Часть 23 Песнь Офелии

Две недели прошли тихо. Слишком тихо. Хогвартс постепенно принимал новую преподавательницу в сырой холод своих каменных коридоров, обволакивая запахом старых книг, свечного воска и еле уловимым эхом голосов учеников, доносившимся из-за закрытых дверей. Она привыкала к расписанию, к внезапным поворотам лестниц, к ночному вою ветра за высокими окнами башен... Постепенно укореняясь в незнакомом ей мире, Владанна все же не могла избавиться от легкого чувства нереальности происходящего, будто находилась в чьей-то чужой, загадочной жизни. «Профессор Кириак». Каждый раз это обращение отзывалось в её душе лёгким, едва заметным толчком. Как она могла привыкнуть к этому? Как могла принять звание профессора? Ведь только недавно она оставила позади совершенно другую реальность. Ту реальность, где уроки проходили не в уютных классах, а в сырых подвалах, именуемых убежищами. Там фон становили не аккуратно выведенные строки пергаментов, а новости о постоянных взрывах в соседних районах. Там сирены звучали громче, чем детские голоса, а редкие мгновения тишины были наполнены тревожным прислушиванием к каждому шороху и знаку приближающейся беды. Теперь же вечерами Владанна могла сидеть в одиночестве в своём кабинете за проверкой ученических работ и осознавать одну потрясающую вещь — вокруг разливалась полная тишина. Настоящая и ясная, пронизанная покоем. Но именно эта тишина начала терзать её сильнее всего. Нечто внутри неё подсказывало, что подобное спокойствие редко бывает безобидным. Это было затишье перед бурей. Чувство скрытой тревоги поселилось в её подсознании с первых дней сентября. Едва различимое, вязкое ощущение, как неясное предзнаменование. Она не могла объяснить его природу, пока однажды всё не изменилось. Это случилось утром пятого дня занятий. Большой зал был наполнен оживлённой разноцветной толпой студентов, когда огромная белоснежная полярная сова величаво ворвалась через открытую дверь. Она выглядела словно оживший снежный вихрь на фоне теплого золотого света осеннего солнца. Медленно пролетев над столами Гриффиндора и Пуффендуя (заставляя учеников поднимать головы и перешёптываться) птица опустилась прямо перед Владанной. Она почувствовала на себе несколько любопытных взглядов, но никто особенно не удивился — преподавателям часто приходили письма. Только Снейп едва заметно поднял бровь поверх чашки с чаем. Владанна мягко улыбнулась ему и пренебрежительно махнула рукой, будто говоря: ничего важного, хотя уже тогда внутри кольнула тревога. Она развернула пергамент. Внутри не оказалось ни строчки. Только белая хризантема. Лепестки сухого цветка были припорошены золотистой пыльцой, и та медленно осыпалась на скатерть, мерцая, словно живая. Без подписи. Без печати. Без единого намёка на отправителя. Владанна замерла. На секунду ей вдруг стало трудно дышать. Что-то в этой хризантеме было неправильным. Слишком чуждым. Слишком личным. Она аккуратно сложила цветок в пергамент и убрала его в рукав мантии, сохраняя спокойное выражение лица, хотя пальцы похолодели. Снейп тогда посмотрел на неё чуть дольше обычного. Но ничего не сказал. Через три дня пришло новое послание. На этот раз посыльным оказалась изящная сипуха с чёрной атласной лентой на шее. В клюве она держала небольшой свёрток, внутри которого лежала тоненькая книга в тёмном кожаном переплёте — чуть больше ладони. «Песни Офелии». Название было вытеснено серебром. Владанна нахмурилась. Что-то болезненно шевельнулось в груди. «Песни Офелии»… Она медленно провела пальцами по прохладной коже переплёта, разглядывая серебристые буквы. Название казалось смутно знакомым, будто она когда-то давно видела его краем глаза на чужой полке или слышала вполуха. Офелия. Шекспир. Конечно. Печальные баллады, которые безумная девушка пела перед смертью в «Гамлете». Полудетские стихи о любви, предательстве, невинности и мужчинах, после которых девушки уже никогда не остаются прежними. Владанна нахмурилась сильнее, пытаясь выловить из памяти обрывки.

