Глава 2 Арканум

      Гермиона опустилась на кровать, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от усталости. Но сон не спешил прийти на помощь. Вместо него в голове начали роиться мысли – настойчивые и изматывающие. Они издевались над ней. «Прямо как Малфой...»       «Драко» – всего пять букв. Но за ними – целый океан воспоминаний.       Воспоминаний, которые она отчаянно пыталась утопить, спрятать, закопать глубоко в песке на пляже Коттеслоу, в Австралии. Она помнила, как в детстве, во время каникул с родителями, строила там огромные замки из песка, наивно полагая, что они выстоят перед приливом. Но волны каждый раз накрывали её творения и безжалостно смывали всё, что она возводила.       Так же было и с Драко. Он, словно внезапное цунами, всегда выходил за берега. Обрушивался на неё всей своей мощью, захлёстывал с головой, не оставляя шанса на спасение.       Холодный. Надменный. Жестокий. Но одновременно уязвимый. Потерянный. Нуждающийся.       Последний раз она видела его три года назад – в Хогвартсе, на выпускном. Вечер, который должен был стать символом новой, счастливой жизни, превратился для неё в пытку.       Она изо всех сил старалась выглядеть непринуждённо, танцуя с Теодором Ноттом. Но каждый раз, делая поворот, ощущала на себе прожигающий взгляд.       Драко стоял в стороне, небрежно прислонившись к стене. И смотрел. Весь вечер. Не отрываясь. Своим фирменным ледяным взглядом. Что выражал тот взгляд? Ревность, смешанную с обидой? Или просто разочарование в ней, в себе, во всем мире? Она пыталась прочесть в его глазах ответ, но так и не смогла.       Ни слова. Ни шага навстречу. Никто из них не осмелился заговорить. После выпускного он исчез, словно растворился в воздухе.       И Гермиона его больше не видела. До сегодняшнего дня.       «И что он забыл в магловском полицейском участке?»       Она бы предпочла стереть себе память, забыть всё, что их когда-то связывало. Забыть и больше никогда не встречать.       Парень попросил её не лезть в «это». Во что конкретно – она могла пока только догадываться.       Но кто он теперь, чтобы указывать ей, что делать? Время, когда она могла считаться с его интересами и мнением давно потеряно. «Пусть катится ко всем чертям со своими предупреждениями».

***

      2 декабря 1997 г.       Гермиона осторожно выскользнула из женского туалета, изо всех сил стараясь держать спину прямо. Она не могла позволить кому‑либо увидеть её такой — уязвимой, расстроенной, на грани слёз. Не сейчас. Не здесь.       После того как МакГонагалл строго приказала всем разойтись по комнатам, девушка, ища уединения, забрела сюда – в тускло освещённый туалет, первое место, что попалось на пути.       Её пальцы дрожали, когда она опиралась о холодную керамическую плитку. В глазах стояли слёзы. Она отчаянно пыталась их сдержать, но они всё равно катились по щекам. Ей было обидно за то, что все её усилия и старания, казалось, разлетелись на маленькие осколки.       Она потратила столько сил, готовясь к этому балу. И всё ради чего?       Гермиона устала. Безумно устала. Устала бороться за признание. В учёбе, где нужно было быть лучшей из лучших; в отношениях, где она вечно чувствовала себя «какой-то не такой»; в любом деле, где приходилось выкладываться вдвое сильнее, чтобы просто быть замеченной.       Ей просто хотелось, чтобы её считали за равную, чтобы принимали такой, какая она есть, без всяких условий. Но почему же она каждый раз должна была переступать через себя, ломать свои принципы и делать всё ради этого чёртового признания?       Девушка бросилась бежать по тёмному школьному коридору. Мимо статуй и портретов, не видя ничего перед собой. И вдруг она врезалась плечом в чью‑то фигуру. Вокруг стояла такая густая тьма, что она не различала даже очертаний собственной руки, вытянутой вперёд.       – Люмос, – раздался чей‑то голос. Такой знакомый, что у неё ёкнуло сердце.       