4. Книга и первая настоящая ложь

В архиве было душно, несмотря на «питерское лето». Лиза сидела напротив Алексея. Он всё ещё держал книгу в руках и не выпускал, словно боялся, что та сама собой откроется. После всех событий девушка смотрела на потрёпанный переплёт иначе. Не как на старую архивную находку, а как на вещь, которую лучше никогда не открывать. Алексей нервничал. Со стороны, возможно, никто бы этого не заметил, но Лиза уже успела понять дьякона за несколько дней знакомства. Он чаще обычного поправлял рукава подрясника, постукивал пальцами по столу и постоянно переводил взгляд с раскрытой книги на дверь кабинета, словно в любой момент мог войти кто-то посторонний. Когда Алексей осторожно перелистнул очередную страницу, Лиза услышала, как бумага скрипнула под его пальцами. — Она ведь странная? — тихо спросила девушка. — Я вчера бегло посмотрела, но теперь она кажется ещё более жуткой. Парень ответил не сразу. Его взгляд застыл на развороте, где старые чернила почти полностью выцвели, оставив лишь призрачные тени букв. — Эта книга не должна была попасть в архивную выдачу, — наконец произнёс он. Голос звучал ровно, но слишком тихо, так говорят, когда боятся, что услышат даже стены. — Её вообще официально не существует. Лиза нахмурилась. — В смысле, не существует? — В прямом. Её нельзя выдавать прихожанам, церковнослужителям… никому. Он произнёс это спокойно, будто объяснял прописную истину, но его пальцы сильнее сжали корешок, и Лиза заметила, как побелели суставы. — Тогда почему она здесь? Алексей тяжело выдохнул, закрыл книгу ладонью и поднял на неё взгляд. В серых глазах отражался тусклый свет лампы. — Потому что выбросить не решились, а сжечь побоялись. От этого ответа по коже пробежал холодок. — Виктор Иванович запретил её трогать несколько лет назад, — продолжил Алексей, понизив голос почти до шёпота. — После одного случая. — Какого ещё случая? Он промолчал. И это молчание оказалось страшнее любых слов. Лиза осторожно взяла книгу, Алексей не сопротивлялся, но следил за каждым её движением. Она открыла первую страницу. Содержание оказалось не дневником и не церковной хроникой, как она подумала сначала. Скорее беспорядочным сборником записей, сделанных в разные годы, разными почерками, разными чернилами. Некоторые тексты пестрели дореволюционной орфографией с твёрдыми знаками на концах слов. Другие страницы выглядели так, будто их добавляли намного позже. На одной странице говорилось о мужчине, найденном зимой у Обводного канала. Тело было без единой капли крови, а на шее зияли две глубокие раны. Экспертиза якобы показала, что кровь вытекла полностью, но вокруг трупа ни пятнышка. На другой говорилось о нескольких исчезновениях в конце девяностых. Все жертвы молодые, с одного района. Их всех видели в компании высокого брюнета «с неестественно красными глазами». Дальше шли рассказы священников, записанные разными подчерками — от каллиграфического до почти нечитаемого. «Ночные люди», как их называли, избегали крестов. Не отражались в зеркалах — или отражались размыто, будто сквозь матовое стекло. Не старели годами. Некоторые записи выглядели откровенно безумными: «Существо стояло за дверью около часа, но не вошло, пока хозяйка не позволила». «После причастия началась рвота кровью». Лиза нервно усмехнулась, и этот звук гулко ударился о стены архива. — Вампиры, серьёзно? Она сказала это нарочно громко, хотела разрушить липкую тревогу, которая с каждой перевёрнутой страницей обволакивала её всё плотнее. Но Алексей даже не попытался улыбнуться. Он просто смотрел на неё долго и внимательно. Впервые за всё время знакомства Лизе стало по-настоящему не по себе. Потому что он не выглядел человеком, поддерживающим глупую шутку. Он выглядел человеком, который слишком многое допускал, или даже знал. Лиза медленно опустила взгляд обратно на книгу, и только теперь заметила самое неприятное. Некоторые пометки на полях были совершенно новыми, сделанные уверенным почерком, обычной шариковой ручкой. «Повторяется та же схема». «Васильевский остров. Тот же почерк ран — два прокола, разная глубина». «Новообращённые теряют контроль быстрее, чем