Часть 24 Урок

Урок Восточноевропейских магических традиций профессора Владанны Кириак проходил в одной из старых аудиторий на третьем этаже — небольшой, с высокими окнами, через которые лился мягкий осенний свет, и стенами, покрытыми старыми гобеленами с изображениями лесов и теней. Драко Малфой толкнул дверь на десять минут раньше звонка. Он ожидал увидеть нечто среднее между захламлённой каморкой Трелони и затрапезной аудиторией для факультативов. Ошибся. Кабинет действительно был прост. Беден -- сказал бы его отец. Вдоль стен тянулись полки из тёмного, грубо отёсанного дерева. На них покоились книги в кожаных переплётах с непонятной ему кириллицей на обложках. На стенах, между старинными гобеленами, висели не живые портреты, как в других классах, а тканые коврики с геометрическим узором: ромбы, спирали, кресты, расходящиеся лучами. Один из них, самый большой, висящий за преподавательским столом, изображал дерево — корнями вверх, кроной вниз, — и Драко, скользнув по нему взглядом, почему-то отвёл глаза -- стало немного неуютно. Слишком чужое. На подоконниках теснились грубые глиняные горшки с незнакомыми растениями. В воздухе витали ароматы трав которые наверняка сама профессорша попросила у эльфов развесить по углам. Связки сушеных пучков зверобоя, бессмертника и других неизвестных растений свисали с балок, перехваченные красными шерстяными нитями и распространяли такой сильный запах мёда, полыни и ладана, что у парня защекотало в носу. В углу, на грубо сколоченном столике, лежала горсть обычных камней: речная галька с дырочками, кусок янтаря, чёрный обсидиан с острым сколом. Рядом -- медная плошка с чистой водой. Малфой не спал почти всю ночь после тех слов Грейнджер. Да и все последующие, откровенно говоря, прошли плохо. Слова «спроси у своего отца», «сходи на урок к его матери» и этот непонятный, настойчивый зов в груди не давали покоя. Он решил не тянуть. Если Грейнджер что-то знает — значит, в словах профессора Кириак может бы хотя бы намёк на причину его состояния. Драко вошёл в класс последним — лениво, с привычной надменностью, мантия развевалась за спиной. Парты стояли полукругом — старые, деревянные, наверняка наспех собранные из неиспользованных классов, но хотя бы чистые. Он выбрал место с краю, у окна, сел, закинул ногу на ногу и принялся ждать, лениво разглядывая обстановку. "Убожество." -- вынес мысленную оценку Драко и стал прислушиваться к тихим разговорам других студентов вокруг. За соседней партой две хаффлпаффки-третьекурсницы перешёптывались, раскладывая пергаменты: — ...и она говорит: «Закройте глаза, загляните вглубь себя и вы почувствуете страх вашего соседа по парте», — и я вдруг как увидела это! Это было страшно, будто боггарт, но не тот, кого видишь глазами, а которого... чувствуешь! Я со страху разревелась прям посреди урока! А она подошла, положила руку на плечо — и всё, отпустило... — А я, когда мы с травами работали, окуривали класс, я случайно задремала прямо за партой. Наверное, запах трав так подействовал. И будто сон увидела — бабушкин сад, бабушку, которая умерла лет пять назад. Она говорила мне "Будь внимательной, внученька, не бойся, все будет хорошо!" Я ещё не придала этому значения. А на следующей паре, на травологии, Клыкастая Герань чуть не укусила меня за руку! Я буквально на секунду отвлеклась, но в последний момент отскочила! Думаю тогда, в этом сне на уроке бабушка предупреждала меня.... Драко хмыкнул про себя. "Сопливые хаффлпаффские восторги." С другой стороны двое рейвенкловцев спорили вполголоса: — Это не ритуалистика, это метафизика намерения! — горячился один, тощий, в очках. — Она показывает, как материализовать волю без палочки, без слов — через жест, через дыхание, через слова, сказанные нараспев. На ее родине маги такое умеют, и то -- не все. Ты вообще слушал на прошлом уроке? — Я слушал, но ты пойми — это противоречит стандартной модели магического потока! Магия — это заклинание, палочка, движение. А она говорит: «Спроси у своей души и она ответит». Как это вообще? — Вот так и ответит, — буркнул второй и