Часть 16. Утро после

      Контору Грейвза опечатали в пять утра.       Констебли вынесли коробки с бумагами, перевязанные бечёвкой, и погрузили в полицейский фургон. Самого поверенного вывели в наручниках — сухого, прямого, с тем же выражением лица, с каким он тридцать лет зачитывал завещания. Он не сопротивлялся. Проходя мимо Леви, он на мгновение остановился.       — Ваша светлость, — сказал он негромко. — Ваш отец однажды спросил меня, что самое важное в работе поверенного. Я ответил: «Хранить секреты». Он похвалил меня за этот ответ. — Грейвз чуть усмехнулся. — Кажется, я слишком хорошо его усвоил.       — Вы хранили не секреты, — ответил Леви. — Вы хоронили правду.       — Иногда это одно и то же.       Констебль потянул его за локоть, и Грейвз ушёл — в серый утренний туман, в камеру Тауэра, куда несколькими часами ранее вернули и Ривза.       Леви остался стоять на тротуаре. Рядом стояла Близа, закутанная в плащ поверх домашнего платья. Она взяла его под руку.       — Поехали домой, — сказала она. — Ты едва стоишь на ногах.       — Я в порядке.       — Ты ранен, не спал двое суток и только что узнал, что человек, которому ты доверял тридцать лет, — предатель. Ты не в порядке. И это нормально.       Леви посмотрел на неё. В сером утреннем свете её лицо казалось очень бледным, но глаза смотрели твёрдо. Его жена. Его герцогиня. Женщина, которая за один месяц прошла путь от провинциальной бесприданницы до самого надёжного человека в его жизни.       — Хорошо, — сказал он. — Домой.       Особняк на Гросвенор-сквер встретил их тишиной. Слуги ещё не проснулись, только Матиас ждал в холле — бледный, но собранный. Он помог Леви снять плащ, принял у Близы шаль и, не задавая лишних вопросов, сообщил:       — Ванна готова, завтрак будет через час. Я распорядился, чтобы вас не беспокоили.       — Спасибо, Матиас. — Леви помедлил. — Вы знали?       — О Грейвзе? Нет, ваша светлость. Но я подозревал, что в деле есть кто-то ещё. Слишком много совпадений.       — Почему вы не сказали мне?       Матиас выпрямился:       — Потому что подозрения — не доказательства. А вы, ваша светлость, никогда не действовали на основании подозрений.       Леви кивнул. Матиас поклонился и исчез так же бесшумно, как появился.       Они поднялись в спальню. Близа помогла Леви снять повязку, осмотрела рану — она заживала хорошо, но всё ещё требовала ухода. Промыла, наложила свежий бинт, затянула аккуратно, без лишних слов. Она уже научилась это делать — в прошлой жизни, когда ухаживала за больным отцом.       — Ты умеешь обращаться с ранами, — заметил Леви.       — У меня была практика. — Она завязала узел. — Отец долго болел. Врачи приезжали редко, а сиделки были слишком дороги.       — Ты никогда не рассказывала об этом подробно.       — Ты никогда не спрашивал. — Она подняла на него глаза. — Мы вообще мало говорили о прошлом. Только о мести, Ривзе и бумагах.       Леви взял её за руку.       — Тогда давай поговорим сейчас.       — Ты устал.       — Я устал от тайн. От прошлого — не устал. — Он сел на край кровати, потянув её за собой. — Расскажи мне. Об отце. О матери. О доме.       Близа помедлила. Потом села рядом, всё ещё держа его за руку, и начала говорить.       Она рассказывала о старом поместье в провинции — не замке, а просто большом доме с протекающей крышей и скрипучими половицами. О матери, которая умерла, когда Близе было двенадцать, — тихо, во сне, от лихорадки, которую не заметили вовремя. Об отце, который после её смерти замкнулся в себе, а потом начал болеть — медленно, безнадёжно, как гаснет свеча, когда в ней кончается воск. О том, как она сама вела хозяйство, считала каждую копейку, торговалась с кредиторами. О том, как в шестнадцать лет поняла, что никто не придёт спасать их семью, — и начала спасать её сама.       Леви слушал молча. Иногда сжимал её пальцы чуть крепче. Иногда просто смотрел в огонь камина, но она знала: он слышит каждое слово.       — А потом пришло письмо от тёти, — закончила она. — С приглашением в Лондон на сезон. Отец к тому времени уже почти не вставал. Сказал: «Поезжай. Может, тебе повезёт больше, чем мне». Я не хотела ехать. Но я понимала, что это единственный шанс.       — И ты поехала.       — И встретила тебя. — Она чуть улыбнулась. — На балу. У стены.       — Ты стояла там с таким видом, будто весь мир тебе не указ.       — А ты подошёл с таким видом, будто делаешь мне одолжение.       — Я делал одолжение себе. — Он поднёс её руку к губам. — Я не знал тогда, что ты изменишь всё.       — Ты тоже изменил всё. — Она заглянула ему в глаза. — Я приехала в Лондон, чтобы найти богатого мужа и спасти семью. А нашла... тебя.       — Звучит как сделка.       — Нет. Сделка была в начале. А теперь... — Она покачала головой. — Теперь это просто жизнь. Наша.       Он наклонился и поцеловал её — медленно, без спешки. В камине тихо трещали дрова. За окнами занимался серый лондонский рассвет.       Проснулись они ближе к полудню.       Солнце стояло высоко, когда Близа открыла глаза и обнаружила, что Леви всё ещё спит рядом с ней — впервые за всё время их знакомства он спал дольше неё. Она не стала его будить. Просто лежала, смотрела на его лицо — расслабленное, помолодевшее во сне, — и думала о том, что война закончилась.       