Часть 14. Письмо Фарлана

      Медовый месяц длился ровно три дня.       Не потому, что Леви не хотел провести с женой больше времени. Напротив — эти три дня в Нортумберленде были самыми спокойными и счастливыми в его жизни. Они гуляли по пустошам, завтракали в малой столовой, читали в библиотеке. Близа училась ездить верхом по-настоящему — не в дамском седле, а как она сама хотела, и Леви, ворча о том, что это неприлично, всё же показывал ей, как правильно держать поводья. Миссис Харт смотрела на них и улыбалась. Матиас делал вид, что не замечает, как его хозяин, герцог Нортумбрийский, смеётся — впервые за много лет.       Но на четвёртый день пришло письмо из Лондона.       Леви прочёл его за завтраком, и лицо его, ещё минуту назад расслабленное, снова стало жёстким.       — Слушание перенесли на завтра, — сказал он, складывая письмо. — Ривз требует личной встречи с судьёй до начала процесса. Прокурор говорит, что он тянет время. Ищет лазейки.       Близа отложила тост.       — Значит, мы возвращаемся.       — Мы — нет. — Он поднял глаза. — Ты останешься здесь. В Лондоне сейчас слишком неспокойно. Ривз опасен, даже сидя в Тауэре. У него остались связи. Люди.       — Леви. — Она положила ладонь на его руку. — Мы это уже обсуждали. Куда ты — туда и я.       — Близа...       — Ты сам сказал: «что бы ни случилось». Сказал, что мы делаем всё вместе. Я не останусь в замке, пока ты будешь в Лондоне разбираться с человеком, который угрожал нашей семье. — Она чуть сжала его пальцы. — Семье, Леви. Не только тебе.       Он долго смотрел на неё. Потом вздохнул — коротко, смиренно.       — Когда ты стала такой упрямой?       — В тот день, когда встретила тебя. — Она улыбнулась. — Ты плохо на меня влияешь.       — Заметил. — Он поднёс её руку к губам. — Хорошо. Едем вместе. Но ты никуда не выходишь без меня или без Матиаса. Это не обсуждается.       — Договорились.       Лондон встретил их дождём и суетой.       За те несколько дней, что они провели в Нортумберленде, столица бурлила. Дело Ривза стало главной сенсацией года. Газеты выходили с кричащими заголовками: «Падение титана», «Тайны лорда Ривза: откуда взялись миллионы?», «Герцог Нортумбрийский — герой или мститель?». На углах улиц мальчишки выкрикивали подробности, одна неправдоподобнее другой: будто Ривз держал в подвале пленников, будто он был связан с контрабандистами, будто его собираются судить за государственную измену.       Правда была проще и страшнее. Ривз был мошенником, шантажистом и убийцей — не прямым, но таким, чьи руки по локоть в крови. И теперь он сидел в камере Тауэра и ждал суда.       Но до суда нужно было прожить ещё один вечер.       Потому что накануне слушания Леви получил приглашение — написанное на той же плотной кремовой бумаге с гербом в виде змеи, кусающей свой хвост. Лорд Ривз, находящийся под стражей, имел право на последний ужин. И он просил, чтобы на этом ужине присутствовали герцог и герцогиня Нортумбрийские.       — Это неслыханно, — сказал прокурор, когда Леви показал ему письмо. — Заключённый не имеет права выбирать гостей для последнего ужина. Это абсурд.       — Ривз всегда умел добиваться того, чего хочет, — ответил Леви. — Видимо, у него остались рычаги.       — Вы не обязаны идти.       — Знаю. Но я хочу услышать, что он скажет. — Леви сложил письмо. — И она тоже хочет.       Он посмотрел на Близу, стоявшую у окна. Она ответила ему спокойным, уверенным взглядом:       — Да. Хочу.       Ужин был назначен в камере Тауэра — не в сыром подземелье, а в комнате для допросов, которую по такому случаю обставили с мрачной иронией: длинный стол, покрытый белой скатертью, серебряные канделябры, три прибора. На стенах — каменная кладка, увитая сыростью. За узким окном — серый лондонский дождь.       Ривза привели первым. Он был в тюремной одежде, но держался так, будто на нём был бальный фрак: спина прямая, голова высоко поднята, на губах — лёгкая улыбка. На запястьях — кандалы, но он, кажется, не замечал их.       Леви и Близа вошли следом.       — А, мои дорогие гости! — Ривз поднялся из-за стола с грацией светского льва. Кандалы звякнули, и этот звук резанул по тишине. — Герцог и герцогиня Нортумбрийские. Звучит почти как сказка. Прошу, садитесь. Вино, к сожалению, не предусмотрено, но чай обещали подать.       Леви молча отодвинул стул для Близы, потом сел сам. Он не поздоровался. Ривз, впрочем, не выглядел оскорблённым.       — Знаете, — сказал он, усаживаясь напротив, — я много думал последние дни. В камере есть время подумать. И я понял, что должен поблагодарить вас. Обоих.       — Поблагодарить? — переспросила Близа. — За что?       — За то, что показали мне мои ошибки. — Ривз сложил руки на столе. — Я был самонадеян. Слишком долго никто не осмеливался бросить мне вызов. А вы бросили. И выиграли. Это достойно уважения.       — Вы убили моего брата, — сказал Леви ровно. — Вы разорили отца моей жены. Вы погубили десятки семей. Я здесь не ради вашего уважения.       — А ради чего?       — Ради того, чтобы посмотреть вам в глаза перед судом.       Ривз улыбнулся. Улыбка была холодной, как лезвие ножа.       — Вы смотрите, герцог. Но видите ли вы то, что нужно?       — И что же мне нужно видеть?       — Правду. — Ривз откинулся на спинку стула. — Вы думаете, что я — исчадие ада. Вы думаете, что я разрушал жизни ради удовольствия. Но это не так. Я делал то, что делают все в этом городе, — просто у меня получалось лучше.       — Вы убивали людей.       — Я никого не убивал. — В его голосе прорезалась сталь. — Ваш брат сам спустил курок. Отец вашей жены сам подписывал векселя. Я лишь давал им возможность сделать выбор. То, что они выбирали неправильно, — не моя вина.       Близа почувствовала, как внутри закипает гнев. Она сжала край стола, чтобы не закричать.       — Вы лжёте, — сказала она тихо. — Вы не давали им выбора. Вы загоняли их в угол. Вы манипулировали, запугивали, шантажировали. Вы не бизнесмен, лорд Ривз. Вы — хищник.       — Хищник... — он попробовал слово на вкус. — Мне нравится. Но знаете что, дорогая герцогиня? Хищник — это не зло. Хищник — это часть природы. Вы тоже стали хищницей, когда решили выйти за герцога не по любви, а ради мести. Мы с вами похожи больше, чем вы думаете.       Леви встал. Стул отъехал с резким скрипом.       — Мы закончили.       — О, уже? — Ривз поднял бровь. — А я думал, вы захотите узнать, почему я позвал вас сюда. Не ради благодарности, конечно. Ради сделки.       — Я не заключаю сделок с такими, как вы.       — Вы уже заключили. — Ривз подался вперёд. — Ваша жена — вот ваша сделка. Вы женились на ней, чтобы добраться до меня. То, что вы влюбились, — это уже бонус.       Леви шагнул к столу. Лицо его было каменным.       — Если вы скажете ещё хоть слово о моей жене, я забуду, что вы в кандалах.       Ривз рассмеялся — сухо, каркающе.       — Не стоит, герцог. Я всего лишь хотел сказать: завтра суд. Меня, скорее всего, осудят. Пожизненное, может быть, виселица. Но у меня есть то, что может быть вам интересно.       — Что именно?       — Информация. — Ривз понизил голос. — О вашем брате.       В комнате повисла тишина. Даже дождь за окном, казалось, стих.       — Мой брат мёртв, — сказал Леви. — Вы это знаете лучше всех.       — Мёртв — да. Но вы не знаете, что он оставил. Письмо. Настоящее. Не то, которое вы нашли в его столе. То было подделкой, написанной мной. Настоящее письмо Фарлана — у меня. В нём он объясняет, почему покончил с собой. И это не из-за долгов, герцог. Совсем не из-за долгов.       Леви побледнел. Близа видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки.       — Вы лжёте.       — Может быть. — Ривз пожал плечами, насколько позволяли кандалы. — А может, и нет. Завтра, перед судом, я готов отдать вам это письмо. В обмен на кое-что.       — На что?       — На обещание. Что вы не будете добиваться для меня смертной казни. Пожизненное — пожалуйста. Но не петля. Я хочу жить.       Леви молчал. Близа видела, как в его глазах борются гнев, боль и что-то ещё — надежда? Страх?       — Я не могу дать такое обещание, — сказал он наконец. — Приговор выносит суд.       — Суд вынесет то, что вы попросите. Прокурор — ваш друг. Судья уважает вашу семью. Если герцог Нортумбрийский скажет, что не требует смерти, — ему поверят.       — Почему я должен верить вам? Вы лгали всю жизнь.       — Потому что на этот раз мне нечего терять, кроме жизни. — Ривз посмотрел на него в упор. — Письмо существует. Оно спрятано там, где вы никогда не найдёте. Даже если я умру, оно останется в тайнике. А вы так и не узнаете, что ваш брат хотел сказать вам перед смертью.       Леви стоял неподвижно. Казалось, даже воздух в комнате застыл.       Близа подошла к нему и взяла за руку.       — Леви, — сказала она тихо, — можно тебя на минуту?       Он кивнул, не глядя на неё. Они отошли в угол комнаты, подальше от стола.       — Ты веришь ему? — спросила она шёпотом.       — Не знаю. — Голос его был глухим. — Но если письмо действительно существует... я должен его увидеть.       — А если это очередная ловушка? Если он хочет, чтобы ты отказался от смертной казни, а сам тем временем найдёт способ сбежать?       — Я не дам ему сбежать. — Леви поднял на неё глаза. — Но я должен знать. Что бы ни было в том письме, я должен.       Близа смотрела на него. Она понимала. Понимала эту жажду — узнать правду о близком человеке, даже если правда страшная. Она сама прожила с этой жаждой много лет.       — Тогда скажи ему «да», — сказала она. — Но с одним условием: письмо должно быть здесь до начала суда. И его должны прочитать независимые свидетели. Если это очередная подделка — сделка расторгается.       Леви чуть кивнул. Потом повернулся к Ривзу.       — Хорошо, — сказал он. — Я дам показания о смягчении приговора. Но письмо должно быть здесь завтра утром. И если оно окажется подделкой — я лично прослежу, чтобы вас повесили.       Ривз улыбнулся. На этот раз в улыбке было что-то похожее на облегчение.       — Договорились, герцог. — Он протянул скованную руку. — По рукам?       Леви не пожал её. Просто развернулся и вышел из комнаты, уводя Близу за собой.       Ночь перед судом они провели в лондонском особняке.       Близа лежала без сна, глядя в потолок. Леви сидел в кресле у окна — тоже не спал. В руках он держал старую фотографическую карточку Фарлана, которую всюду возил с собой.       — О чём ты думаешь? — спросила она.       — О том, что я мог пропустить. — Он не обернулся. — Всё это время я думал, что знаю, почему Фарлан это сделал. Долги. Шантаж. Безысходность. А теперь Ривз говорит, что была другая причина.       — Ривз — лжец.       — Да. Но даже лжецы иногда говорят правду.       Близа встала, подошла к нему, опустилась на колени рядом с креслом и взяла его руки в свои.       — Послушай меня, — сказала она. — Что бы ни было в том письме, это ничего не меняет. Фарлан был твоим братом. Он любил тебя. И он не хотел бы, чтобы ты мучил себя.       — Откуда ты знаешь, чего он хотел?       — Потому что я знаю тебя. — Она заглянула ему в глаза. — Если он был хоть немного похож на тебя, он хотел бы, чтобы ты жил. Не прошлым — а настоящим. Со мной.       Леви долго смотрел на неё. Потом отложил карточку, взял её лицо в ладони и поцеловал.       — Что бы я без тебя делал? — прошептал он.       — К счастью, — она улыбнулась, — тебе не придётся это выяснять.       Утро выдалось серым и ветреным.       Суд был назначен на десять. В девять в особняк доставили конверт — без герба, без подписи, запечатанный простым сургучом. Внутри лежал сложенный лист бумаги, пожелтевший от времени.       Леви открыл его. Близа стояла рядом, положив руку ему на плечо.       Почерк был знакомым — размашистым, неровным, с наклоном влево. Почерк человека, который спешил. Или боялся.       Леви читал. Лицо его оставалось бесстрастным. Только пальцы, державшие лист, дрожали всё сильнее с каждой строчкой.       — Что там? — не выдержала Близа.       Леви дочитал до конца. Медленно сложил письмо. Поднял глаза.       — Это не подделка, — сказал он глухо. — Это правда. Фарлан... он не просто покончил с собой из-за долгов. Он был болен. Врачи сказали, что ему осталось жить полгода. Он не хотел, чтобы я видел, как он угасает. Не хотел быть обузой.       — О господи... — прошептала Близа.       — Он пишет, что любит меня. Что гордится мной. Что надеется, что я когда-нибудь прощу его. — Леви замолчал, сглотнул. — Он просит меня не мстить. Говорит, что Ривз тут ни при чём. Что это был его собственный выбор.       В комнате стало тихо.       — Ты злишься? — спросила Близа.       — Я не знаю, что я чувствую. — Он смотрел на письмо. — Пять лет я жил местью. Пять лет я думал, что Ривз — единственный виновник. А теперь... — Он покачал головой. — Это ничего не меняет в том, что сделал Ривз. Он разорил десятки людей. Он должен ответить. Но Фарлан... он просто хотел избавить меня от боли. А я всё равно мучился. Все эти годы.       — Ты не знал.       — Но я мог бы догадаться. — Он поднял на неё глаза. — Я должен был понять, что долги — не единственная причина. Фарлан был сильнее, чем я думал. Он бы не сломался из-за денег. А я... я просто искал виноватого. Чтобы не думать о том, что я сам мог что-то изменить.       Близа обняла его. Крепко. Так, как обнимают человека, который держался слишком долго и наконец позволил себе сломаться.       — Ты ни в чём не виноват, — сказала она. — Ты сделал всё, что мог. И ты довёл дело до конца. Фарлан гордился бы тобой.       Леви обнял её в ответ. Молча.       Где-то в доме пробили часы. До суда оставался час.       В зале суда было душно и людно.       Ривз сидел на скамье подсудимых — прямой, спокойный, в свежей рубашке, которую ему позволили надеть. Он смотрел на судью, на прокурора, на Леви, сидевшего в первом ряду, и на Близу, чья рука лежала на руке мужа. Улыбка не сходила с его лица — загадочная, холодная, непроницаемая.       Судья зачитал обвинения: мошенничество, шантаж, подлог, уклонение от уплаты налогов. Этого хватало на пожизненное. Но прокурор настаивал на самом суровом приговоре.       Когда пришла очередь Леви давать показания, он встал. Зал затих.       — Ваша светлость, — обратился к нему прокурор, — вы являетесь главным свидетелем обвинения. Ваши показания и предоставленные вами документы легли в основу дела. Скажите, чего, по-вашему, заслуживает подсудимый?       Леви посмотрел на Ривза. Тот смотрел в ответ — спокойно, с лёгким прищуром.       — Подсудимый виновен во всём, что ему вменяют, — произнёс Леви. Голос его звучал ровно, но в нём была сталь. — Он разрушил жизни десятков людей. Он заслуживает самого сурового наказания.       Ривз чуть наклонил голову. Улыбка его стала шире — он ждал.       — Однако, — продолжил Леви, и в зале пронёсся шёпот, — я прошу суд заменить смертную казнь на пожизненное заключение.       Прокурор замер. Судья поднял брови. Ривз едва заметно кивнул.       — По какой причине? — спросил судья.       — По личной, — ответил Леви. — Это не имеет отношения к делу. Но я прошу.       Судья помолчал. Потом кивнул:       — Суд учтёт ваше прошение.       Леви сел. Близа сжала его руку.       — Ты сделал правильно, — прошептала она.       — Я знаю, — ответил он. — Но не ради него. Ради Фарлана.       Приговор огласили через час. Пожизненное заключение в Тауэре, без права помилования. Ривза вывели из зала, и он, проходя мимо Леви, на мгновение остановился.       — Спасибо, герцог, — сказал он негромко. — Я знал, что вы человек чести.       Леви не ответил.       Вечером они стояли на балконе лондонского особняка. Дождь наконец кончился, и над городом зажигались первые звёзды. Письмо Фарлана лежало во внутреннем кармане сюртука Леви, у самого сердца.       — Что ты теперь будешь делать? — спросила Близа.       — Жить. — Он обнял её за плечи. — У меня есть ты. У меня есть замок. У меня есть будущее. Фарлан хотел, чтобы я был счастлив. Я попробую.       — Получится?       — Уже получается. — Он поцеловал её в висок. — Поехали домой?       — В Нортумберленд?       — Да. Там сейчас ветер с моря. И миссис Харт, наверное, уже сходит с ума от беспокойства.       Близа улыбнулась:       — Поехали.       И они уехали — на север, к морю, к дому. К новой жизни, которая только начиналась.