десять лет назад. Почему?» Кто-то изучал тему вампиров и продолжал вести записи. И этот кто-то, судя по уверенным зачёркиваниям и стрелкам, работал системно, без паники, с холодной методичностью человека, который знал, на что смотрит. На одной из страниц был приклеен небольшой снимок с потёртыми краями. На фотографии виднелся металлический браслет с выгравированным символом — переплетённые линии, напоминающие руну или стилизованный крест. Это был тот самый браслет, который она видела на напавшем на неё брюнете. — Я знаю этот браслет, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. Алексей резко поднял голову. В его глазах мелькнуло не удивление, а скорее подтверждение своих подозрений. Лиза снова заговорила про нападение. На этот раз рассказала дьякону подробнее про браслет и странные глаза нападавших. Чем дольше слушал парень, тем мрачнее становилось его лицо. — Лиза, — тихо произнёс Алексей после долгой паузы. — Ты ведь понимаешь, что это были не обычные люди? Она хотела снова отшутиться, сказать что-нибудь язвительное «ой, да ну, конечно, монстры из-под кровати», но последние события не давали этого сделать. — Я не знаю, во что верить, — честно сказала Лиза. Алексей кивнул, будто только этого и ждал. — Тогда хотя бы будь осторожна. Он разрешил ей сфотографировать несколько свежих исписанных страниц, но только после долгих колебаний, пока Лиза почти физически чувствовала, как он борется сам с собой. Уже у двери парень остановил её и схватил за локоть чуть резче, чем наверное хотел. — Если с тобой начнёт происходить что-то странное, — он запнулся, подбирая слова, — не пытайся разбираться одна, позвони мне сразу. В любое время. Лиза только кивнула, но в душе не была уверена ни в чём. Домой она возвращалась уже затемно. Петербург утонул в сыром холоде, который пробирался под толстовку даже сквозь плотную ткань. Всю дорогу в её голове крутились обрывки записей из книги. «Новообращённые теряют контроль». «Тот же почерк ран». И лицо Алексея, когда он не засмеялся над шуткой про вампиров. Он не сказал, что это бред и не спросил, не перегрелась ли она на солнце. Он просто посмотрел на неё и поверил. Когда Лиза открыла дверь квартиры, первым, что она заметила была музыка. Громкая, с агрессивными гитарами, совершенно не её стиль. А затем она замерла на пороге, пытаясь переварить увиденное: холодильник был распахнут настежь, на компьютерном столе красовались пустая упаковка от хлеба и её последняя банка энергетика — уже пустая. Макс вальяжно сидел в её кресле, развалившись так, будто всё здесь принадлежало ему. На нём была её старая растянутая футболка с принтом какого-то давно забытого фестиваля, которую Лиза носила только дома и никому не давала. И выглядел он хорошо, слишком живо. Ни следа от вчерашней раны, ни смертельной бледности, ни дрожи в руках. Кожа на скулах порозовела, а глаза были обычного цвета, карие, без намёка на красный. Парень нагло смотрел на неё из-под растрёпанной чёлки. — У тебя ужасный музыкальный вкус, я добавил тебе пару своих треков, — сказал он. Лиза несколько секунд молча смотрела на него, а затем медленно закрыла дверь. Внутри начинало закипать раздражение. Жгучее, тёплое, оно поднималось откуда-то из груди. Ещё ночью этот идиот буквально истекал кровью у неё на руках, а сейчас сидел живее всех живых, жрал её последние крошки, ходил в домашней футболке и даже не удосужился закрыть холодильник. — Ты бы ещё ноги на стол положил, — процедила она. Макс послушно закинул ноги на край стола. — Спасибо за предложение. Лиза с силой захлопнула холодильник, магниты жалобно звякнули и посыпались на пол. Она начала собирать крошки со стола резкими, раздражёнными движениями, не глядя на него. Макс молча наблюдал, и это молчание бесило ещё больше. Потом он вдруг усмехнулся и Лизе захотелось запустить в него пустой банкой. — Ты всегда такая гостеприимная? — А ты всегда такой наглый? — Почти. Они начали цепляться друг к другу почти сразу Из-за еды, музыки, из-за того, что он хозяйничал в квартире так, будто прожил здесь не день, а несколько лет. Лиза огрызалась автоматически, уставшая после тяжёлого дня и постоянного