Она попыталась вырваться. Он сжал сильнее. — Стой спокойно, — прошептал он, не глядя на неё. — Сейчас всех положишь. Галка застыла. Если она скажет, что шоколад дала она, спросят, откуда он у неё. Потом спросят, кто знал. Потом — что ещё они прячут. Полезут в барак, в солому, в детские тряпки, в щели между досками, в те жалкие крошки, которые удавалось собрать, выменять, унести в ладони, спрятать за пазухой. Сергей медленно отпустил её. Герман тем временем подошёл к Ване. — Гауптштурмфюрер, прикажите ему поднять голову. В отличие от вас, я не говорю на этом варварском наречии. — Подними голову. Ваня не поднял. Комендант взял его за подбородок и рывком заставил смотреть на себя. — Спросите его, признаётся ли он в краже? — Ты украл шоколад у офицера СС? Мальчик молчал. Галка видела, как дрожит у него нижняя губа. Не от страха даже — от слабости, от кашля, от невозможности вдохнуть до конца. — Отвечай. Ваня посмотрел на Германа, потом на Энгеля, потом на Галку — и снова опустил глаза. Герман коротко усмехнулся. — Даже не отпирается. Он отпустил подбородок, брезгливо поморщившись. — Как я понимаю, это ваш очень ценный донор, не так ли? Энгель выдержал точно выверенную паузу. — Ценный. — И при этом вор. — Редкая группа крови не может служить оправданием воровству, — спокойно продолжил Якоб. Герман посмотрел на него пристально. Галка вцепилась пальцами в край стола. Эта фраза прозвучала приговором. Ей стало нечем дышать. — Что вы предлагаете? — Герман не отводил от Энгеля глаз. — Исполнить наказание согласно уставу. Галка медленно повернула голову к Энгелю. Сердце камнем ухнуло вниз. — Господин доктор… Сергей снова коснулся её руки — уже не больно, только предупреждающе. Энгель не удостоил её взглядом. — Заключённый совершил кражу имущества офицера СС, — продолжил он. — Оснований для отмены наказания нет. — Вот теперь, — Герман кивнул, — я слышу офицера. Он повернулся к охране. — Двадцать пять ударов. Один из солдат шагнул вперёд. Он был молод, рослый, крепкий, с широкими плечами и тяжёлыми руками человека, привыкшего к физическому труду. Только лицо с мёртвым глазом, перетянутое старым неровным шрамом, да заметная хромота выдавали причину нахождения его в этом лагере, а не на фронте. Герман посмотрел на Галку. — По уставу, кажется, наказание исполняет капо. У неё дрогнули колени. Он осмотрел её с головы до ног и усмехнулся. — Но вы посмотрите на неё. Она сама едва держится. Такими руками удар будет не сильнее укуса комара. Несколько солдат делано рассмеялись. Герман ткнул пальцем в хромого. — Исполняйте. Потом повернулся к Энгелю. — Возражения? — Нет. Галке захотелось закричать. Она никогда не питала к нему ложных надежд. Она всегда ненавидела его. Но где-то, в глубине души, всё равно знала: пока Ваня ему нужен, он не даст ему умереть. А сейчас почва уходила у неё из-под ног. — Положить на стол, — приказал Герман. Двое солдат схватили Ваню под руки. Мальчик попытался упереться ногами, но силы в этом движении почти не было. Его подняли как тряпку, как пустой мешок и уложили на обычный деревянный стол, за которым до этого сидели Энгель и Герман. Галка только теперь увидела, какой он маленький. Ваня оказался короче стола. Над головой оставалось пустое дерево. За босыми пятками — тоже. Его положили ничком, грудью на столешницу. Один солдат прижал плечи, другой — ноги. Рубаху задрали. Галка увидела спину: узкую, костлявую, маленькую не по возрасту. Ей вспомнилось, как зимой он пытался важничать перед младшими и говорил, что не боится уколов. Врал, конечно. Боялся. Но