Глава 8. Правда

Ника открыла глаза только утром. Первое, что она увидела, — свои руки, примотанные к подлокотникам стула скотчем. Второе — тринадцать пар глаз, которые смотрели на неё в упор. Кто-то сидел на матах, кто-то стоял у стен, но все смотрели на неё. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Отпустите, — сказала она хрипло. Её голос сел — то ли от потери крови, то ли от переключения, то ли от того, что она кричала во сне. Она даже не помнила, кричала ли она. — Сначала ответь, — ответила Есения. Она сидела напротив, положив ногу на ногу, и крутила в руках нож — не угрожающе, скорее демонстративно. — Что ты такое? — Человек, — сказала Ника. Голос её был тихим, но твёрдым. — У людей не бывает чёрных глаз, — сказала Есения, и в её голосе послышался лёд. Ника помолчала. Посмотрела на Марка, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. В её взгляде не было страха — только усталость и какая-то обречённая решимость. Как у человека, который давно знал, что этот день настанет, и просто ждал, когда он наступит. — Помнишь, ты обещал не спрашивать, пока я сама не скажу? — спросила она. Марк кивнул. — Я говорю сейчас. Но не при всех. Пожалуйста. — Нет, — отрезала Есения. — Выйдите, — сказал Марк. Его голос был твёрдым, как сталь. — Что? — Я сказал — выйдите. Я останусь. И Максим останется. Остальные — за дверь. — Марк, она опасна, — начала Катя. — Если бы она хотела нам навредить, она могла бы сделать это сто раз, — сказал Марк, и в его голосе послышалась усталость. — Особенно с такими способностями. Она нас спасла. Запомните это. Если бы не Ника, мы были бы мертвы. Никто не двинулся. — Я сказал — вышли! — Марк повысил голос — впервые за всё время, так, что стены, кажется, задрожали. — Я отвечаю за эту группу. Я принимаю решения. Выйдите. Первым к двери направился Антон. Он не сказал ни слова — просто подошёл к выходу и остановился, пропуская остальных. За ним — Вова и Ярик. Ярик бросил на Нику быстрый взгляд, но ничего не сказал. Катя выходила нехотя, всем видом показывая, что не согласна, что она ещё вернётся к этому разговору. Есения поднялась последней. Она посмотрела на Марка холодным взглядом и сказала: — Если что — кричи. И вышла, хлопнув дверью. В комнате остались Марк, Максим и привязанная Ника. — Говори, — сказал Марк, садясь напротив. Ника глубоко вздохнула. Посмотрела в потолок. Посмотрела на свои примотанные руки. Посмотрела на Марка. — Меня зовут Романова Ника, — сказала она, и голос её дрогнул. — Мой отец — учёный. Он работал с этим вирусом. Он его создал. Максим присвистнул. — Твой отец создал вирус? — переспросил Марк. — Вирус, который убил всех? — Не специально, — сказала Ника. — Или специально — не знаю. Он хотел создать биологическое оружие. Бессмертных солдат, которые не чувствуют боли, не боятся смерти, выполняют любые приказы. Солдаты, которым не нужна еда, вода, сон. Просто машины для убийства. Она замолчала. Её руки дрожали. — Но что-то пошло не так, — продолжала она. — Вирус мутировал. Вместо того чтобы делать людей сильнее, он убивает их тепло. Замораживает изнутри. Температура падает, сердце бьётся медленнее, мозг отключается. А потом… ну, вы видели. Чёрные глаза, пар изо рта, голод. — И он ставил опыты на тебе? — спросил Максим тихо. Его голос был почти беззвучным. Ника криво усмехнулась. — А ты догадливый. Да. Сначала просто анализы, сбор крови, биопсия. Потом уколы. Модифицированные штаммы. Отец искал носителя, который сможет сосуществовать с вирусом, не теряя рассудка. — И нашёл, — сказал Марк. Это был не вопрос. — Я единственная выжила, — сказала Ника. — Из семидесяти трёх. Тишина повисла в комнате. Марк не мог произнести ни слова. Максим закрыл лицо руками. Семьдесят два человека. Детей. Подростков. Умерли. Превратились. Или просто перестали существовать. — Мой организм не отторг вирус, — продолжала Ника. — Он с ним сросся. Я могу переключаться — становиться как они. Чёрные глаза, холод, сила. Но я сохраняю сознание. Я всё помню. И я могу вернуться обратно. По своему желанию. Это не приходит само — я решаю. — А вакцина? — спросил Марк. — Она есть? — Да, — сказала Ника. — Отец сделал её. Изначально — чтобы лечить своих солдат, если что-то пойдёт не так. Но она работает только на уже заражённых. Если вколоть её здоровому человеку, он умрёт через три часа. Температура упадёт до нуля, сердце остановится. — А если вколоть заражённому? — спросил Максим. — Он выживает, — сказала Ника. — Но частично сохраняет свойства вируса. Он может переключаться, как я. И главное — после укола начинается реакция. Человек начинает чувствовать холод. Это первый признак того, что вакцина работает. — То есть если человек после укола замерзает — он выздоравливает? — уточнил Марк. — Да, — сказала