замолчал, заметив, что Драко смотрит в их сторону. Дверь скрипнула. Драко повернул голову и по привычке закатил глаза. Грейнджер. Она вошла, оглядела полукруг парт, заметила его — и, к его удивлению, не фыркнула и не села в другой конец, а решительно прошла и опустилась за парту прямо перед ним. Разложила пергамент. Достала перо. И, не оборачиваясь, тихо спросила: — Решил почтить нас своим присутствием, Малфой? — Решил послушать твоего совета, — ответил он, растягивая слова. — Ты же у нас всезнайка, вот я и подумал — дай-ка узнаю, что ты тут успела вынюхать. Она обернулась. В карих глазах мелькнуло искреннее, не наигранное,удивление. — Моего совета? — переспросила она, понижая голос до шёпота. — С каких это пор ты слушаешь советов таких, как я? — С тех самых, как ты пообещала мне ответы, — отрезал Драко. — Но что ты забыла на этом уроке? Насколько я помню, тебя интересуют только точные магические науки. Арифмантика. Трансфигурация. Зелья. А тут... — он обвёл рукой кабинет и скривился, — тут даже учебников нет. Гермиона помолчала. Она молчала долго — так, что Драко уже решил, что ответа не дождётся. А потом заговорила — тихо, не оборачиваясь, глядя куда-то в стену с тканым ковром: — Ты прав. Я люблю точные науки. Люблю, когда есть формула и результат. Взял ингредиенты, произнёс заклинание, сделал движение палочкой — и готово. Но здесь... — Она запнулась, подбирая слова. — Здесь я будто окунаюсь внутрь себя. В то, что под всей этой... арифмантикой. В то, что не объяснить учебником. Когда профессор Кирияк говорит — она не учит, Малфой. Она... показывает. И если ты пришёл сюда только ради ответов — ты их не получишь. А если останешься и будешь слушать не ушами, а сердцем... ты получишь ответы даже на те вопросы, которые боялся задать сам себе. Драко хотел съязвить — что-нибудь про пафос и сопли в сиропе, — но слова застряли в горле. Потому что Грейнджер произнесла это не как заучка, а как человек, который нашёл что-то настоящее и теперь делился с ним чем-то личным, как с другом. Драко откашлялся, прогоняя странную задумчивость, и лениво растянул губы в привычной ухмылке: — Знаешь, Грейнджер, может, Снейпу стоит записаться на эти уроки. Глядишь, научится хоть чему-то человеческому. Представь: Северус Снейп, слушающий сердцем. Идёт по подземелью, улыбается, раздаёт первокурсникам леденцы... Он осёкся на полуслове. Потому что Гермиона — Гермиона Грейнджер, заучка, всезнайка, гриффиндорская выскочка — вдруг прыснула. Коротко, сдавленно, прикрыв рот ладонью. И в этом смешке, в том, как дрогнули её плечи и блеснули глаза, мелькнуло что-то до странности... приятное. Тёплое. Драко поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следует. И что уголок его собственного рта ползёт вверх не в издёвке, а в настоящей улыбке. «Какого чёрта, Малфой. Это Грейнджер. Грязнокровка. Ты что, флиртуешь? С ней?» Он отвёл взгляд и уставился в стену, чувствуя, что краснеет. К счастью, в этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошла профессор Кириак. Она была одета странно — не в преподавательскую мантию, а в простое хлопковое платье, серовато-белое, до щиколоток, расшитое белыми же нитками. Геометрический узор из красных нитей шёл по подолу и рукавам. Никаких украшений. Никакой магии. Но когда она прошла к столу , беззвучно ступая по каменному полу, в классе сама собой стихла болтовня. — Добрый день, — произнесла она, и её низкий, мягкий голос заполнил кабинет, как вода заполняет чашу. — Сегодня мы поговорим о тех, кто приходит только ночью. Студенты переглянулись. Кто-то нервно хихикнул, кто-то сконфуженно выпрямился на скамье. Она внимательно обвела взглядом класс и ее яркие зелёные глаза остановились на Драко: — Добрый день, — сказала она. — А Вы кто? Я Вас ещё не видела на моих занятиях. Драко поднял подбородок — чуть выше обычного. — Драко Малфой, — ответил он, поднимаясь. Голос ровный, с лёгкой насмешкой. — Слизерин. Восьмой курс. Владанна посмотрела ему прямо в глаза — долго, изучающе. -- Лорд Люциус Малфой -- Ваш отец? -- Да, профессор Кириак. Что-то не так? Что-то в её взгляде дрогнуло — едва заметно, как тень на воде, — но она тут же перевела взгляд. — Садитесь, мистер Малфой, — сказала она спокойно. Драко не зря выбрал место в середине ряда. Это было не слишком близко к доске, но и не в заднем ряду, где не видно ничего за спинами других. Он сел, скрестив руки и приготовился скучать. Владанна начала урок — медленно, почти завораживающе. Голос её полился, как вода по камням: низкий, мелодичный, с лёгким акцентом, который делал слова живыми. -- Славянские земли полны духов, которые не терпят дневного света. Один из них — Перелесник. — Она обвела класс взглядом. — Огненный дух. Он перевоплощается в любимого человека — жениха, мужа, того, по кому сохнет девичье сердце, — и соблазняет девушку. Так же он приходит к молодым вдовам под видом их умерших любимых. Говорит его голосом, смотрит его глазами, обнимает так, как обнимал тот, кого она потеряла. Является к ней ночами, шепчет о любви, о тоске, о том, как ждал. Но каждая встреча вытягивает из женщины жизнь — капля за каплей, дыхание за дыханием. Чем больше таких ночей — тем сильнее угасает женщина. Её глаза тускнеют, кожа бледнеет, голос становится шёпотом Если Перелесника не остановить, женщина умрёт — тихо, с улыбкой на губах, думая, что вернулась к любимому. Дар Перелесника — страсть. Его плата — смерть. Хаффлпаффки на передней парте прижались друг к другу. Когтевранец в очках уже строчил в пергаменте. Профессорша подошла к старому камину с чугунной решеткой в углу аудитории. Пламя в нём горело слабо, почти призрачно. — Перелесник обычно влетает в трубу печи или камина в виде огненного столба — яркого, ослепительного, как последняя вспышка любви, — продолжила она. — Чтобы прогнать его, нужно вечером, перед сном, бросить в огонь полынь или чертополох. Травы эти горькие, жгучие — они разрывают иллюзию, обжигают духа, заставляют его отступить в лесную тьму. Но если женщина уже слишком ослабла… даже полын не поможет. Она уйдёт за ним туда, откудагде нет возврата. Класс слушал, затаив дыхание. Свет свечей дрожал на лицах учеников, тени плясали по стенам. История текла медленно, как густой мёд, обволакивая, завораживая. — А ещё есть Ночницы, — продолжала Владанна, — старухи, что крадут младенцев из колыбелей и оставляют взамен подменьшей — холодных, молчаливых, с глазами цвета болотной воды. У меня дома их зовут "одмінками". И есть Стукач — он стучит в стены домов, и тот, кто услышит этот стук трижды, уже не проснётся утром. Есть Змора — душит спящих, садится на грудь и выпивает сны, оставляя взамен только седые волосы и дрожь в пальцах. Драко сидел неподвижно — впервые за весь урок его обычная насмешливая маска дала трещину. Это было впервые, когда он слушал женщину — не перебивая, не закатывая глаза, не фыркая. Только слушал. Как когда-то, в детстве, слушал мать — Нарциссу, — когда она рассказывала ему сказки перед сном. Тогда он был маленьким. Тогда мир был безопасным. Когда она закончила — рассказ оборвался на полуслове, оставив в воздухе недосказанность, — класс молчал ещё несколько секунд. Потом раздались тихие аплодисменты — не бурные, а почти благоговейные. Драко, который сидел, скрестив руки на груди, едва слышно фыркнул. Самую малость. Просто выдохнул через нос чуть резче обычного. Но Владанна услышала. Её взгляд скользнул к нему — не гневный, не укоризненный. Скорее... понимающий. Как будто она ждала этого. — Однако, — сказала она, и голос её сменил тональность, став еще более задумчивым и неземным, — есть один особенный дух. О нём редко говорят. Его имя — Літавиця. Голос Владанны плыл по кабинету — негромкий, обволакивающий, и каждое слово ложилось в тишину, как камень в стоячую воду. Она прошла к окну и остановилась, глядя на серое октябрьское небо. — Это дух женщины-матери. Той, что ушла из жизни слишком рано, оставив свое дитя и не смогла уйти до конца. Каждую ночь, когда небо чисто, Літавиця спускается на землю падающей звездой — беззвучной, мерцающей, как слеза. Она не пугает, не душит, не крадёт дыхание в отличии от других ночных духов. Она просто... приходит. Садится на край постели. И смотрит. Иногда — гладит по голове. И ребёнок, даже если он уже давно вырос, даже если он забыл лицо матери, просыпается утром с чувством, будто его обнимали всю ночь. Будто он не одинок. Драко сидел не шевелясь. Руки, до того небрежно скрещённые на груди, сами собой опустились на колени. Он смотрел в стену перед собой — в тот самый тканый ковёр с деревом, растущим корнями вверх, — и не видел его. Перед глазами стояло другое. Нарцисса. Не та бледная, с заострившимися скулами и дрожащими пальцами, незнакомка, что буквально за месяц угасла в мэноре, а прежняя, молодая, какой Драко помнил ее с детства. В сияющем, будто сотканном из лунного света платье, она сидела на краю его кровати и её прохладная ладонь касалась его волос. Медленно, нежно. «Мой маленький дракон», — шептала она, и он, не просыпаясь, улыбался. А утром не мог понять, это было сном или нет. Помнил только свет и тепло. И запах ее любимых белых роз. — Літавиця не мстит, — продолжала Владанна, и голос её доносился теперь будто издалека, — не проклинает, не требует жертв. Она просто не может уйти. Любовь держит её на границе миров сильнее любой магии, сильнее смерти. И каждую ночь она падает звездой. Чтобы побыть рядом со своим ребенком. Хотя бы во сне. В горле у Драко что-то сжалось. Туго, горячо, поперёк дыхания. Ком. Он попытался сглотнуть — не вышло. Зажмурился на секунду, и под веками обожгло. Нет. Нет, только не здесь. Только не при Грейнджер. Только не при всех. Он резко выпрямился на лавке, одёрнул мантию, уставился в стол. Сердце колотилось где-то в висках. «Это просто сказка, Малфой. Просто бабкины побасёнки для деревенских дураков. Мама не стала никаким духом. Она просто... просто...» — но мысль оборвалась, потому что он вспомнил: сияющее платье. Холодная ладонь на его волосах. И то чувство покоя, с каким он просыпался утром. Владанна замолчала. Обвела класс глазами. Всего на миг задержалась на Драко. — Вопросы? — спросила она тихо. Класс молчал. Гермиона подняла руку не сразу. Не оборачиваясь, она чуть сдвинулась вбок — так, чтобы видеть краем глаза застывшего позади Малфоя. Тот сидел бледный, застывший, стиснув зубы, и смотрел в одну точку перед собой, будто видел там что-то, недоступное другим. Тогда она решилась. Почти беззвучно вздохнула, снова повернулась к Владанне и задала вопрос: — Профессор Кириак? А можно ли с Літавицей... взаимодействовать? И... — она замялась, подбирая правильные слова, — Это действительно душа умершей матери? Или всё же нечисть, которая маскируется под душу, чтобы... питаться горем? В классе стало совсем тихо. Даже перья перестали скрипеть. Владанна медленно перевела взгляд на Гермиону серьёзный взгляд. — Хороший вопрос, мисс Грейнджер, — произнесла она, и её голос прозвучал мягко, но без слащавости. — Но ответ на него знает только тот, кто потерял мать. И часто видит её во сне. Только он может сказать, что чувствует, когда этот дух рядом. Тепло? Покой? Или холод? Только он знает — потому что никто другой не отличит подделку от подлинника. Никакое заклинание не даст ответа. Только сердце. По классу пробежал шёпот. Хаффлпаффки переглядывались с влажными глазами, когтевранцы строчили заметки, кто-то нервно хихикнул и осёкся. Драко не шевелился. Его пальцы, лежавшие на коленях, побелели. — На сегодня всё, — сказала Владанна тихо. — Урок окончен. Можете идти. Студенты зашуршали пергаментами, задвигали скамьями, потянулись к выходу, возбуждённо переговариваясь. Гермиона не торопилась — складывала вещи медленно, всё ещё искоса наблюдая за Малфоем. А он не вставал. Сидел, будто приклеенный. В этот момент дверь отворилась, и в класс ворвался светловолосый мальчишка-первокурсник в когтевранской мантии, растрёпанный, с пятном чернил на щеке. Это был Николас. Он улыбнулся, увидев мать, и направился прямо к ней, не обращая внимания на расходящихся студентов. — Мам, я эссе дописал! Можно я его завтра с утра сдам? Владанна повернулась к нему, и лицо её осветилось тем ласковым светом, что бывает у матерей, когда они смотрят на своих детей. Она подняла руку и провела ладонью по его светлым волосам — медленно, нежно, как гладят спящего. — Конечно, мой хороший, — сказала она тихо. — Завтра. Гермиона увидела это движение и одновременно с ним услышала, как за её спиной Драко резко выдохнул. Она обернулась. Он смотрел туда же, куда и она — на руку Владанны в волосах Николаса, — и в его серых глазах стояло то, чего она никогда, никогда не видела у Малфоя. Не злость. Не презрение. Боль. Глухая, старая, задавленная боль. Он помнил. Его мать делала так же, улыбалясь ему с такой же любовью. А потом Гермиона перевела взгляд на Николаса — и внутри всё сжалось. Ребёнок с лицом Люциуса Малфоя. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия подбородка — но на этом лице, которое у лорда Малфоя всегда было холодной маской, сейчас цвела открытая, доверчивая, совершенно детская улыбка. Он смотрел на мать снизу вверх с обожанием и Гермиона вдруг почувствовала, как в груди что-то щемит. Это было неправильно. Неправильно видеть лицо Люциуса Малфоя таким. Неправильно — и почему-то больно. "Неужели Малфой настолько слеп? -- подумала она. -- Ладно, чары скрывают черты, но голос и сама манера говорить неужели не кажутся ему знакомыми?" Она замерла, не в силах оторвать взгляд. А потом вдруг, в глубине своей доброй души, вспомнила: это просто ребёнок. Просто мальчик, который любит свою мать. И он не виноват в том, чьи у него черты. Гермиона глубоко вздохнула, прижала пергамент к груди и, опустив голову, побрела к выходу. Драко тоже молча поднялся,и не глядя ни на кого, первым вышел в коридор. Гермиона немного задержалась у учительского стола, пока остальные студенты вытекали в коридор. Она смотрела на Николаса: на то, как мальчик прижался к материнскому боку, как Владанна машинально поправила воротник его мантии — и что-то в ней требовало ответа. Не для доклада Малфою. Не для разгадки. Для себя. — Профессор Кириак, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — это ваш сын? Я слышала, что вы приехали с сыном. Простите, то он... совершенно на Вас не похож. У Вас и волосы темные, а он -- блондин... Это.. от отца, наверное? Владанна подняла глаза и посмотрела на Гермиону. Мягко улыбнулась. — Раньше, на родине, все говорили, что он похож на моего покойного мужа, Василия. — Ответила она, и её пальцы скользнули по светлым волосам Николаса. — Такие же серые глаза. Такой же рост. Хотя я сама уже плохо помню... Он умер больше четырех лет назад. Время стирает лица, мисс Грейнджер. Гермиона замерла. Внутри что-то оборвалось — коротко, сухо, как старая струна. "Она не знает. Святая Моргана, она не знает.!." Перед глазами встало лицо Люциуса Малфоя — холодное, надменное, с той же линией челюсти, с теми же серыми глазами, что сейчас смотрели на мир с открытостью и доверием Николаса. "Что , ради Мерлина, с ней сделало это чудовище? И почему она ничего, совсем ничего об этом не помнит?" Владанна не знала, чьё лицо носит её сын. Вернее она знала что-то, но не всю правду. Она знала своего мужа. Но не знала отца своего сына. "На ней Обливиэйт!" -- догадалась ошарашенная Гермиона, глядя на мать и сына. Николас, почувствовав на себе взгляд Гермионы, поднял голову и вдруг просиял: — Ой, а Вы правда Гермиона Грейнджер? Та самая? Которая с Гарри Поттером? Нам на Истории магии рассказывали, что вы сражались в Битве за Хогвартс! Гермиона выдавила кривую улыбку. — Да, это я. — А можно спросить? Что самое страшное Вы видели на войне? У нас тоже была война. Я вот помню вой сирен и звуки взрывов... Воздух в кабинете сгустился. Гермиона сглотнула. Слова застряли в горле, как кость. Она смотрела на Николаса — на его чистый, распахнутый, ждущий ответа взгляд, — и не могла. Просто не могла. Владанна бросила на сына предостерегающий взгляд и уже открыла было рот чтоб увести разговор в другое русло, но Гермиона, уйдя вглубь себя, медленно повторила: — Самое страшное... Перед её внутренним взором стояло лицо Люциуса Малфоя: холодное, жестокое, с теми самыми скулами, тем же разрезом глаз, той же линией губ, что и у Николаса, но искажённое презрением, какое никогда, никогда не тронет лица этого мальчика. Как можно сказать