Ривз в Тауэре. Грейвз арестован. Доказательства переданы прокурору. Впереди были суды, слушания и неизбежные газетные скандалы. Но всё это было делом времени. А сейчас — сейчас был только он, она и тишина.       Чуть позже, когда они наконец спустились к завтраку — или уже к обеду, — Матиас доложил, что с утра прибыло три посыльных. Первый — от прокурора, с подтверждением, что Грейвз помещён под стражу и будет этапирован в Тауэр. Второй — от тёти Маргарет, которая интересовалась, не умерли ли молодожёны во сне и не нужна ли им нюхательная соль. Третий — из Нортумберленда, от миссис Харт: короткая записка о том, что в замке всё в порядке, сад начинает цвести, а на конюшне родился жеребёнок.       — Жеребёнок, — прочла Близа и улыбнулась. — Миссис Харт пишет, что он гнедой, как моя кобыла.       — Значит, назовём его в твою честь.       — Гнедой Близа? Звучит ужасно.       — Тогда просто Гнедой.       — Ещё хуже.       Леви усмехнулся, и она вдруг поняла: он усмехается. Не скупо, не уголком губ, а по-настоящему, почти смеётся. Когда-то она думала, что он вообще не умеет смеяться. Теперь она знала: умеет. Просто долго не было повода.       — Знаешь, — сказала она, откладывая письмо миссис Харт, — я тут подумала.       — Опасное занятие.       — О том, что мы сделали. Мы поймали преступника, который пятнадцать лет разрушал жизни. Мы разоблачили его сообщника, который тридцать лет притворялся другом семьи. Мы вернули честное имя твоему брату. Мой отец, когда узнает, что земля возвращается... — Она замолчала.       — Думаешь, ему станет легче?       — Не знаю. Но, может быть, он хотя бы умрёт спокойно.       Леви взял её за руку через стол.       — Мы поедем к нему. Сразу после суда. Я хочу с ним познакомиться.       — Ты уверен? Он... он не в лучшем состоянии. Иногда он не узнаёт даже меня.       — Всё равно. Он твой отец. А ты — моя жена. Значит, он моя семья.       Близа смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает комок.       — Спасибо, — сказала она тихо.       — За что?       — За то, что ты такой.       — Какой?       — Настоящий.       Леви ничего не ответил. Он просто держал её руку, и это было лучше любых слов.       День прошёл спокойно.       Они гуляли в саду за особняком — маленьком, но ухоженном, с клумбами поздних роз и старой яблоней. Леви рассказывал о Нортумберленде: о пустошах, которые цветут вереском в августе, о маяке на скалах, который построил ещё его прадед, о библиотеке, в которую он собирается добавить новую секцию — для книг, которые выберет Близа.       — Целая секция для моих книг?       — Ты же говорила, что любишь читать.       — Люблю. Но у меня никогда не было своей библиотеки.       — Теперь будет. — Он сказал это так просто, будто речь шла о чашке чая, а не о целой комнате, полной книг.       Вечером они ужинали вдвоём в малой столовой. Матиас подал любимый чай Леви и пирог с яблоками, который Близа помнила ещё по первому визиту в Нортумберленд. За окнами сгущались сумерки, зажигались первые фонари.       — Завтра суд над Грейвзом, — сказал Леви, отставляя чашку. — Потом — окончательный приговор Ривзу. А потом...       — Домой, — закончила Близа.       — Да. В Нортумберленд.       — К морю. К чайкам. К миссис Харт и её пирогам.       — К нашему дому.       Она улыбнулась. «Наш дом». Эти два слова значили больше, чем все брачные контракты и герцогские титулы.       — Знаешь, — сказала она, — когда я ехала в Лондон, я мечтала только об одном: найти богатого мужа. Мне казалось, что это решит все проблемы.       — Решило?       — Нет. — Она покачала головой. — Проблемы решило не богатство. Решил ты. Твоё упрямство. Твоя честность. Твоя неспособность улыбаться на людях. Ты — не богатый муж. Ты — совсем другое.       — И что же я?       — Ты — мой человек. Единственный.       Леви встал, обошёл стол и подал ей руку.       — Пойдём.       — Куда?       — В библиотеку. Хочу показать тебе кое-что.       В библиотеке было темно, только камин догорал, отбрасывая красноватые блики на книжные полки. Леви подвёл Близу к столу, где лежала раскрытая книга в потёртом кожаном переплёте. Это была библия Аккерманов — старая, с записями о рождениях, свадьбах и смертях, которые велись поколениями.       — Вот. — Он указал на последнюю запись. — Я сделал её сегодня утром, пока ты спала.       Близа наклонилась и прочла вслух:       — «Леви Аккерман и Близа Аккерман. Венчаны в церкви Святой Маргариты, Нортумберленд». — Она подняла глаза. — Ты записал нашу свадьбу.       — Да. Теперь ты официально в семейной книге. — Он помолчал. — Рядом с моей матерью. Рядом с Фарланом. Там, где твоё место.       Близа закрыла книгу и прижала ладонь к её потёртой обложке.       — Знаешь, что я хочу сделать? — сказала она.       — Что?       — Я хочу привезти отца сюда. Пусть он увидит всё это. Замок. Море. Библиотеку. Пусть он знает, что у меня всё хорошо.       — Привезём. Обязательно. — Леви обнял её. — Как только закончатся суды. Как только мы вернёмся домой.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Она прижалась к нему и закрыла глаза. Где-то в доме пробили часы, отсчитывая последние минуты этого дня — длинного, трудного, но хорошего. Потому что он заканчивался правильно: в объятиях человека, которого она любила.       Война была окончена.       Жизнь только начиналась.