Ника. — Если не замерзает — значит, вакцина не сработала, и он умрёт. — И где сейчас вакцина? — спросил Максим. Ника кивнула на свою кофту. — В подкладке. Ампула. Одна. Там, откуда я сбежала, их больше. В лаборатории. — Лаборатория далеко? — спросил Марк. — На другом конце города, — сказала Ника. — Но туда нужно идти через весь город. А там — зомби. Марк задумался. Его лицо было напряжённым. — Почему ты сбежала? — спросил он. Ника посмотрела ему в глаза. В её взгляде была такая боль, что Марк почти физически ощутил её — как холод, который шёл от неё после переключения. — Потому что мой отец хотел сделать из меня совершенное оружие, — сказала она. — Он хотел научить меня убивать в режиме. Но я не могу, — сказала она. — Не хочу. Я не убиваю. Даже в режиме. Я только пугаю. Контролирую. Командую. Но не убиваю. Это… блок в голове. Или душа. Не знаю. Она замолчала. Её глаза блестели — но она сдерживалась, не плакала. — Марк, я монстр? — спросила она тихо. Марк подошёл к ней и начал отматывать скотч. Аккуратно, чтобы не повредить кожу, не отодрать пластырем волоски. Он делал это медленно, но уверенно. — Ты девочка, которую попытались сломать, — сказал он. — Но ты ещё не сломана. Я вижу. Когда скотч упал на пол, Ника опустила голову. А потом уткнулась ему в плечо. Марк не отстранился. Он обнял её и почувствовал, как она вздрагивает. Плачет. Молча, без звука. — Ты не одна, — сказал он. — Теперь ты не одна. Она подняла голову и посмотрела на него. Её глаза были красными, но в них появился свет. Тот самый свет, который, казалось, исчез навсегда. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не бросил. — Не за что, — сказал Марк. Когда они вышли к остальным, Марк рассказал почти всё. Почти — потому что решил пока не говорить о способности Ники переключаться по желанию. Пусть это останется между ними. Он сказал, что Ника — дочь учёного, который работал над вирусом, что на ней ставили опыты, что у неё есть вакцина, что она может контролировать зомби, но не может убивать. — Контролировать зомби? — переспросил Вова, нахмурившись. — Да, — сказал Марк. — Как в коридоре. Она приказала им уйти, и они ушли. Не знаю, как это работает. Но это так. — Значит, она может защитить нас от них? — спросила Камилла. Её голос был тихим, но в нём слышалась надежда. — Да. — Значит, она нам нужна, — сказала Камилла просто. В этих словах не было сомнений. Реакция была разной. Максим, который уже всё знал, просто кивнул и сказал: «Её отец — мудак, а она — жертва». Антон добавил: «Будем защищать». Камилла промолчала, но подошла к Нике и дала ей чистую футболку и полотенце вытереть кровь. Лена подошла к Нике и тихо сказала: «Если тебе что-то нужно — просто скажи. Я помогу». Данила, который сидел в углу и крутил в руках рацию, поднял голову и коротко кивнул. Паша стоял у стены, сложив руки на груди, и его взгляд был спокойным. А Катя стояла в углу, скрестив руки на груди, и её лицо было белым. Но не от страха — от гнева. Она смотрела на Нику так, будто видела перед собой врага. — Из-за твоего отца, — сказала она ледяным голосом. — Из-за него моя мама мертва. Мои родители. Мои друзья. Моя школа. Весь мир. — Катя, — начала Камилла, пытаясь успокоить сестру. — Нет, сестра! — Катя шагнула вперёд. — Ты понимаешь? Если бы этот урод не создал свой вирус, мы были бы дома. Мы были бы живы. А теперь… — она обвела рукой убежище. — Мы спим на полу в каком-то ТЦ и едим доширак, потому что боимся выйти на улицу. — Я не просила, — тихо сказала Ника. — ЗАТКНИСЬ! — закричала Катя, и в её крике было столько боли, что у всех заледенела кровь. Она бросилась на Нику, но Антон шагнул вперёд и перехватил её за плечи. — Катя, остановись! — крикнул он. — Ты не права. — Пусти! — Катя пыталась вырваться, но Антон держал её крепко. — Нет. Я не пущу. Ты не должна делать это. Она не виновата. — Ты не понимаешь! — Катя зарыдала, уткнувшись ему в плечо. — Ты не понимаешь, что я чувствую! — Понимаю, — сказал Антон, и в его голосе послышалась боль. — Я тоже потерял родителей. Мы все потеряли кого-то. Но она — не враг. Катя затихла. Она стояла, уткнувшись лицом в плечо Антона, и её плечи вздрагивали от слёз. Ника смотрела на неё с болью, но не двигалась. — Прости, — сказала Ника тихо. — Мне правда жаль. Катя подняла голову и посмотрела на неё. В её глазах были слёзы, но в них уже не было гнева. Только усталость и боль. — Я не хотела, — прошептала Катя. — Я не хотела тебя бить. — Я знаю, — сказала Ника. Марк стоял в дверях и смотрел на эту сцену. А потом заметил, что у Ники из носа снова идёт кровь — тонкая струйка по верхней губе, смешиваясь со слезами Кати. — Алёна! — крикнул он. — Помощь нужна! Алёна уже бежала к ним, держа в руках бинты. — Сядь, — сказала она Нике, — и не двигайся.