Яркий луч света от волшебной палочки ударил прямо в лицо, ослепив на мгновение. Гермиона инстинктивно вскинула руку, прикрывая глаза, и прищурилась, пытаясь разобрать очертания фигуры перед собой.       – Грейнджер? Ты чего… Что с тобой?       Она сфокусировала взгляд. Теодор Нотт. Его лицо, обычно такое отстранённое, сейчас выражало искреннее недоумение.       – Уйди с дороги, Нотт, – прошептала Гермиона, и голос предательски дрогнул.       Он молча смотрел на неё: на заплаканное лицо, на опухшие от слёз глаза, на размазанную по щекам тушь. Видел, как она дрожит, как пытается взять себя в руки, но не мог понять, что случилось.       Слизеринец застыл на месте, словно парализованный видом её отчаяния.       Гермиона сделала резкий шаг в сторону, намереваясь обойти его. Ей хотелось только одного – добраться до спальни и спрятаться под одеялом.       – Грейнджер, ты это из‑за МакГонагалл? Забей, старуха перебесится и…       Она уже отошла от него на приличное расстояние, но вдруг остановилась. Вспышка гнева, отчаяния, обиды – всё это разом нахлынуло, требуя выхода эмоций.       Не раздумывая, она резко развернулась. Выставила указательный палец и с силой ткнула им в его грудь, словно хотела проткнуть насквозь.       – Это из‑за тебя! – выкрикнула она. – Это всё из‑за тебя! Ты всё мне испортил!       Парень заметно стушевался, даже отступил на полшага. Он явно не ожидал такой вспышки гнева в свой адрес – думал, она расстроена из‑за выговора, а не из‑за него.       – Грейнджер, это была всего лишь шутка, – неуверенно попытался он оправдаться.       – Очередная шутка от богатеньких слюнтяев? Да что вы вообще можете, кроме того, как тратить своё наследство и портить жизнь тем, кто этого не заслуживает?! – её глаза сверкали, щёки пылали, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. – Что ты знаешь о настоящей жизни, Нотт? Ты же никогда ни в чём не нуждался! Ты просто родился с серебряной ложкой во рту, и теперь считаешь, что имеешь право мешать тем, кто не такой, как ты!       – Ты ничего обо мне не знаешь! – хмуро бросил он, но голос звучал не так уверенно, как хотелось бы.       – Конечно, куда же мне, «грязнокровке», до таких, как вы… – она горько усмехнулась. – Но знаешь что? Я хотя бы не обесцениваю чужой труд! Я столько сил вложила в этот бал, хотела, чтобы всё было идеально, а ты всё испортил…       Внезапно её голос сорвался. Злость, которая только что кипела в груди, вдруг иссякла, оставив после себя лишь пустоту и жгучую боль. Глаза наполнились слезами, которые уже готовы были пролиться.       – Грейнджер… мне жаль, что так вышло, – произнёс Теодор, и в его голосе впервые прозвучало искреннее сожаление. – У меня нет к тебе никаких личных счётов. Это была просто дурацкая… идиотская шутка.       Она машинально провела рукой по щекам, размазывая слёзы и остатки туши.       Неожиданно парень протянул ей наколдованный носовой платок – белоснежный, безупречно чистый. Этот жест показался ей таким неожиданным, почти нереальным.       – Возьми, пожалуйста, – мягко сказал он.       Гермиона посмотрела на протянутую руку, на платок, потом снова на него. Внутри боролись обида и робкая надежда. Наконец, она взяла платок – медленно, осторожно, словно принимая не только ткань, но и его извинения.       – Вот такой я придурок, – тихо признался Тео, и в уголках его губ мелькнула усмешка. – Местный клоун, который так добивается внимания. Глупо, знаю…       – Точно придурок, – неожиданно для самой себя улыбнулась она.       – Прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Хочешь, я что‑нибудь для тебя сделаю? Что‑нибудь хорошее? – поспешно добавил он.       – Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое, – ответила Гермиона, и в её голосе уже не было злости – только усталость.       На лице Нотта появилась робкая, неуверенная улыбка.       Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, оставив его одного в тёмном коридоре.       Парень ещё долго стоял на месте, глядя ей вслед, пока её силуэт не растворился в сгущающейся тьме.