стоял, стиснув зубы. Теперь он лежал на столе, уткнувшись щекой в столешницу. Глаза его были открыты. Он смотрел прямо на Галку. И в его взгляде не было ни просьбы, ни надежды, ни мольбы. Энгель повернулся к ней. — Считай. Галка не сразу поняла. — Что?.. — Каждый удар. Она покачала головой. — Нет. Слово вырвалось само собой — тихое, жалкое, бесполезное. Герман усмехнулся. — Вот как. Капо уже выбирает, какие приказы исполнять? Энгель не удостоил его ответом и продолжил, обращаясь к Галке: — Громко. Чётко. Без ошибок. Она посмотрела на него с отчаянной, молчаливой мольбой. — Если собьёшься, исполнение наказания начнётся сначала. Галка услышала, как Сергей рядом коротко вдохнул. Даже он не ожидал. Герман дождался перевода и медленно улыбнулся. — Прекрасно, доктор. Воспитательно. Хромой солдат снял ремень. Кожа тяжело скользнула из пряжки. Галка почувствовала, что её сейчас вырвет. Но желудок был пуст. Солдат сделал шаг к столу, привычным движением сложил ремень вдвое и, чуть отступив, примерился. Энгель посмотрел на Галку. — Начинайте. Первый удар рассёк воздух резким свистом. Галка зажмурилась раньше, чем ремень опустился на детскую спину. Ваня дёрнулся всем телом. Она молчала. — Счёт, — не повышая голоса, напомнил Энгель. — Один, — выдавила Галка. Второй удар. Ваня вскрикнул коротко, словно звук оборвался внутри него, перерезанный хлёстким ударом. — Два. Третий. — Три. Четвёртый. — Четыре. После пятого удара он уже не пытался удерживать голову, дыхание стало частым, хриплым. — Пять. Хромой солдат бил ровно, без злобы и спешки. Просто механически исполнял приказ. — Шесть. — Семь. — Восемь. — Девять. На десятом ударе Ваня перестал вскрикивать. Тело лишь вздрагивало каждый раз, когда ремень ложился на спину. — Десять. — Громче. Галка подняла глаза. Энгель смотрел на неё, не отрывая глаз. — Десять! — почти выкрикнула она. Герман стоял у края стола и легко кивал при каждом ударе. — Одиннадцать. Сергей стоял чуть позади. Она не видела его, но чувствовала, что он рядом. — Двенадцать. Тринадцатый удар пришёлся поперёк предыдущих. Ваню вдруг согнуло от кашля так неожиданно резко, что солдат невольно придержал руку. Кашель рвал ребёнка изнутри. На столе под лицом появились тёмные капли. Галка шагнула вперёд, но Сергей незаметно схватил её сзади за кофту и удержал на месте. — Считай, — едва слышно сказал он. Она хотела оттолкнуть его. Но увидела, как Герман уже поворачивает голову в их сторону. — Тринадцать, — выговорила она. Хромой солдат снова поднял ремень. — Четырнадцать. — Пятнадцать. Ваня больше не смотрел на неё. Он больше уже ни на кого не смотрел. Глаза были открыты, но взгляд уходил куда-то сквозь людей, сквозь двор, сквозь колючую проволоку. — Шестнадцать. — Семнадцать. — Восемнадцать. На девятнадцатом ударе пальцы, до этого сжатые в кулачки, медленно разжались. — Девят... Энгель повернул голову. Одного этого движения оказалось достаточно. — Девятнадцать! Герман удовлетворённо хмыкнул. — Учится. Двадцатый. Двадцать первый. Двадцать второй. Галка уже почти ничего не видела. Только щёку, прижатую к столу. Маленькую лужицу крови у раскрытого рта. — Двадцать три. Внезапно она услышала тихий шёпот у уха. Сергей. Он считал вместе с ней. Боялся, чтобы она не ошиблась. — Двадцать четыре. Последний удар пришёлся ниже остальных. Тело мальчика вздрогнуло и обмякло. — Двадцать пять. Наступила тишина. Хромой солдат опустил ремень. Несколько секунд никто не двигался. Будто все ждали, что ребёнок сейчас сам поднимется со стола. Но Ваня не шевелился. Солдаты