напряжения. Макс, наоборот, будто специально её провоцировал. Но именно эта тупая бытовая перепалка впервые за день дала девушке ощущение нормальности. Позже Лиза смирилась с наглостью незваного соседа и сходила в магазин. Набрала продуктов — минимум, потому что стипендия давно кончилась, а подработка фрилансом давала ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Вернулась, скинула тяжёлые пакеты на кухонный стол и начала готовить ужин на двоих. В квартире было тепло. Из комнаты всё ещё доносилась музыка, теперь уже потише, и редкие комментарии Макса про её «дегенератские плейлисты». Она раздражённо резала овощи, почти не глядя под нож. Морковь, лук, картошка — привычные движения, сотни раз повторённые. Лезвие соскользнуло. Боль была резкой, но короткой. На подушечке указательного пальца мгновенно выступила кровь. Девушка зажала порез губами, машинально, как делала сотню раз. В ту же секунду музыка в комнате оборвалась и наступила тишина. Шаги она услышала ещё до того, как Макс появился в дверях кухни. Он двигался слишком быстро и выглядел иначе. Лиза застыла. Его глаза снова были красными. Лицо заострилось, скулы проступили резче, под глазами легли глубокие тени. Клыков она не видела, но чувствовала, что они есть. Несколько секунд он просто стоял в дверях, вцепившись пальцами в косяк так, что побелели суставы. Лиза вообще не понимала, контролирует он себя или уже нет. Он медленно подошёл к ней. Лиза почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Макс остановился вплотную. От него пахло потом, энергетиком и всё той же едва уловимой сладостью — незнакомой, чужой. Его взгляд буквально прожигал кожу на её пальце. Когда он взял её за запястье, пальцы оказались неожиданно горячими и слишком сильными. Он не сжимал, просто держал, но Лиза чувствовала, если захочет, раздавит кости. Макс медленно наклонился ближе. Она чувствовала его дыхание, горячее, прерывистое, на своей коже. Губы почти касались пальцев. — Ты даже не представляешь, насколько сладко пахнешь, — голос парня прозвучал тихо и хрипло. У Лизы внутри всё перевернулось, не от страха, а от чего-то другого, более глубокого и пугающего. Она не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Видела, как его ноздри раздуваются, как на лбу выступает испарина, как подрагивают пальцы на её запястье. А потом Макс резко зажмурился, грубо отпустил её руку и вылетел из кухни. Через несколько секунд из ванной донёсся глухой удар и звон разбитого стекла. Ещё через пару мгновений хлопнула входная дверь. Он ушёл. Квартира сразу показалась её чужой. Тишина давила на уши. На столе остались недорезанные овощи, а с пальца капала кровь. Только сейчас Лиза поняла, насколько сильно всё это вымотало её за последние сутки. Она медленно опустилась на стул и перед глазами неожиданно всплыло лицо матери. — Мамочка, мне очень страшно и одиноко без тебя, — сказала девушка, вытирая проступившие слёзы. Она давно привыкла делать вид, что справляется. Учёба, работа, постоянный шум на фоне — лишь бы не оставаться наедине с собой. Но сейчас это одиночество вдруг навалилось особенно сильно. Грудь сдавило, а в горле встал ком. Она сама не заметила, как положила голову на сложенные руки и закрыла глаза. Плечи вздрагивали, но слёз уже не было. Лиза уснула за кухонным столом. Ей приснился какой-то бессвязный мусор: тёмные тоннели, она бежит, а кто-то дышит в спину — горячо и неотступно. Она останавливается и резко оборачивается, но позади никого. Только серебряный браслет на полу. Лиза проснулась уже глубокой ночью от громкого стука в прихожей. Сначала она решила, что ей показалось, но стук повторился. Девушка выпрямилась и осторожно вышла из кухни. Макс стоял у входной двери весь в крови. В пальцах он сжимал знакомый металлический браслет. Девушка подняла на него взгляд, в глазах читалось что-то, чего она не ожидала увидеть — вина. Парень молча протянул браслет вперёд. — Кажется, у тебя теперь тоже появились проблемы, — его голос осел где-то на середине. Именно сейчас, в два часа ночи, в прихожей квартиры, девушка поняла, что нормальная жизнь закончилась и больше никогда к ней не вернётся.