Tomorrow is Saint Valentine’s day…

Строки всплыли сами собой. И вместе с ними пришло тяжёлое, давящее ощущение под рёбрами. Почему именно это? Почему не сборник любовной лирики, не букет с запиской, не банальный комплимент? Почему — Офелия? Она открыла книгу. Страницы оказались девственно пустыми. Все до единой. Словно томик терпеливо ждал, пока в него наконец-то впишут новую историю. Лишь на одной-единственной странице посередине чёрнели строки, выведенные аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

Tomorrow is Saint Valentine’s day,

All in the morning betime,

And I a maid at your window,

To be your Valentine.

Then up he rose, and donn’d his clothes,

And dupp’d the chamber-door:

Let in the maid, that out a maid

Never departed more...

Классика английской драмы. Владанна прекрасно знала этот отрывок и могла разобрать образ Офелии как литературный персонаж. И всё же внутри осталось неприятное, тянущее ощущение, будто строки выбрали не случайно. Именно это и не давало покоя. Она поймала себя на том, что снова и снова перечитывает их, хотя уже знала почти наизусть. Каждый раз по коже пробегал лёгкий холодок, а в груди сжималось что-то тревожное и сладкое одновременно. Молодая женщина медленно закрыла книгу и откинулась на спинку кресла. Мысли вновь вернулись к неизвестному отправителю. Это не было случайностью. И уж точно не обычным жестом внимания. Слишком продумано. Слишком… интимно для человека, который якобы её не знает. И всё же тревога была не единственным чувством. Под ней пряталось что-то ещё — тёплое, непривычное и почти забытое. В какой-то момент Владанна поняла, что эти странные знаки внимания волнуют её гораздо сильнее, чем следовало бы. Не потому, что кто-то таинственный и загадочный присылал ей засушеный цветок и книгу со старинными стихами. А потому, что впервые за очень долгое время кто-то смотрел не на профессора Кириак — с её обязанностями, усталым взглядом, тёмным прошлым и вечной настороженностью, — а просто на неё. На женщину. Она уже почти забыла, каково это — когда тебе просто так дарят цветы, присылают книги или вспоминают без повода. В тридцать лет всё это казалось чем-то из другой жизни: немного по-детски нелепым, почти неприличным и точно не для неё. И всё же щёки предательски вспыхнули мягким румянцем, а в груди стало неожиданно тепло. Нет. Не стоит думать об этом. Владанна прекрасно понимала: какими бы прекрасными ни были цветы и слова, за ними стояла пугающая пустота. Она ничего — совсем ничего — не знала об отправителе. Пальцы резко сомкнулись. Небольшая книга захлопнулась с сухим, почти враждебным стуком. По спине пробежал холодок. Взгляд Владанны застыл на тёмной кожаной обложке. Внутри поднималась волна такого же беспокойства , какое бывает после кошмарного сна. Неуловимое, нелогичное, словно память о том, чего никогда не было… и что ещё только должно произойти. Кто-то играл с ней. И играл осознанно. Этот человек знал слишком много. Книгу она почти швырнула в ящик стола и запечатала его быстрым, резким заклинанием. Щёлкнул замок, вспыхнула защитная руна. Но уснуть той ночью так и не удалось. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как за окном стонет осенний ветер. В памяти упрямо перебирала лица из прошлого — одно за другим. И не находила ни одного, которое могло бы стоять за этим. Ещё через день заговорил Снейп. Это произошло за завтраком. Он, как всегда, сидел рядом с ней за преподавательским столом с видом человека, которого раздражает само существование окружающих. Не поднимая глаз от тарелки, он произнёс небрежно: — Попечительский совет интересовался, все ли новые преподаватели имеют подтверждённую квалификацию по стандартам Конфедерации магов Восточной Европы. Владанна замерла с чашкой в руке. — Что? Снейп наконец поднял на неё взгляд. В чёрных глазах читались усталость и привычное раздражение, но тон он всё же смягчил. — Не переживай. Я уже подготовил бумаги, — тихо сказал он. — Всё чисто. Им не к чему придраться. Она тихо поблагодарила. Но аппетит исчез окончательно. Теперь тревога обрела чёткую, холодную форму. Это уже не было совпадением. Кто-то начал её проверять. На выходных к ней зашла МакГонагалл. В руках у неё была тонкая папка, лицо — слишком официальное, а в глазах читалась неприкрытая тревога. — Попечительский совет внёс предложение, — произнесла она после короткого приветствия, — организовать ознакомительные встречи с преподавателями, приглашёнными из-за границы. Для… гармонизации педагогических подходов. Последние слова она выговорила с таким выражением, будто едва удержалась от сарказма. — Встречи добровольные? — спокойно уточнила Владанна. — Формально — да. Это прозвучало хуже всего. Отказаться можно, но отказываться явно не стоило. МакГонагалл поджала губы и продолжила: — Ваше имя почему-то стоит первым в списке. "Ну конечно." Владанна медленно кивнула и попросила передать свой вежливый отказ, сославшись на загруженность. На следующий день в её кабинет постучался Филч. Она как раз проверяла эссе второкурсников. Пергаменты были исписаны таким чудовищным почерком, что временами Владанна всерьёз задумывалась, не ввести ли отдельный факультатив по каллиграфии вместо ритуалистики. Пару раз даже ловила себя на мысли, что стоит попросить помощи у Северуса. Дверь со скрипом приоткрылась. — Профессор Кириак? — в щель просунулась недовольная физиономия Филча. — Вам тут… это… принесли. Через секунду он втащил в кабинет большую плетёную корзину и тяжело поставил её на учительский стол. Белые розы. Свежие настолько, будто их срезали всего несколько минут назад. Их густой, сладкий аромат мгновенно заполнил кабинет и ударил Владанне в голову. Она поблагодарила старика и спросила, кто передал корзину. Филч недовольно буркнул что-то про анонимную доставку: мол, корзину отдали домовые эльфы и велели отнести именно ей, а кто именно передал эльфам — они говорить не вправе. После чего исчез, шаркая ногами и ворча себе под нос. Владанна осталась одна. Корзина стояла на краю ее стола, наполняя комнату тяжёлым пряным запахом. На лепестках ещё дрожали капли влаги, серебристая лента мягко поблёскивала в свете лампы. Среди цветов лежал маленький свиток, перехваченный тонким чёрным шнурком. Несколько секунд она просто смотрела на него, а потом медленно протянула руку. Шнурок легко скользнул под пальцами и молодая колдунья развернула пергамент. Почерк был тот же, что и прошлый раз — летящий, острый, с длинными росчерками, уходящими вниз, словно буквы цеплялись за бумагу. «Белая роза цветёт там, где сама выбирает остаться». Всего одна строчка. Без подписи. Без имени. Сердце пропустило удар. Владанна медленно опустилась в кресло, всё ещё сжимая свиток в дрожащих пальцах. Дело было не в страхе. Нет. Это чувство оказалось гораздо опаснее. Она смотрела на белые розы и неожиданно ощущала, как внутри, под тяжёлыми слоями усталости, тревоги и привычного одиночества, медленно просыпается что-то почти забытое. Тёплое. Живое. Не то спокойное тепло, которое приносит присутствие сына или уют потрескивающего камина долгими осенними вечерами. Нет. Совсем другое. Тихое, женское волнение — от которого одновременно становилось тревожно и… хорошо. Почти запретно хорошо. «Кто это?» — мысли беспомощно метались в голове. Это точно не Снейп. Северус