убрали руки. Обмякшее тело осталось лежать на столе. Галка бросилась к нему. На этот раз Сергей её не удерживал, да и вряд ли бы смог удержать. Она схватила Ванину ладонь. — Ванечка... — прошептала она, наклонившись к лицу. — Ваня... Слышишь меня?.. Ваня... Глаза у него оставались открыты. Но он не видел её. Она дрожащей рукой попыталась стереть кровь с его губ. Энгель подошёл к столу быстрым, уверенным шагом. Не говоря ни слова, взял мальчика за запястье. Во дворе стало так тихо, что Галка услышала, как где-то вдалеке каркнула ворона. Энгель отпустил руку. — Носилки. Несколько солдат переглянулись. Первым шагнул Брандт, тот самый солдат, который когда-то принёс Галку в барак после укола морфина. Тогда она не запомнила его лица, затуманенного лекарством, но Сергей узнал сразу. — Носилки, — повторил Энгель. Солдат вместе с напарником быстро исчез за дверью ревира. Герман вопросительно посмотрел на врача. — С чего вдруг такая спешка? — Первая отрицательная, — коротко пояснил Энгель. Герман недоумённо молчал, видимо ожидая пояснения. — Универсальный донор. Пока сердце работает, кровь должна быть сохранена. На фронте она нужнее. Герман удовлетворённо кивнул. — Практично. К этому времени солдаты уже вернулись с носилками. Они осторожно поставили их рядом со столом. Энгель перевёл взгляд на Галку. — Гриневич. Подготовить процедурную. Полный забор. Ни одна капля не должна пропасть. Галка продолжала держать Ванину руку. — Переложить осторожно. Голову набок, чтоб не захлебнулся. Берите под подмышки и придержите руки, не хватало ещё повредить вену, — отдавал указания солдатам Энгель. Галка отпустила ладонь мальчика и, спотыкаясь, пошла к ревиру. Сергей на мгновение встретился глазами с Брандтом, тот едва заметно ему кивнул. Солдаты внесли носилки в процедурную. Галка успела приготовить всё необходимое. На столе стояли стеклянные флаконы, лежали иглы, жгут, зажимы и резиновая трубка. Всё было разложено в том порядке, к которому Энгель привык за долгие месяцы работы. — На стол. Брандт первым подошёл к носилкам. Вместе со вторым солдатом они осторожно переложили Ваню. Якоб сразу оказался рядом. Прижал два пальца к сонной артерии. Потом приподнял веко. — Жив. Он натянул перчатки. — Гриневич. Жгут. Она молча вложила его ему в руку. — Иглу. Следом — первый флакон. Энгель привычным движением наложил жгут, нащупал вену и безошибочно ввёл иглу. Тёмная кровь медленно побежала по стеклянной трубке. Никто не произнёс ни слова. Первый флакон наполнялся долго. Когда кровь дошла почти до горлышка, Энгель заменил его следующим. Струйка постепенно истончилась, превратившись в редкие, едва заметные толчки. Флакон едва наполнился до середины. Энгель продолжал молча наблюдать. Прошло несколько секунд. Он вынул иглу. На месте прокола даже не выступила кровь. Пальцы снова легли на шею мальчика. Спустя несколько секунд он опустил руку. Сняв перчатки, он медленно провёл ладонью по волосам, привычным движением убирая со лба выбившуюся прядь. — Достаточно, — резюмировал он, не обращаясь ни к кому конкретно, и лишь потом отдал короткий приказ солдатам, взмахом головы указав на тело: — Заберите на утилизацию. Потом перевёл взгляд на Галку. — Гриневич. Она подняла голову. — Вернитесь в блок и продолжите обычную работу. — Да, герр доктор. Она уже взялась за ручку двери. — И да... Она остановилась. — Сегодня вечером. В обычное время. Галка не помнила, как прошло время до вечера. Помнила лишь свои механические движения и собственный голос, будто и не принадлежавший ей. Она давала детям себя