Глава 6. Ника

Ника оказалась странной. Она не задавала вопросов — ни где они, ни сколько их, ни что происходит. Она просто приняла как данность, что она в убежище, что здесь железные двери, стеллажи в проходе и тринадцать вооружённых монтировками подростков. Она молча прошла в угол, где на матах из курток спали остальные, и села, обхватив колени руками. Её лицо было бледным, глаза смотрели в одну точку, а руки слегка дрожали, хотя она пыталась их унять. Она дышала ровно, но слишком глубоко, как будто пыталась успокоиться и не могла. Все смотрели на неё. Кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, кто-то с откровенным недоверием. В воздухе повисла та самая тишина, которая бывает, когда в комнату входит незнакомец и никто не знает, что с ним делать. — Так, стоп, — сказала Катя, выходя вперёд и скрестив руки на груди. Она была выше Ники на пару сантиметров и сразу попыталась взять её на понт — скрестила руки на груди, наклонила голову, прищурилась. Этот приём работал на всех новеньких. Обычно они начинали оправдываться, объяснять, говорить что-то лишнее. Но Ника даже не взглянула на неё. Она сидела, уставившись в пол, и казалось, что её мир сузился до размеров её собственного тела. Она не обращала внимания ни на Катю, ни на остальных. Она просто дышала. И это было странно. — Ты кто такая? Откуда? Ника медленно подняла голову. Посмотрела на Катю. Спокойно. Без вызова, но и без страха. В её зелёных глазах с жёлтыми пятнами не было ничего, кроме усталости. Глубокой, всепоглощающей усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго бежали и наконец остановились. И это почему-то насторожило Катю больше, чем если бы она увидела в них злость или страх. — Уже сказала. Ника. — Это не ответ. — Другого не будет, — пожала плечами Ника и снова уткнулась в колени. Её голос был тихим, но твёрдым. Как будто она не собиралась тратить силы на пустые разговоры. Катя хотела схватить её за плечо, но Антон мягко перехватил её руку. Он подошёл сзади, бесшумно, как умел только он, и положил ладонь на запястье Кати. — Пусть отойдёт, — сказал он тихо. — Она вся дрожит. Видишь? Катя посмотрела на Нику. Та действительно дрожала — мелкой, непрекращающейся дрожью, которая шла откуда-то изнутри. Как будто ей было холодно. Хотя в убежище было не холоднее пятнадцати градусов. Это не походило на страх, и не походило на усталость. Это было что-то другое. — Ладно, — сказала Катя, отдёргивая руку. — Но я за ней прослежу. Если она что-то сделает — я первая её урою. — Кать, — сказал Антон, и в его голосе послышалась усталость. — Она просто девочка. Как мы. — Мы не просто девочки, — ответила Катя. — Мы те, кто выжил. А она... неизвестно кто. Мы не знаем, откуда она взялась, что она видела, что она делала. Она могла быть где угодно. — Она могла быть там же, где и мы, — сказал Паша, который стоял у стены и молчал до этого. Он скрестил руки на груди и смотрел на Катю с лёгким прищуром. — Она выглядит так, будто видела то же, что и мы. Может, даже хуже. — Откуда ты знаешь? — спросила Есения. — По глазам, — сказал Паша, и в его голосе послышалась странная уверенность. — Я знаю, как выглядят глаза людей, которые видели смерть. У неё такие же. Есения замолчала. Лена, которая сидела на мате рядом с Данилой, вдруг подняла голову и громко сказала: — А может, она просто устала? Вы видели, как она бежала? Я бы на её месте тоже ничего не говорила. Я бы просто лежала и дышала. А вы тут на неё накинулись, как будто она враг. — Мы не накинулись, — сказала Катя. — Мы просто хотим знать, кто она. — Она сказала, кто она, — ответила Лена. — Она Ника. И этого достаточно, пока она не сделала ничего плохого. Данила, который сидел рядом с Леной и крутил в руках рацию, кивнул, не отрываясь от неё. Он только что нашёл её в одном из магазинов и теперь пытался понять, как она работает. — Я с Леной, — сказал он, не поднимая головы. — Она выглядит как человек, который видел слишком много. И если она не хочет говорить — это её право. — Но мы должны знать, с кем мы, — возразила Есения. — Мы не можем доверять кому попало. — А мы ей и не доверяем, — сказал Максим, который стоял рядом с Марком. — Мы просто даём ей шанс. Как дали бы любому из нас. — И что, если она окажется опасной? — спросила Катя. — Тогда разберёмся, — сказал Марк. — Но пока она не сделала ничего плохого, она с нами. Катя открыла рот, чтобы возразить, но Антон сжал её руку и тихо сказал: — Хватит. Она замолчала. Ника сидела в углу, и её лицо всё ещё было бледным, а руки всё ещё дрожали. Она не смотрела на них, но, кажется, слышала всё. Её дыхание было ровным, но слишком глубоким. Марк подошёл к ней и сел рядом. Она подняла голову. — Ты ранена? — спросил он. — Нет, — ответила она. — Откуда ты пришла? — Издалека. — Ника. Она посмотрела ему в глаза. В её зелёных глазах с жёлтыми пятнами мелькнуло что-то — усталость, страх или предупреждение. Но она не отвела взгляда. — Пожалуйста, — сказала она тихо. — Не спрашивай пока. Я сама скажу, когда смогу. — Ладно, — кивнул Марк. — Но ты в безопасности. Запомни это. Ника снова улыбнулась — той же быстрой, немного грустной улыбкой. — Спасибо. Марк поднялся и отошёл к Максиму. — Что думаешь? — спросил тот, кивая на Нику. — Не знаю, — честно ответил Марк. — Но она не враг. Я чувствую. — Ты всегда чувствуешь, — улыбнулся Максим. — Я просто надеюсь, что не ошибаюсь. — Если ошибаешься, — сказал Максим, — мы справимся. Мы же команда. — Да, — сказал Марк. — Мы же команда. Они стояли у окна, глядя на зомби, и думали о том, что мир изменился, но они — нет. И это было главное. А Ника сидела в углу и, казалось, уже спала. Но её дыхание было слишком ровным, слишком спокойным для человека, который только что бежал от смерти. И в этом была какая-то загадка.