***

15 августа 2001 г.       На город медленно опускался сумрак, стирая последние краски уходящего дня. Солнце давно скрылось за горизонтом, и лишь тусклый отблеск фонарей освещал улицы, указывая путь редким прохожим.       Гермиона медленно шла по улице, которую всегда старалась обходить стороной. Обычно она парковалась за квартал до места своего назначения и аппарировала прямо по нужному адресу. Но сегодня ею двигало какое-то спонтанное решение. Желание размять ноги, запомнить ощущение уходящего лета, а вовсе не отсутствие машины.       Перед ней возвышалось пятиэтажное здание, выглядевшее так, будто вот‑вот рухнет. Обыкновенная магловская постройка – серая и унылая, с облупившейся краской и разбитыми окнами на верхних этажах. Дом был признан аварийным ещё полвека назад, но жизнь в нём всё ещё теплилась – пусть и в самых жалких проявлениях.       На первом этаже ютился какой-то маленький отдел хозяйственных товаров, пропахший нафталином и пылью. На втором – стоматология сомнительного качества, где, судя по слухам, пломбы вылетали быстрее, чем их ставили. А на пятом этаже, если верить обшарпанной табличке, находилось книжное издательство. Но это – для непосвященных. Для знающих и нуждающихся там располагалась штаб-квартира Элеоноры Браун. Место, где плелись интриги, добывались секреты и решались судьбы.       Гермиона поднялась по ветхой лестнице. Каждая ступенька под её ногами издавала протяжный скрип, словно протестуя против её вторжения. Наконец, она добралась до пятого этажа и прошла по узкому коридору с тусклым освещением мимо обшарпанных дверей с выцветшими номерами.       Остановившись перед нужной дверью, Гермиона тихо прошептала: «Secretum nostrum».       Дверь открылась, и в нос ударил резкий запах дешёвого парфюма и табака.       Ронда.       – Привет, – улыбнулась ей девушка самой лучезарной своей улыбкой.       Гермиона обняла подругу крепко – так, будто не видела целую вечность. Хотя прошёл всего месяц. Но за это время она успела понять, как сильно скучала. Особенно по ней.       «Ронда». Так все к ней обращались. Хотя на самом деле это было просто прозвище. Настоящее имя оставалось тайной даже для Грейнджер. Гермиона на все сто процентов была согласна, что это имя подходило этой сильной и независимой девушке гораздо больше, чем какая-нибудь Лола или Анна. «Ронда» – звучало как вызов, как обещание чего-то дерзкого и непредсказуемого. Идеально для работы в «Аркануме».       На первый взгляд девушка казалась незаурядной красавицей, словно сошедшей со страниц модного журнала. Чёрные, как смоль, волосы мягкими волнами обрамляли её лицо; небесно-голубые глаза; пухлые, чувственные губы, тронутые лёгкой улыбкой. Она была грациозна и женственна в каждом своём движении, в каждом жесте. Мягкие локоны, нежный взгляд, тихий голос – казалось, всё в ней напоминало ангела, невинного и беззащитного. Лишь до того момента, пока она не открывала рот.       За острый язык её и не любили. Ей завидовали. Её боялись. Она говорила на языке фактов, прямо и без прикрас, рассекая ложь и лицемерие, словно острым клинком. Ронда была секретным оружием Элеоноры Браун, самым ценным активом Арканума.       Как осы летят на мёд, так и разные типы – от преступников до наивных простаков – слетались на свет Ронды, очарованные её красотой и обаянием. Она умела их одурачивать, крутила ими как хотела, плела вокруг них сети, а они сами, добровольно и с удовольствием, выкладывали ей все свои самые грязные секреты, свои самые тёмные тайны. И Ронда, с ангельской улыбкой на лице, записывала каждое их слово, чтобы потом всё обернуть против них.       – Где ты чёрт возьми пропадала? – строго спросила девушка, скрестив руки на груди.       Гермиона отвела взгляд, чувствуя укол вины.       – Да, так… – она небрежно махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Я виделась с Гэри.       Ронда быстро захлопала ресницами. Её лицо мгновенно стало серьёзным.       – Дай угадаю, этот козёл снова ничего не сказал? Как всегда, играет в молчанку?       Грейнджер вздохнула, опустив плечи. Ответ читался в её глазах.       – Гермиона, я уже столько тебе раз говорила, – произнесла Ронда, – давай я попробую с ним поговорить?       – Нет! – резко бросила она, чуть резче, чем собиралась.       Она знала, что если доверить мужчину Ронде, то о нём можно будет забыть навсегда.       – Он мой информатор, – негромко произнесла Гермиона.       В ответ девушка лишь хмыкнула. В этом коротком звуке отчётливо читалось недоверие.       Не спеша она подошла к полке, неторопливо достала пачку сигарет, выбрала одну и изящным движением палочки подожгла её. Затянулась глубоко, медленно выпустила дым – тот, клубясь, растворился в сумраке комнаты.       Было в её манере двигаться что‑то гипнотическое. Грация, уверенность, какая‑то почти магическая притягательность – всё это читалось в каждом жесте. Порода. Вот что про таких говорили.       Будь Гермиона склонна к увлечению женщинами, Ронда бы её точно зацепила. И не потому, что в роду у девушки были вейлы. Нет, дело было совсем не в этом. Ронда привлекала её своей невероятной разносторонностью, острым умом, смелостью и независимостью. Загадка, которую так хотелось разгадать. Человек, вызывающий искреннее восхищение.       Оторвавшись от своих мыслей, Грейнджер углубилась в помещение. Она заметила на старом, потрёпанном кресле свернувшегося клубком белоснежного кота.       – Эй, Спектр, – позвала она, протягивая руку к пушистому зверю.       Кот лениво приоткрыл один глаз, окинув её сонным взглядом, и нехотя вытянул лапу, позволяя себя погладить.       – Как он тут? Не безобразничает? – она почесала кота за ухом.       – Да куда он денется, – отмахнулась Ронда, выпуская очередную порцию дыма.       – Я думаю, Гэри устроит мне встречу с Деборой, – Грейнджер опустилась на корточки рядом с котом и принялась его гладить.       Ронда с сомнением покачала головой.       – Гермиона, это слишком рискованно.       – Понимаю, но считаю, что риск оправдан, – она упорно избегала взгляда подруги.       – Тогда хотя бы пообещай, что будешь предельно осторожна…       Грейнджер на мгновение замерла, затем медленно обернулась.       – Я всегда осторожна, – ответила она, вставая и стряхивая с себя шерсть. – Элеонора у себя?       – Её не будет пару дней. Уехала утром на какую‑то важную встречу. Обещала вернуться позже.       Девушка задумчиво кивнула.       – Жаль, я бы хотела с ней повидаться.       – Оставайся тогда, – предложила Ронда, мельком взглянув на неё. – Твой кабинет по‑прежнему в твоём распоряжении.       Гермиона криво усмехнулась.       В Аркануме у каждого была своя комната – уголок, где можно было укрыться от посторонних глаз.       За те два года, что Грейнджер провела здесь, это место стало для неё по-настоящему родным. Да, здесь не было шикарного ремонта: в некоторых местах от сырости отходили обои, паркет хрустел и скрипел при каждом шаге, а во времена дождей с крыши капало, и приходилось подставлять вёдра. Но в этих стенах дышалось легко: было тепло, уютно, спокойно. И всё потому, что рядом были те, кто делал это место по‑настоящему живым.       Гермиона отчётливо помнила тот день, когда впервые переступила порог этой квартиры. Тогда её встретила не Ронда, а Кай.       