обнимать, но не обнимала в ответ. Помнила, что Сергей говорил ей что-то, но не понимала что. Да и зачем. Сегодня вечером она получит своё наказание. Энгель не простит ей ослушания. И это наказание станет её избавлением. Смерть, пусть даже мучительная, уже не пугала её. Тем более и жизни в ней не осталось — последние остатки вытекли мучительными толчками вместе с Ваниной кровью. Вечером в процедурную она шла даже с каким-то нетерпением. Увидев в душе привычные мыло, зубную щётку и порошок вместе с висевшим на плечиках коричневым платьем, она даже испытала разочарование. Приняв душ и переодевшись, она прокралась по коридору к двери комнат Энгеля и осторожно постучалась. — Открыто, — донёсся из-за двери его голос. Осторожно войдя, она не прошла дальше порога. — Запри дверь и встань передо мной. Она исполнила приказанное и, только встав рядом, увидела, что он сидит перед ней в полном обмундировании, застёгнутый на все пуговицы. — Ты понимаешь, что нарушила мой прямой приказ и за это будешь наказана? — не меняя тона и не повышая голоса, спросил Якоб. — Да, — тихо прошептала Галка. Её мужество испарилось в тот самый момент, когда она увидела его спокойное, беспристрастное лицо. — Да что? — Да, герр доктор. — Тогда стой и слушай внимательно. Я начну с той, что была до тебя. Ты знаешь, что с ней случилось? — Мне говорили, что она повесилась. — Это так. А не рассказали почему? Галка отрицательно помотала головой. — Их было трое. Трое солдат. Они были нетерпеливы настолько, что не пожелали ждать каждый своей очереди. Понимаешь, о чём я? Он увидел, что сначала она не совсем поняла смысл его слов, но спустя секунду воображение нарисовало мерзкую картину. Он понял это, увидев, как внезапно распахнулись её глаза и расширились зрачки. Лишь тогда он продолжил. — Признаться, я думал поступить с тобой так же. В конце концов парни уже две недели сидят без увольнительных. И, возможно, ты бы пользовалась даже большим спросом. Галка непроизвольно отступила назад. — Я не давал тебе разрешения двигаться. Встань на место и не прерывай меня ни звуком, ни движением. Итак, я подумал поступить с тобой так же. Ты заслужила этого, не оценив моего отношения к тебе. Между нами было всё предельно просто. Мне нужно было лишь твоё тело, ни чувств, ни глупых попыток изобразить привязанность. Ничего этого. Вместо всего этого — лишь три простых правила: никаких прикосновений, молчание и смирение. Всё. За это я всегда платил: хлебом, консервами, галетами, тем самым шоколадом. Единственным требованием было не устраивать из полученного благотворительных обедов. Ты ослушалась. Но я приму твои правила, Гриневич. Через три дня я уезжаю в командировку, в Берлин. На три недели. Детский блок ликвидируется. От тебя теперь зависит, будет ли приказ о ликвидации отдан мной сейчас или через три недели, за которые мало ли что может случиться. Или же предпочитаешь развлекать солдат? — Я... я хочу спасти детей. — Ну вот и славно. Прежде чем я озвучу условия, запомни. Если за эти три дня и в последующие три недели ты решишь наложить на себя руки, то я аннулирую нашу сделку. Понятно? — Да, герр доктор. — Хорошо. Как я уже говорил, до этого момента лишь я был инициатором нашей, так сказать, близости. С сегодняшнего дня инициатива переходит к тебе. Я полагаю, ты достаточно хорошо должна знать мои вкусы и предпочтения. Так что действуй. Галина, не шевелясь, продолжала стоять на месте. — Гриневич, не стой столбом. Шевелись. Так и быть, могу дать тебе маленькую подсказку. Начни хотя бы с того, что сними с меня сапоги.