***

Марк не спал вторую ночь подряд. Он стоял на дежурстве у окна — того самого, в магазине спорттоваров, откуда открывался вид на центральную галерею второго этажа. Внизу, в тусклом свете аварийного освещения, зомби бродили между витринами, их тени тянулись по полу, словно призраки, которые не могли найти покой. Из их ртов поднимался пар — белые облачка, которые поднимались к потолку и таяли, смешиваясь с пылью и лунным светом. Максим должен был сменить его через час, но Марк знал, что он вырубился после вчерашнего. У него начали сдавать нервы — он всё время вздрагивал от каждого звука, не мог уснуть, постоянно что-то искал взглядом, будто ждал, что из-за угла выскочит зомби. Марк разрешил ему поспать подольше. Лучше недоспать самому, чем иметь в отряде сломленного бойца. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на бесконечное движение внизу. Девятнадцать, двадцать, двадцать три. Снова. И снова. Считать зомби стало его ритуалом, его способом не сойти с ума от тишины и темноты. Тишины, которая давила на уши, и темноты, в которой прятались все страхи. Он услышал шаги за спиной. Лёгкие, почти неслышные. Кто-то двигался бесшумно, как тень, и Марк сразу понял, кто это. Только один человек в их убежище умел ходить так тихо. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросил он, не оборачиваясь. — Иногда, — ответила Ника, подходя к окну и садясь на корточки рядом. Она смотрела на первый этаж, где в тусклом свете аварийного освещения бродили зомби. Их дыхание поднималось к потолку белыми облачками, которые таяли в темноте. Она смотрела на них без страха, без ужаса, почти с любопытством. — Почему ты не смотришь на них с ужасом? — спросил Марк. — Все смотрят. А ты… как будто смотришь на домашних питомцев. Ника чуть заметно улыбнулась краешком губ. — Может быть, потому что я знаю, что они чувствуют. — Голод? — Холод, — поправила она. — Постоянный, бесконечный холод. Представь, что ты стоишь на морозе без куртки. Дрожишь. Зубы стучат. А потом дрожь проходит — тело перестаёт реагировать, потому что поняло, что бесполезно. И остаётся только пустота. И желание согреться. Любой ценой. Она замолчала. Марк смотрел на неё. На её лицо, которое на секунду стало пустым — как у тех внизу. На её глаза — зелёные, живые, но с какой-то странной глубиной. Он заметил, что её руки всё ещё слегка дрожали, но это была не та дрожь, что от страха. Она была другой, почти привычной. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. Ника долго молчала. Её взгляд блуждал по тёмному первому этажу, и казалось, что она видит там что-то, чего не видят другие. Что-то, что она не хотела показывать. — Ты заметил, что из моего рта не идёт пар? — сказала она. Марк кивнул. — Это потому, что я не тёплая, — сказала она. — Я не холодная, как они. Я… другая. Моя температура всегда около тридцати двух градусов. Тридцать два градуса. Марк знал, что это такое. Это почти смертельная гипотермия. При тридцати двух градусах человек теряет сознание. При тридцати — умирает. И он не понимал, как она может сидеть здесь, говорить с ним, улыбаться — и быть живой. — Как это возможно? — спросил он. — Моё тело научилось существовать с этим, — сказала Ника. — Вирус изменил меня. Не так, как их. По-другому. — Ты… заражена? Ника посмотрела ему в глаза. В них не было страха, только та же усталость, которую Марк видел в ней с первой минуты. Но теперь он замечал в них что-то ещё — тени, которые прятались глубоко внутри, тени, которые она не хотела показывать. — Скоро узнаешь, — сказала она и поднялась. — Но не сегодня. Извини. Она ушла так же тихо, как пришла. Марк остался у окна, глядя на зомби, и думал. Он думал о тридцати двух градусах. О том, что Ника ходит, говорит, улыбается — с температурой, при которой нормальный человек уже лежал бы в коме. О том, что она знает, что чувствуют зомби. О том, как её рука сначала была ледяной, а потом стала тёплой. Как будто она умела переключаться. Он не знал, что это значит. Но он знал одно: Ника — не просто случайная девочка, которую они спасли. Она — нечто большее. И он должен был узнать, что именно.