Часть 13. Случайная нежность

      Утро перед свадьбой началось с переполоха.       Близа проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь её спальни. За окном едва брезжил рассвет, и в сером утреннем свете комната выглядела призрачной и незнакомой. Она села на кровати, поправила волосы и крикнула: «Войдите!»       Дверь распахнулась, и на пороге возникла тётя Маргарет — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, в дорожном плаще поверх ночной рубашки. Она прибыла в Лондон ночным поездом и, судя по всему, не спала ни минуты.       — Тётя! — Близа вскочила. — Вы же должны были приехать только к вечеру!       — Я не могла ждать! — Тётя влетела в комнату и стиснула племянницу в объятиях с такой силой, что у той хрустнули рёбра. — События меняются каждую минуту! Вчера Ривза арестовали, сегодня газеты трубят о герцоге-герое, а завтра ты выходишь за него замуж! Как я могла сидеть в провинции, когда тут такое?       — Задохнусь, — прохрипела Близа, и тётя неохотно разжала объятия.       — Дай посмотреть на тебя. — Она отступила на шаг, оглядела племянницу с ног до головы и вдруг всхлипнула. — Ты похудела. И глаза усталые. Ты вообще спишь?       — Последние дни — не очень.       — Понимаю. — Тётя стянула перчатки и решительно направилась к гардеробной. — Но сегодня ты будешь отдыхать. Никаких расследований, никаких погонь, никаких преступников. Только ванна, завтрак и примерка платья. Свадьба завтра, а ты выглядишь как привидение.       Близа не стала спорить. Во-первых, это было бесполезно. Во-вторых, тётя была права: она действительно не спала последние двое суток. Сначала арест Ривза, потом бесконечные допросы, потом Леви, который настоял на том, чтобы лично проследить за отправкой преступника в Тауэр. Она не видела его почти сутки.       — Как он? — спросила она тихо.       Тётя, копавшаяся в ворохе платьев, обернулась:       — Герцог? Говорят, рана не серьёзная. Врач наложил швы, велел не напрягать руку. Но он, конечно, никого не слушает. Я видела его мельком, когда приехала, — он уезжал в прокуратуру. На ходу бросил: «Позаботьтесь о Близе». И исчез.       Близа улыбнулась. Это было так в духе Леви: раненый, не спавший, но всё равно мчащийся в прокуратуру доводить дело до конца.       — Тогда не будем его подводить, — сказала она. — Ванна, завтрак, платье.       — Вот это разговор! — Тётя просияла. — Я сейчас распоряжусь.       И закружилась по комнате, как вихрь, оставляя за собой шлейф из указаний, восклицаний и запаха лаванды.       День прошёл в приятных хлопотах.       Близа примерила свадебное платье — то самое, которое они с тётей заказали перед отъездом в Нортумберленд. Оно было из плотного белого шёлка, с длинными рукавами и скромным кружевным воротником — ничего вызывающего, ничего кричащего. Близа сама выбрала этот фасон: ей не хотелось выглядеть как витрина ювелирного магазина.       — Ты в нём как ангел, — всхлипнула тётя, когда Близа вышла из-за ширмы. — Жаль, мама твоя не видит.       — Она видит. — Близа поправила кружево на рукаве. — Я в это верю.       Тётя промокнула глаза платком и ничего не ответила.       После примерки был обед — лёгкий, почти нетронутый, — а потом Близа попыталась читать. Но строчки расплывались перед глазами. Мысли всё время возвращались к Леви. Где он сейчас? Что делает? Ел ли он? Думает ли о ней?       В три часа дня в дверь постучали.       Это был Матиас. Он держал в руках небольшую коробочку, перевязанную белой лентой.       — От его светлости, — сказал он с поклоном. — Просил передать лично в руки.       Близа взяла коробочку. Открыла. Внутри на бархатной подушечке лежала брошь — маленькая серебряная птица с расправленными крыльями. Не драгоценная, не броская. Простая, изящная, почти воздушная.       — Это жаворонок, — сказала Близа, разглядывая брошь.       — Его светлость сказал: «Это чтобы она помнила, что может летать». — Матиас кашлянул. — Прошу прощения, мисс, я передаю дословно.       — Спасибо, Матиас. — Близа приколола брошь к воротнику платья и улыбнулась. — Передайте его светлости, что я помню.       Матиас поклонился и вышел. А Близа ещё долго стояла у зеркала, трогая серебряного жаворонка кончиками пальцев.       Леви вернулся поздно вечером.       