Часть 30 Наваждение

Владанна вернулась в свои покои, когда поздний вечер уже укутал Хогвартс сырой октябрьской мглой. Тихо, стараясь не скрипеть дверью она вошла в гостинную и первым делом заглянула к сыну. Николас ещё не спал — сидел в кровати с книгой и сразу оживился, увидев её. — Мам,ты вернулась! Ну и как прошло свидание? — спросил он с хитрой улыбкой. Владанна приподняла бровь и посмотрела на него чуть строже. — Это было не свидание, Николас. — ответила она, отводя взгляд и снимая мантию. — И не стоит так шутить. Мальчик слегка поник, но всё равно улыбнулся. — Тогда почему ты так улыбаешься? -- Как -- так? -- Так, как не улыбалась уже давно. С тех пор, как папа... Он осёкся. Рука, державшая мантию, дрогнула и женщина замерла. Он сказал это так просто — «с тех пор, как папа», — что сердце упало и на секунду комната в ее глазах качнулась. Она смотрела на сына и не знала, что ответить. Потому что он был прав. Она действительно давно так не улыбалась. И правда была в том, что она сама знала это. Владанна подошла ближе, села на край кровати и ласково провела рукой по его волосам. Котёнок Квазар, лежавший тут же, громко мурлыкнул и потерся о ее локоть. — Это была рабочая встреча. Просто вечер неожиданно оказался лучшим чем я ожидала. А теперь давай, ложись спать. Уже поздно. Завтра на занятия. Николас послушно отложил книгу на тумбочку и лег. Она наклонилась и поцеловала его в макушку. Николас прижался к ней на мгновение, а потом отстранился. — Спокойной ночи, мам, — пробормотал он уже сонно, зевнул и послушно укрылся. Владанна ласково погладила его по щеке, подоткнула одеяло и тихо вышла из комнаты. Прикрыв дверь спальни сына, молодая женщина вернулась в гостинную и устало прислонилась спиной к холодной каменной стене, стараясь унять жар в теле. Улыбка медленно сползла с её лица. В комнате было темно — только угли в камине рдели алым. Она не стала зажигать свечей, не пошла сразу в спальню. Опустившись на диван, всё ещё одетая в платье, Владанна откинулась на спину и закрыла глаза. Пальцы сами собой легли на грудь — туда, где теперь, спрятанный под тканью, холодил кожу серебряный полумесяц. Мысли обрушились на неё, словно две враждующие силы. "Люциус сегодня был совсем не таким, как всегда. Не тем холодным, надменным аристократом, — мягко, почти ласково шепнул первый голос. - Внимательный. Умный. Понимающий... С ним было интересно говорить, он, оказывается, умеет слушать..." Она резко втянула воздух и открыла глаза, пытаясь отогнать предательское тепло, которое разливалось по телу. "О чем я вообще думаю?! — вторая мысль ударила резко, с отвращением и стыдом. -- Это Люциус Малфой! Преданный сторонник Волдеморта, Пожиратель Смерти в прошлом! Тот самый, который заставил меня дрожать от страха! Так почему я вспоминаю его с такой теплотой?! Почему я вообще думаю о нём?!" Владанна закусила губу до боли. Кулон на груди слегка запульсировал. "Что бы подумал обо мне Северус, если бы узнал, что я встречалась с Люциусом?… — Мысль о нём пришла как спасение и одновременно как тяжёлый упрёк. Она вспомнила его осторожные объятия, тёплые ладони, сдержанную заботу в глазах. -- Он совсем другой. Рядом с ним я чувствую себя защищённой. В его глазах настоящая нежность, а не эта хищная внимательность. Он мне нравится. По-настоящему нравится. Почему же тогда я сейчас думаю не о нём, а о Малфое? Почему моё тело и разум предают меня? Почему я такая слабая и… жалкая?" Она вновь закрыла глаза и тяжело, почти отчаянно вздохнула. Внутри всё разрывалось на части, но женщина все же смогла, резко прервав внутренний диалог, взять себя в руки, встать с дивана и начать привычную вечернюю рутину. «Это было не свидание», — тихо сказала она себе, словно пытаясь убедить. И почти поверила. Аккуратно сняла платье, повесила его в шкаф, умылась прохладной водой и медленно расчесала длинные тёмные волосы. Кулон всё это время оставался на шее — тёплый, живой, едва заметно пульсирующий в такт её сердцу. Она ловила себя на том, что пальцы снова и снова тянутся к нему, словно в поисках ответов. Уже лёжа в постели, Владанна долго смотрела в тёмный потолок с открытыми глазами. День выдался долгим, насыщенным и пугающе странным. А в груди до сих пор теплилось непонятное, тревожное и одновременно сладкое чувство, которое она не могла ни прогнать, ни объяснить. Сон пришёл неожиданно. Слишком быстро. И был ярким, как никогда.