Густые каштановые волосы, яркие зелёные глаза, лёгкая небрежность в облике. Свободолюбивый и непокорный до мозга костей. Он был младше её на три года, но что‑то в его манере держаться выдавало необычайную зрелость. В нём жила какая‑то древняя душа, спрятанная за мальчишеской улыбкой. Эти черты бросались в глаза.       Он предпочитал льняные рубашки, расстёгнутые на несколько пуговиц сверху. А ещё от него всегда пахло морем, прямо как с побережья ранним утром. В восприятии Гермионы эти черты ассоциировались с образом утреннего восхода солнца, символизирующего чистоту и стремление к свободе.       Тот день подарил ей и первую встречу с Элеонорой Браун.       О женщине ходили легенды. Шпионка, выпускница Дурмстранга, магла – слухи множились, обрастая деталями. Но Гермиона решила не верить ни одному из них, пока лично с ней не познакомится.       Элеонора оказалась человеком сложным, многогранным, с закалённым характером. Её отстранённая манера держаться заставляла чувствовать себя под пристальным наблюдением, словно хищник уже выбрал тебя в качестве цели и лишь выжидает момента для прыжка. Невозможно было угадать, что творится в её голове, какие мысли и мотивы ею управляют.       – Кто дал тебе право заявиться сюда? – первое, что спросила женщина, прожигая Гермиону своим пронзительным взглядом.       «И это её обычная манера общения с незнакомцами?»       Женщина сидела за рабочим столом, скурпулёзно записывая что-то на бумагу.       Грейнджер, кажется, нарушила её идиллию, осквернив кабинет своим присутствием. Она вдруг осознала, насколько наивной была её надежда просто прийти и спокойно заявить о желании работать здесь. Она застыла, не зная, что сказать дальше.       – Я хочу работать у вас, – произнесла она наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Элеонора лишь усмехнулась, не отрываясь от записей.       – Девочка, — голос женщины прозвучал холодно и ровно, — я знаю десятки... сотни людей, жаждущих работать здесь. Талантливых, амбициозных, готовых на любые жертвы. Почему я должна выбрать именно тебя? Что ты можешь мне предложить? – Браун не сводила с Гермионы взгляда, изучая её, словно редкий экспонат под стеклом. Каждая секунда этого осмотра казалась вечностью.       Девушка чувствовала, как у неё тряслись колени. Нет, это был не страх. Просто небольшой стресс.       – Я не намерена выслуживаться перед вами или набивать себе цену. Я не буду рассказывать вам сказки о том, как мечтаю о славе и признании. Я это уже давно переросла. Я просто хочу писать правду. Бороться за неё. За справедливость.       Женщина отложила перо, задумчиво склонила голову.       – Правду… – протянула она, словно пробуя слово на вкус. – И что ты знаешь о правде? Ты хоть представляешь, как она выглядит на самом деле? Она не блестит, не пахнет розами. Правда – это грязь, кровь, ложь и предательство. Правда – это то, что люди хотят скрыть, за что готовы убивать. Ты готова к этому?       Гермиона медленно сглотнула, пытаясь унять волнение. Ей только сейчас удалось по-настоящему рассмотреть женщину, стоящую перед ней. Элеонора Браун была статной, даже можно сказать роскошной. Несмотря на зрелый возраст, на вид ей можно было дать не больше сорока пяти, она сохранила в себе какую-то дикую, необузданную красоту. От неё исходила волна уверенности, силы и власти, которая ощущалась почти физически. Железная леди. Холодная и неприступная. Смотреть ей прямо в глаза казалось опасным, словно ненароком можно было превратиться в каменную статую, застыть в немом восхищении и подчинении. Она излучала успех, словно он был её естественным ароматом. Буквально всё в её образе кричало о силе.       