никогда не стал бы отправлять белые розы и загадочные строки на пергаменте. Слишком поэтично. Слишком… не в его стиле. Да и почерк принадлежал явно не ему. Кто-то из попечителей? Нелепость. Она здесь чужая. Иностранка. Тихая преподавательница с туманным прошлым и ребёнком. Слишком закрытая, слишком осторожная. Кому вообще могло прийти в голову дарить ей цветы? И всё же где-то глубоко внутри — там, где ещё жила та молодая женщина, которая когда-то мечтала о большем, чем просто выживание и вечное бегство, — этот жест нашёл тёплый, болезненный отклик. Ей было приятно. Почти стыдно было признавать это даже самой себе, но… приятно. Кто-то смотрел на неё и видел не только профессора Кириак с усталым взглядом и вечной настороженностью. Не только хорошую рассказчицу древних легенд. Не только мать Николаса. А женщину. Она медленно провела пальцами по прохладным бархатным лепесткам и вдруг поймала себя на совершенно абсурдной мысли: сколько лет ей никто не дарил цветы просто так? Без повода. Без умысла. Без скрытого смысла. В груди болезненно сжалось. Владанна закусила губу, быстро встала и осторожно переставила корзину с розами на подоконник, поближе к свету. Пусть стоят. Пусть напоминают, что она всё ещё жива За дверью послышались четкие и уверенные шаги. Снейп. Он вошёл без стука, как входил всегда, и уже открыл рот, явно собираясь сказать что-то о дурацком расписании и тупоголовых студентах, но внезапно остановился. Взгляд чёрных глаз скользнул по кабинету и замер на корзине с розами. Лицо Северуса не изменилось. Только в воздухе вдруг будто стало холоднее. — Как мило. Это... от кого? — спросил он ровным, почти безразличным голосом. Слишком ровным. Владанна уже научилась различать эти оттенки и этот тон ей не понравился. — Не знаю, просто передали, — тихо ответила она. — Аноним. — Аноним, — повторил Снейп, и в его голосе появилась та особая мягкость, от которой у первокурсников обычно стыла кровь. — Разумеется. Анонимный поклонник. Как трогательно. Похоже, профессор Кириак, Хогвартс оказался к Вам куда гостеприимнее, чем я предполагал. -- Мы опять на "Вы"? -- Владанна сузила глаза. Он подошёл ближе и осторожно взял свиток, все ещё лежащий на столе, двумя пальцами. Почти брезгливо, словно тот мог оставить след. Его взгляд быстро скользнул по строчке. Только человек, очень хорошо знавший Северуса Снейпа, заметил бы, как на одно короткое мгновение напряглись его пальцы. — «Белая роза цветёт там, где сама выбирает остаться». — медленно прочитал он, насмешливо растягивая каждое слово. — Какая удивительная склонность к драматизму. Ваш тайный почитатель либо безнадёжный романтик… либо человек, которому слишком нравится звук собственного голоса. Владанна выпрямилась в кресле. То хрупкое, почти забытое тепло, которое ещё минуту назад согревало её изнутри, начало медленно покрываться тонкой коркой льда. — Ты говоришь так, — произнесла она спокойно, — будто сама мысль о том, что мне могут подарить цветы, кажется тебе абсурдной. — Абсурдно всё, что приходит без имени и объяснений, — сухо отозвался Снейп. — Особенно в этих стенах. — Должно быть, тебе невероятно тяжело жить с убеждением, что любое проявление внимания — это потенциальная попытка убийства. -- Владанна язвительно прищурилась и скрестила руки на груди, глядя на мужчину. Снейп поднял на неё взгляд. В уголке его рта дёрнулась раздражённая усмешка. — Мой опыт, профессор Кириак, показывает, что именно так обычно и начинаются проблемы. С недооценки чужих намерений. Она медленно подошла к нему на пару шагов. — Знаете, что действительно требует оценки, профессор Снейп? — тихо спросила Владанна, глядя ему прямо в