подобное ребёнку? "Самое страшное? Твоё взрослое лицо. Лицо твоего настоящего, биологического отца. Лицо человека, который стоял по ту сторону." — Самое страшное… — повторила она, и голос её дрогнул. — Самое страшное — это когда не знаешь, кто перед тобой. Друг или враг. Когда лица обманывают. Николас нахмурился и явно хотел продолжить разговор, но Владанна уже положила руку ему на плечо. — Урок окончен, мисс Грейнджер, — произнесла она усталым голосом. — Вам пора на следующий предмет. Гермиона кивнула, не поднимая глаз, и почти бегом вышла из кабинета. В коридоре дышать стало легче — но лишь чуть. Она прижалась спиной к холодной стене и зажмурилась. «Ты трусиха, Грейнджер. Трусиха и лгунья.» Она открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла по коридору сама не зная куда. Урок Трансфигурации ждал, но ноги не несли её в другую сторону. Словно что-то держало ее здесь и требовало завершения. Драко. Он сидел на широком каменном подоконнике в самом конце коридора, у высокого стрельчатого окна. Свет падал на него косо, оставляя половину лица в тени. Мантия небрежно сбилась на плече, галстук ослаблен. Он смотрел в пол перед собой, и в этом взгляде не было ни спеси, ни насмешки. Пустота. Гермиона остановилась. Он её не заметил — или сделал вид, что не заметил. Она колебалась: пройти мимо? Подойти? Между ними никогда не было ничего, кроме вражды, — но сейчас, после этого урока, после того, как он сглотнул при виде руки Владанны в волосах Николаса, после того, как она увидела в его глазах не Малфоя, а просто мальчишку, потерявшего мать… Она сделала шаг. Ещё один. И замерла в нескольких футах от подоконника. — Малфой, — сказала она тихо. Драко медленно поднял голову. Их взгляды встретились. И в его серых глазах — тех самых, что у Николаса, что у Люциуса, — Гермиона впервые за семь лет не увидела врага. Только усталость. Только боль. Только вопрос, который он никогда не задаст вслух: «Как жить, когда ты уже не веришь ни во что?" — Твоя мать, — сказала Гермиона тихо, и слова упали в тишину коридора, как листья в стоячую воду, — она была самой храброй женщиной, что я знала. В ту ночь, в Запретном лесу... она солгала Волдеморту прямо в лицо. Ради тебя. Я подумала тогда: вот что такое любовь. Настоящая. Драко дёрнулся, как от пощёчины. Лицо его исказилось — не злостью, нет, чем-то более острым, незащищённым. — Зачем ты это говоришь, Грейнджер? — выплюнул он, и голос его хлестнул по стенам. — Мы не друзья. Мы никогда ими не были. Ты — грязнокровка, я — Пожиратель смерти в прошлом. У нас нет общих тем для душевных бесед. Так зачем? — Потому что она спасла всех нас, — ответила Гермиона, не отводя взгляда. — Солгав о Гарри, она дала нам шанс. Если бы не твоя мать, Малфой, Волдеморт победил бы в ту же ночь. И я никогда, никогда этого не забуду. Что бы ты ни думал. Драко замер. Потом медленно, как во сне, закрыл глаза и прислонился виском к холодному камню оконного проёма. Адамово яблоко дёрнулось. Губы сжались в тонкую нить. Он ничего не сказал — не мог. Но плечи, всегда расправленные, всегда напряжённые, чуть опустились. Гермиона смотрела на него — на светлые волосы, упавшие на лоб, на тени под глазами, на пальцы, стиснувшие край подоконника, — и вдруг поняла, что не чувствует страха. Только что-то другое. Хрупкое. Она медленно протянула руку, как бы преодолевая семь лет войны между ними, — и коснулась его волос. Осторожно. Нерешительно. Так, как гладят раненое животное. Драко резко открыл глаза. Их взгляды скрестились — серый с карим, — и в его зрачках плеснулось такое, что Гермиона отдёрнула руку, будто обожглась. — Прости, — скомкала она, отступая на шаг. Щёки залило жаром. — Я не... я не должна была. Извини. Не дожидаясь его ответа она развернулась и почти побежала по коридору — прочь, к лестнице, к друзьям, к чему угодно, что вернёт её в реальность, где Драко Малфой — враг, а не мальчишка, потерявший мать и вздрагивающий от чужого прикосновения. Он остался на подоконнике. Не шевелился. Только смотрел ей вслед — и в том месте, где её пальцы коснулись его волос, всё ещё горело.