За эти короткие пять минут, проведённые под пристальным взглядом Гермиона успела почувствовать себя невероятно никчёмной, словно она уменьшилась в размерах и потеряла всю свою значимость. Её словно задавили чужим авторитетом, дали ясно понять, что таким, как она, здесь не место, что она не соответствует каким-то негласным критериям, принятым в этом мире сильных и властных людей.       – Элеонора, я вами восхищена, – произнесла Гермиона, складывая руки на груди в притворном жесте. – Нет, правда. Вы – невероятная. Но мне вот что интересно... Если вы разрешите мне работать у вас, я тоже стану такой же, – она секунду обдумывала наиболее подходящее слово, – стервой? Или это качество у вас врождённое, так сказать, вшито в комплект с генами гениальности и успеха?       Женщина выгнула бровь, оценивающе оглядев её с головы до ног. Услышанное её явно раззадорило.       – Жизнь ставит прививку жестокости – без неё не выжить. Ты либо учишься кусаться, отстаивая своё место под солнцем, либо становишься частью чьего‑то обеда.       – И вы научились кусаться очень хорошо? Даже слишком хорошо? – теперь уже Гермиона смотрела на неё с какой-то долей любопытства.       – Ты предпочитаешь слабость? – отрезала Элеонора. – Жалость? Беззащитность?       Девушка расправила плечи.       – В тринадцать лет я преподала урок одному идиоту, который оскорбил моих друзей. Ещё чуть‑чуть, и я бы сломала ему нос.       Элеонора улыбнулась – едва заметно, но одобрительно.       – Значит, зубы у тебя есть, – не спросила, а утвердила она. – Посмотрим, хватит ли их, чтобы выжить в Аркануме, – она протянула руку. – Добро пожаловать.

***

      На улице хлестал сильный ливень, яростно барабаня по крышам и окнам, и, судя по всему, заканчиваться он не собирался. Казалось, сама стихия решила не отпускать Гермиону. Впрочем, она и не собиралась уходить. Она действительно хотела остаться рядом с подругой, в этом месте, где воздух был пропитан особой энергией.       – Знаешь, – тихо сказала Ронда, прерывая тишину, – я бы сейчас отдала всё за глоток чего‑нибудь крепкого.       Грейнджер молча последовала за ней на кухню. Точнее на её жалкую пародию. Крошечное помещение, едва ли больше чулана: метр в длину, метр в ширину. Но магия творила чудеса: в нём уместились и старый холодильник, и потрескавшаяся плита, и раковина размером с детскую ванночку, и маленький столик, и даже пара навесных шкафчиков.       Ронда начала шнырять по шкафам, время от времени издавая при этом приглушённые вопли разочарования.       – А ты не боишься, что Элеонора об этом узнает? – поинтересовалась девушка, облокотившись на дверной косяк.       – Гермиона, я тебя умоляю, – отмахнулась та. – Если бы её интересовала дешёвая выпивка, то она бы уже давно где-нибудь спилась.       Наконец Ронда отыскала наполовину пустую бутылку с тёмным, коричневатым содержимым – похоже, это был старый бренди, забытый здесь Бог знает сколько лет назад. Девушка потянулась к верхней полке, пытаясь нащупать стакан, но её невысокий рост сыграл против неё. Пробормотав что‑то, она взмахнула палочкой, и стакан плавно опустился в ладонь.       – Тебе тоже достать?       Гермиона вздохнула – сопротивляться не имело смысла.       – Да, доставай, – согласилась она.       Лицо Ронды озарилось довольной улыбкой.       