***

Галка возвращалась в барак уже за полночь. Её потряхивало от трудно сдерживаемого отвращения. Прежде всего — к себе. В её маленьком мире всё перевернулось. Ей была невыносима мысль о том, что Энгель был прав. Раньше он брал только её тело и платил за него. Сегодня же, прикасаясь к нему, она умирала от отвращения, отвращения к себе. В голове всё ещё звучали его слова, сказанные на прощание: «Надеюсь, что завтра ты будешь поактивнее и порасторопнее, иначе я заберу своё предложение обратно». В бараке она вызвала Сергея на разговор. Предельно собранная, она не дала ему ни выразить своих сожалений о Ване, ни поинтересоваться тем, что произошло дальше. — У тебя есть три недели, чтоб придумать, как их спасти. Больше ничего сделать не смогу. В третий вечер она испугалась, выйдя из душа и увидев Якоба в процедурной. Она была уверена, что сейчас он рассмеётся и скажет, что она не справилась, и подпишет приказ о ликвидации прямо на её глазах. — Я вижу, ты боишься, что я передумаю. Не стоит, я сдержу своё слово. Но есть одна вещь, которую я у тебя заберу. В наказание. Твою гордость. Ведь даже сейчас ты героиня, не так ли? Ты спасла детей. Не пугайся. Обещаю, что тебе будет приятно. Галка смотрела на него и не понимала, о чём он. О какой гордости он говорит после всех унижений. — Знаешь, меня всегда забавляло твоё дремучее невежество в сфере отношений между мужчиной и женщиной. Несмотря на твой страх, твою ненависть и отвращение ко мне, не пройдёт и часа, как ты будешь умолять меня быть с тобой. Это и будет твоим наказанием. Галка посмотрела на него с недоумением. Он говорил спокойно, будто рассуждал о чём-то давно решённом. На мгновение ей даже показалось, что он потерял рассудок. Просить его? Добровольно? Нет. Этого не будет никогда. С этими словами он вытащил из ящика плотную чёрную повязку и завязал ей глаза. Затем он выключил свет. Её окатила волна паники. В кромешной темноте, с завязанными глазами, она мгновенно перестала ориентироваться. Остались только звуки. Внезапно она почувствовала, как он медленно, даже с какой-то нарочитой осторожностью, раздевает её. Закончив, он взял её за руку и, положив другую руку ей на плечи, подвёл её к кушетке. — Теперь ляг на живот. Она решила, что он забьёт её, как Ваньку. Он почувствовал, как она вся сжалась. — Я же сказал, больно не будет. Просто ляг. Вот так. Она почувствовала под животом холодный валик. Затем услышала звук открываемого ящика. Уловила запах. Этот запах был ей знаком. Нивея. Он всегда использовал этот крем после того, как, окончив процедуры, тщательно промывал руки сначала мылом, а потом дезраствором. Он действовал выверенными движениями, не меняя ни темпа, ни давления. Он ровнялся на собственное дыхание: большой палец — вдох вверх, выдох — вниз. Якоб был терпелив. Он хорошо знал физиологию и не верил в психологию. И его знания не подвели его. Её дыхание стало рваным на вдохе, ноги поджались. Не останавливаясь, он тихо спросил её: — Да? Тишина. — Гриневич, ты должна попросить. — Пожалуйста... я пп... рошу. Ответом ей стал тихий щелчок ременной пряжки. Он включил свет, но повязку с её глаз снимать не стал. Сходив в комнаты, он вынес два чемодана и, лишь вспомнив что-то, оставил их в коридоре и зашёл в процедурную. Она была всё на той же кушетке, в той же позе, в которой он её оставил. Из ящика письменного стола Якоб вынул рабочую карту на её имя. «Видимо, сентиментальность заразна, иначе с чего я вдруг решил вывезти её в Германию как прислугу». Порвав документ на четыре части, он сложил их в карман её рабочего халата, висевшего на двери и уехал.