***

Ночью, когда Нику перевязали и уложили спать, Марк снова стоял на дежурстве. Он думал о Кате. О её гневе, который оказался на самом деле горем. О её сломанном голосе. О том, как она обнимала Нику — ту, кого только что хотела ударить. О том, как Ника, даже с разбитой губой и кровью из носа, не подняла на неё руку. Потому что понимала. Потому что знала, что такое боль. — Ты ещё не спишь? Он обернулся. Есения стояла в дверях, запахнувшись в чей-то плед, который нашла в магазине. Её глаза блестели в темноте, как у кошки. — Дежурю, — сказал Марк. — Я вижу. — Она подошла и села рядом, обхватив колени руками. — Можно с тобой? — Можно. Они молчали. Смотрели на зомби, которые бродили внизу, в полумраке первого этажа. Считали их — двадцать три, двадцать пять, двадцать семь. С каждым днём их становилось больше. С каждым днём мир становился холоднее. — Ты правильно сделал, что не сказал им про переключение, — вдруг сказала Есения. Марк повернулся к ней. В её голосе не было осуждения — только констатация факта. — Ты знаешь? — Я не глупая, Марк. — Есения посмотрела на него своими ледяными серыми глазами. — Я видела, как она вошла в тот коридор. Её глаза были чёрными, но она двигалась не как зомби. Она двигалась как человек, который знает, что делает. Она контролировала это. Марк молчал. Он не знал, что сказать. — Я не скажу остальным, — сказала Есения. — Но ты должен понимать, что это — бомба замедленного действия. Если кто-то узнает, что она может становиться одной из них по желанию… — Она не станет, — сказал Марк. — Она не хочет. Она сказала, что не может убивать даже в режиме. Это не про неё. — Хочет или нет — не важно. Важно, что она может. И если кто-то из нас испугается или разозлится — она может стать мишенью. Даже если она не сделала ничего плохого. Есения помолчала. Потом сказала: — Знаешь, я вспомнила кое-что. Алиса — та девочка, с которой всё началось. Её родители работали в какой-то лаборатории. Я слышала, как учителя обсуждали. — Что значит — с которой всё началось? — Ну, она была первой, — пожала плечами Есения. — Кто-то из родителей принёс заразу домой, она подхватила, пришла в школу и всех заразила. Я не знаю, правда ли это. — Кто её родители? — Не знаю. Какие-то учёные. Или охранники. Я не помню. Но если это правда… то вирус пришёл в школу через неё. Через её родителей. Через ту лабораторию. Они замолчали. Внизу, на первом этаже, зомби продолжали бродить. Пар из их ртов поднимался к потолку, смешивался с пылью и лунным светом, становился похожим на туман. И в этом тумане скрывались ответы, которые они не могли найти. — Что мы будем делать, когда еда кончится совсем? — спросила Есения. — Пойдём в лабораторию, — сказал Марк. — За вакцинами. И за ответами. — Думаешь, они там есть? — Должны быть, — сказал Марк. — Иначе зачем мы здесь? Есения кивнула, поднялась и ушла спать. Марк остался у окна. Он смотрел на зомби, на их белые облачка пара, и думал о том, как холодно им должно быть. Вечно. И о том, что Ника, наверное, единственная, кто понимает это по-настоящему. Потому что она тоже чувствует этот холод. Она живёт с ним. И она не сдаётся. Он сжал кулаки и пообещал себе: что бы ни случилось, он не даст ей сдаться. И он защитит её. Даже если для этого придётся идти через весь город.