Близа уже собиралась ложиться, когда услышала его шаги в коридоре — она научилась узнавать их среди десятка других. Быстрые, лёгкие, с едва заметным прихрамыванием на левую ногу после сегодняшнего ранения. Она накинула халат и вышла в коридор.       Он стоял у двери своей спальни — соседней с её комнатой, — опираясь рукой о косяк. Плечи были опущены, голова слегка наклонена. Он выглядел смертельно уставшим. Но когда он услышал её шаги и обернулся, в его глазах зажёгся тот самый свет, который она так любила.       — Вы не спите, — сказал он.       — Ждала вас.       — Зря. Уже поздно.       — Я всё равно бы не уснула. — Она подошла ближе. — Как прошло?       — Слушание назначено на послезавтра. Грей уже здесь, даёт показания. Прокурор говорит, что дело практически выиграно. Ривзу грозит пожизненное. — Он помолчал. — Или смертная казнь.       — Что вы чувствуете?       — Усталость. — Он провёл рукой по лицу. — И странную пустоту. Я думал, что когда всё закончится, я почувствую... не знаю. Торжество. Облегчение. Радость. А я чувствую только, что очень хочу спать. И чтобы вы были рядом.       Близа шагнула к нему и взяла за руку.       — Я рядом.       — Знаю. — Он посмотрел на неё. — И это единственное, что держит меня на ногах последние дни. Вы. Мысль о том, что завтра — наша свадьба. Что после всего этого кошмара будет что-то хорошее.       — Будет. — Она поднесла его руку к губам и поцеловала. — А сейчас вам нужно отдохнуть. Идёмте.       Она проводила его до спальни, помогла снять сюртук — он морщился, когда приходилось двигать раненой рукой, но не жаловался. Разожгла камин, поправила подушки, налила воды в стакан.       — Вы как сиделка, — заметил он, садясь на край кровати.       — Я ваша будущая жена. Это примерно то же самое.       — Будущая жена, — повторил он задумчиво. — Звучит непривычно.       — Привыкнете. — Она улыбнулась. — А теперь ложитесь. Я посижу рядом, пока вы не уснёте.       — Это не обязательно.       — Обязательно. — Она села в кресло у камина. — Я хочу убедиться, что вы спите, а не лежите и думаете о незаконченных делах.       Леви лёг, не раздеваясь, только стянул сапоги. Укрылся пледом. В камине тихо потрескивали дрова.       — Близа, — сказал он через минуту.       — Да?       — Спасибо вам.       — За что?       — За всё. За то, что согласились на эту сделку. За то, что не испугались. За то, что остались. Я не умею говорить такие вещи, но... вы — лучшее, что случилось со мной. За всю мою жизнь.       У Близы защипало в глазах. Она заморгала, прогоняя слёзы.       — Вы тоже, — сказала она тихо. — Спите.       Он закрыл глаза. Дыхание его постепенно выровнялось, стало глубже, спокойнее. Близа сидела в кресле и смотрела, как огонь отбрасывает тени на его лицо — такое строгое днём и такое беззащитное во сне.       Она думала о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад она была никем, а он был холодным герцогом-отшельником. А теперь они здесь, в одной комнате, на пороге новой жизни. И эта жизнь — не сделка, не контракт, не план мести. Эта жизнь — просто они двое.       В камине догорали угли. Где-то в доме пробили часы.       Близа не заметила, как уснула прямо в кресле.       Проснулась она от того, что кто-то укрывал её пледом.       Она открыла глаза. В комнате было светло — за окнами стояло солнечное утро. Леви, уже одетый, стоял рядом с креслом и поправлял край пледа на её плече.       — Доброе утро, — сказал он.       — Вы... встали? — Она села, потирая глаза. — Который час?       — Восемь. Я проспал почти до семи — это рекорд. Благодаря вам.       — Вы меня укрыли.       — Вы замёрзли. — Он чуть пожал плечами. — Кресло — не лучшее место для сна.       — Вы тоже спали не в лучшем месте последние дни. И вообще... — Она осеклась, глядя на него. Он был свеж, выбрит, одет в тёмно-синий сюртук — тот самый, который она особенно любила. И на лацкане, рядом с булавкой для галстука, красовалась маленькая серебряная веточка вереска.       — Что это? — спросила она, указывая на веточку.       — Вереск. — Он коснулся её пальцами. — Растёт в Нортумберленде, на пустошах. Живёт в самых суровых условиях, но цветёт каждый год. Миссис Харт говорит, что это символ удачи.       — Вы суеверны?       — Нет. Но сегодня особенный день. — Он посмотрел на неё. — Наша свадьба.       Близа вдруг осознала, что она всё ещё в халате, с растрёпанными волосами и следами сна на лице. А он стоит перед ней — безупречный, спокойный, с этой трогательной серебряной веточкой на лацкане.       — Я... мне нужно привести себя в порядок, — пробормотала она, вставая.       — Вы прекрасны. — Он взял её за руку, не давая уйти. — Даже с растрёпанными волосами и в халате. Даже сонная. Даже без всех этих кружев и шпилек. Вы прекрасны, Близа. И я хочу, чтобы вы знали это.       Она замерла. Это было так не похоже на него — на того холодного герцога, который когда-то предложил ей сделку за чашкой чая. Он говорил редко, но когда говорил, каждое слово падало в самую душу.       — Леви...       — Я знаю, что не умею говорить комплименты, — продолжал он. — Я знаю, что я не романтик. Что я слишком много работаю, слишком мало улыбаюсь и слишком часто думаю о делах. Но я обещаю вам: сегодня, в церкви, я скажу всё, что должен. А пока — просто знайте. Вы — самое дорогое, что у меня есть.       Близа всхлипнула и шагнула к нему. Он обнял её — осторожно, помня о раненой руке, но крепко. Она уткнулась лицом в его плечо и вдохнула знакомый запах: сандаловое мыло, старые книги, лёгкий аромат вереска.       — Я люблю вас, — сказала она, и слова прозвучали так просто, так естественно, будто она говорила это всю жизнь. — Я люблю вас, Леви Аккерман.       Он замер. А потом она услышала — скорее почувствовала, — как его дыхание сбилось. Как сердце забилось чаще под её ладонью.       — Я люблю тебя, — ответил он. И впервые перешёл на «ты». — Близа.       Они стояли так долго — может быть, минуту, может быть, час. А потом в коридоре раздались шаги, и голос тёти Маргарет прорезал утреннюю тишину:       — Близа! Где ты? У нас примерка, цветы, парикмахер... О господи!       Тётя застыла в дверях, увидев их в объятиях друг друга. Покраснела, прижала платок к губам и попятилась.       — Прошу прощения! Я не... я потом...       — Всё в порядке, тётя. — Близа отстранилась от Леви, но руку его не отпустила. — Я уже иду.       Леви поднёс её пальцы к губам:       — Увидимся в церкви.       — Увидимся, — ответила она. — Не опаздывайте.       — Я никогда не опаздываю.       И он вышел, оставив её стоять посреди комнаты с пылающими щеками, растрёпанными волосами и счастливой улыбкой, которая не сходила с лица до самого вечера.       Церковь Святой Маргариты в Нортумберленде была маленькой и старой — серые каменные стены, увитые плющом, узкие витражные окна, дубовые скамьи, помнившие ещё прадедов Аккерманов. Леви выбрал это место сам: никакого лондонского пафоса, никакой толпы посторонних. Только свои. Только те, кто действительно важен.       К полудню церковь была полна.       Пришли все, кого они хотели видеть: миссис Харт в своём лучшем чёрном платье, Матиас, сияющий так, будто женился сам, Грей — усталый, но счастливый, впервые за много лет надевший чистый сюртук, пара соседей из поместья, несколько друзей Леви по старым армейским временам. Тётя Маргарет сидела в первом ряду и рыдала, не переставая, с самого начала церемонии.       Леви стоял у алтаря. В тёмном сюртуке, с серебряной веточкой вереска на лацкане, прямой и строгий, как всегда. Но когда двери церкви открылись и вошла Близа, он дрогнул.       Она шла по проходу — одна, без отца, который был слишком слаб для путешествия. Шла медленно, не сводя глаз с Леви. Белое платье мягко шуршало по каменным плитам, на воротнике блестела серебряная брошь-жаворонок, а в руках был букет полевых цветов — тех самых, что он присылал ей в Лондон.       Священник что-то говорил — старые, прекрасные слова, которые люди повторяют уже тысячу лет. Но Близа почти не слышала его. Она слышала только голос Леви, когда он произносил клятвы. И свой собственный голос, когда отвечала.       — ...перед Богом и людьми объявляю вас мужем и женой.       Леви взял её лицо в ладони и поцеловал — на этот раз не в лоб и не в щёку. По-настоящему. Так, что у тёти Маргарет кончился платок, а миссис Харт украдкой смахнула слезу.       — Теперь ты герцогиня, — прошептал он, отстраняясь.       — Теперь ты мой муж, — ответила она. — Остальное не важно.       Они вышли из церкви под дождём из лепестков — миссис Харт расстаралась — и сели в экипаж, который ждал у входа.       А вечером был ужин в замке: тихий, без помпы, только для своих. И когда гости разошлись и последняя свеча погасла, Близа и Леви поднялись в свою комнату — теперь общую.       И ночь была тихой и тёплой.       И утром они проснулись вместе — впервые как муж и жена.