Они уселись за крошечный круглый столик, укрытый потрёпанной клеёнкой. Старая лампа под потолком едва теплилась, отбрасывая тусклый свет, который лишь слегка очерчивал их лица. Казалось, она служила скорее декорацией, чем источником освещения. Ронда говорила о том, как ненавидела эти стены – выцветшие, облезлые, пропитанные сыростью и запахом плесени. Но с каждым глотком янтарного напитка её голос становился всё мягче, а мысли – глубже.       – Даже не представляю, что было бы со мной сейчас, если бы не всё это, – вдруг задумчиво произнесла Гермиона, широким жестом руки обводя комнату.       Подруга сфокусировала на ней свой проницательный взгляд. Взмахом палочки она призвала пачку сигарет. Пальцы слегка подрагивали, пока она извлекала одну из упаковки.       – Я уверена, ты бы нашла себе что‑то получше, – ответила она, выпуская тонкую струйку дыма.       – Ты всё ещё считаешь, что мне здесь не место? – прямо спросила Грейнджер, не отводя взгляда.       Ронда замолчала, взгляд её скользнул в сторону.       – Просто не хочу, чтобы ты стала такой же… с каменным сердцем, как Элеон...       – У неё есть сердце. Просто она его прячет, – бросила Гермиона.       Ронда затянулась сигаретой, пропустив эту реплику мимо ушей.       – А ты сама? – нарушила паузу Грейнджер, ритмично постукивая пальцем по краю стакана. – Чем бы ты занималась, если бы не Арканум?       – А я… – она на секунду задумалась. – Наверное, всё так же бы работала в борделе...       Девушка избегала воспоминаний о прошлом – слишком больно было ворошить старые раны. Да и кто вообще в здравом уме захочет вспоминать то, о чём хочется забыть навсегда?       Как-то, в один из редких моментов откровенности, Ронда вдруг решилась на невиданный шаг. Без слов, без объяснений, она распахнула дверь в свой разум. И Грейнджер увидела всё. Всё то, что она так тщательно скрывала от всего мира. Увидела шестнадцатилетнюю девчонку, круглую сироту, брошенную на произвол судьбы. Светлый, доверчивый ребёнок, которому некому было протянуть руку помощи. Увидела, как ей пришлось бросить Хогвартс, не доучившись всего год, и столкнуться с жестокой необходимостью выживания. Увидела, как, едва перешагнув порог совершеннолетия, она впервые оказалась в публичном доме. А затем… лица, лица, лица… Бесчисленное множество незнакомых мужчин, касающихся её день за днём, год за годом. Пять лет. Пять долгих грёбаных лет.       Девушка молила вселенную о шансе. Но если бы она только знала, что ждало её впереди... Однажды богатый, но отвратительный человек предложил хозяйке борделя баснословную сумму за её выкуп. Женщина устроила целый спектакль, притворяясь, что Ронда ей как родная дочь. Но после недолгих торгов, конечно же, согласилась, заломив цену, от которой закружилась голова.       Ещё год Ронда прожила словно в рабстве, прикованная к этому мерзкому типу невидимыми цепями долга и безысходности. Она не знала, что хуже: когда тебя берут тысячи разных мужчин или когда это делает один и тот же из раза в раз. Липкий. Потный. Унижающий морально. Он пичкал её морфием, капал в глаза сок белладонны, желая сломить её волю, лишить рассудка и красоты.       Девушка думала, что нет ничего хуже, чем жить вот так. Она готова была бы даже вернуться в бордель, умолять Миссис Янг взять её обратно, лишь бы не видеть его. Эту противную рожу. Сальные волосы. Грязные руки.       Но однажды этот кошмар закончился. Мужчина умер. Точнее, Ронда убила его в приступе отчаяния, после того как он, обезумев от алкоголя, накинулся на неё с кулаками. Это была последняя капля. Какая-то иррациональная сила заставила её схватить кухонный нож и вонзить его в спину насильника, а затем, вслепую, в самое сердце.       