глаза. — То, насколько тебя задевает сам факт, что кто-то захотел сделать мне приятное. Он ничего не ответил. Просто продолжал смотреть на неё своим тяжёлым, непроницаемым взглядом. — Или тебя волнует другое? — продолжила она уже мягче, вглядываясь в чёрные омуты его глаз. — Что мне это… понравилось? Что-то мелькнуло в его лице — быстро, почти незаметно. И сразу исчезло. — Меня волнует то, — медленно произнёс Снейп, — как легко люди принимают красивую упаковку за искренность. Она разочарованно усмехнулась и развела руками. — А тебе никогда не говорили, что иногда цветы — это просто красивый жест? — Нет, — тихо ответил он. — Меня жизнь научила совсем другому. На несколько секунд между ними повисла тяжелая тишина. Потом Снейп осторожно положил свиток обратно на стол и направился к двери. У самого порога он остановился. — Просто запомни одну вещь, Владанна, — произнёс он негромко, не оборачиваясь. — Самые красивые цветы очень часто растут на могилах. А самый опасный яд обычно принимают добровольно... потому что вначале он кажется сладким. Дверь за ним закрылась с едва слышным щелчком. Владанна осталась одна. Несколько секунд она неподвижно стояла посреди кабинета, слушая тишину. Белые розы на подоконнике всё так же благоухали — нежно, сладко, дурманяще. Но теперь их аромат казался слишком густым. Почти удушающим. Она медленно подошла к окну и провела пальцами по прохладному лепестку. Кто-то наблюдал за ней. И хуже всего было то, что какая-то часть её души всё ещё отзывалась на эти записки глупым, болезненным теплом. Это раздражало. Пугало. И делало её бесконечно одинокой. Владанна опустила взгляд на тёмное стекло окна, в котором отражалось её уставшее настороженное лицо. Она вздохнула и устремила свой взгляд вдаль. *** За дверью кабинета Снейп остановился. Коридор был пуст. Только факелы потрескивали в каменных нишах. Он медленно прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнули тонкие строчки с длинными, острыми росчерками. Это был почерк Люциуса Малфоя. Безупречный. Слишком хорошо знакомый. Снейп тихо выругался сквозь зубы. Люциус начал игру. Как всегда — осторожно, изысканно и с безупречным чувством стиля. Никакой грубости, никакого давления. Только цветы, утончённые намёки и слова, плавно проникающие под кожу. Хуже всего было то, что Северус знал -- Владанна уже начинала на них отзываться. Он знал Люциуса слишком хорошо. Знал его фирменную манеру — отравлять человека красивыми фразами, находить едва заметные трещины в броне и вливать в них сладкий, обманчивый яд. Он боялся не того, что Владанна влюбится. Несмотря на внешнюю хрупкость и доверчивость Владанна знала из маггловских книг, что именно представляет собой Лорд Малфой и оставалась женщиной практичного ума. Она не потеряла бы голову от нескольких комплиментов и букета. По-настоящему его пугало другое: что она постепенно начнёт вспоминать. Что под этими изысканными знаками внимания всплывёт то, чему лучше было бы навсегда остаться погребённым в прошлом, в запутанных лабиринтах ее памяти. И когда ее воспоминания наконец вернутся, будет уже слишком поздно — яд Люциуса успеет проникнуть слишком глубоко.

В день святого Валентина

С раннею зарёй,

В этот день пришла девица

Праздновать с тобой.

Он проснулся и оделся,

Дверь ей отворил,

От себя ж её девицей

Он не отпустил.*

* перевод "Песни Офелии" Н.Огарёва * Простите может это глава немного сумбурная, ночью был обстрел и я почти не спала, бегая с сыном в укрытие туда и назад. Усталость сказывается. Но... Нехай навколо темрява й тривога, Нехай здається — сил уже нема. Настане день, і ми з тобою знову Піднімемось і житимем сповна.