Гермиона видела и то, как после этого Ронде было больно. Не физически. Душевно. Как она пыталась подавить в себе ненависть ко всему человечеству, как боролась с нахлынувшим безумием. Смотрела на него, пока кровь тонкой струйкой вытекала из его рта, образуя на рубашке зловещее багровое пятно. Страх, ужас, облегчение – буря эмоций, смешавшихся в единый смертельный коктейль.       Так почему же, избавившись от мучителя, она действительно вернулась в бордель? Наверное, из-за той самой женской солидарности. Только те женщины: сломленные, израненные, но живые, могли понять её боль, знали её изнанку, жили в абсолютно таких же условиях. Ронда просто стала зависимой от такой жизни, от этого перевёрнутого мира, где правила приличия не действовали, а выживал сильнейший. Публичный дом был частью её души, её темной стороной, такой же неотъемлемой, как и светлая. Замкнутый, порочный круг, вырваться из которого дано не каждому.       В один из дней в мир порока и отчаяния заглянула Элеонора Браун, движимая неутолимой жаждой увидеть изнанку публичного дома.       Ронда и сама не могла объяснить, что именно Элеонора разглядела в ней. Но почти сразу женщина сделала ей предложение, от которого невозможно было отказаться – стать информатором.       И это оказалось удивительно легко. Ронда была своей, знала все ходы и выходы, была и глазами, и ушами того проклятого заведения. Она, словно паук, плела сеть из слухов и сплетен, вытягивая крупицы ценной информации из развязных клиентов. А Элеонора платила ей за каждое выуженное слово. В конце концов, Браун, оценив её преданность и способности, предложила Ронде полноценную работу, скрепив их союз Непреложным Обетом.       Привязана. Снова опутана невидимыми нитями долга, благодарности и, возможно, чего-то большего, чего Ронда пока не осмеливалась признать даже самой себе.       

***

      Гермиона кое‑как устроилась на раскладушке в тесном кабинете. Неудобство ощущалось каждой клеточкой тела, места катастрофически не хватало. При любом движении старая раскладушка отзывалась душераздирающим скрипом, а продавленный матрас лишь усугублял ситуацию. Алкоголь, выпитый с Рондой, всё ещё отдавался противной пульсацией в висках.        Она прикрыла глаза, на мгновение проваливаясь в зыбкое состояние между сном и реальностью, но внезапно вздрогнула от какого-то неприятного предчувствия.       В этот момент кот прыгнул к ней в ноги и свернулся тёплым клубком.       – Спектр, ты напугал меня… – прошептала Гермиона, поглаживая мягкую шёрстку.       Кот, не реагируя, плотнее прижался к ней и начал мирно посапывать.       Девушка неподвижно лежала, глядя в потолок. Жажда становилась всё сильнее, и в конце концов она решилась встать. Медленно, едва дыша, она поднялась, стараясь не издать ни звука. Но Спектру, казалось, было абсолютно всё равно. Он был слишком стар и немного глуховат.       Гермиона на цыпочках пробиралась к кухне – хотелось утолить мучительную жажду и вернуться в постель, не потревожив Ронду. Но в этой квартире ничего невозможно было сделать тихо. Половицы стонали, двери поскрипывали, даже мебель, казалось, издавала какие‑то звуки. Всё здесь жило своей отдельной жизнью.       Подойдя ближе, Грейнджер уловила какие-то странные, приглушённые звуки. В квартире стояла кромешная тьма, и рассмотреть что-либо было невозможно. Она пожалела, что не взяла с собой палочку.       Она подкралась к двери и осторожно заглянула внутрь. В темноте что‑то шевелилось – неясный силуэт, чьи движения казались неестественными.       Тревога превратилась в страх. «Что там? Кто там?»       Фигура замерла на мгновение, а затем резко обернулась.       – Люмос, – слабый луч света, исходящий от палочки, был нацелен прямо на неё.