***

Она стояла в огромной комнате, которой никогда не видела наяву. Высокие, стрельчатые окна выходили на тёмный парк, залитый лунным светом. Стены были задрапированы тёмно-зелёным шёлком, и повсюду — серебро, чёрное дерево, холодный блеск фамильных гербов. Малфой-мэнор. Она знала это без слов, как знают во сне, что вода — это вода, а небо — это небо. Посреди этой комнаты стояла кровать. Огромная, с пологом из серебристого-зеленого бархата. Камин горел, едва отбрасывая свет на темные стены. А перед камином, спиной к ней, стоял Люциус. Он не двигался, неотрывно глядя в пламя, хотя точно уловил ее присутствие. Это было заметно по еле уловимому повороту головы, когда Владанна появилась за его спиной. Он будто продлевал мгновение, наслаждаясь ее запахом, ее присутствием. Но когда она прерывисто вздохнула, он медленно, словно лениво, повернул голову и обернулся. Как большой кот, уверенный, что мышь уже в когтях. Их взгляды встретились. И он начал подходить. Он приближался медленно — не шагами, а скользящим, текучим движением, какое бывает только во сне. С каждым его шагом воздух в комнате сгущался, наполнялся запахом старого дерева, каминного дыма и ещё чего-то — терпкого, мужского, с нотками мускуса и сандала. Серебристые волосы мужчины свободно падали на плечи. Белая рубашка на нём была небрежно расстёгнута у ворота, приоткрывая бледную, гладкую, как мрамор, грудь с проступающими линиями рёбер. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья — жилистые, но изящные, с серебряной вязью старых шрамов. Слишком аристократичные для воина. Слишком сильные для аристократа. Черная Метка на левой руке виднелась грязным, нелепым, уродливым пятном на алебастровой коже. Она попыталась отступить, попятиться — и не смогла. Ноги будто приросли к каменному полу, а тело, напротив, подалось вперёд, само, без спроса. — Ты дрожишь, — прошептал он не спрашивая, а утверждая. В его голосе звенело глубокое, тёмное удовлетворение.— Дрожишь, словно лань, которая знает, что волк рядом. Но не бежишь. Почему? Может, потому что в глубине души ты всегда хотела, чтобы я нашел тебя и пришел за тобой? Он остановился в двух шагах от нее и посмотрел прямо в глаза. Было в этом взгляде что-то такое, что заставило Владанну замереть на месте. Его глаза горели таким восхищением, такой страстью, такой нежностью, каких Владанна не видела, должно быть, за всю свою жизнь. Ни один мужчина в мире не смотрел на нее так. — Ты чем-то напоминаешь мне... одну колдунью, — произнёс Люциус, и голос его прозвучал низко, интимно, как звук виолончели, играющей в полной темноте. — Беллатрису. Мою свояченицу. У неё тоже были такие длинные чёрные локоны — непослушные, дикие. И в ней была та же... — он сделал паузу, подбирая слово, и уголок его рта дрогнул в полуулыбке, — та же неукротимость, что в тебе. Та же искра, которую не погасить ни страхом, ни болью, ни самой смертью. Он протянул руку. Кончики его пальцев коснулись её скулы — едва-едва, как касаются лепестка, боясь стряхнуть росу. Затем скользнули ниже — по линии челюсти, по шее, и замерли у основания ключицы. Кожа под его пальцами вспыхнула, запылала и Владанна будто со стороны услышала собственный прерывистый выдох. — Когда-то, в молодости, — продолжал он, и взгляд его серебристых глаз стал далёким, почти сентиментальным, — я хотел жениться именно на ней. На Белле. В ней был огонь. Настоящий. Не тот бледный светлячок, что обычно теплится в послушных девочках из хороших семей, а пламя. Опасное. Пожирающее. — Его пальцы двинулись дальше, по рукаву её платья, от плеча к запястью, и ткань, казалось, загоралась там, где он прикасался. — Но мой отец, Абраксас, не позволил. Выбрал мне в жёны Нарциссу. Кроткую. Безупречную. Холодную, как первый снег на могильных плитах. -- Его губы искривились в мрачной ухмылке. --Мёртвую задолго до того, как она умерла. Он замолчал. Его рука легла Владанне на талию и притянула ближе. Шажок. Ещё один. Теперь между ними не осталось расстояния. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки, слышала его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. Слишком спокойное в противовес того, что творилось с ней. Её собственное сердце колотилось где-то у горла, а мысли превратились в вязкий, сладкий туман... Его рука на её талии сжалась крепче, притягивая ещё ближе, прижимая к себе так, что она почувствовала твёрдые линии его тела сквозь шёлк платья. Другая рука скользнула вверх по её спине, пальцы нашли затылок, запутались в тяжёлых чёрных локонах и сжали — не больно, но властно. Он отклонил её голову назад, открывая горло, беззащитное и бледное в алом свете камина. -- А теперь, — дыхание Люциуса обожгло шею, — теперь у меня есть своя дикая колдунья. С непослушными чёрными локонами. С глазами, в которых плещется пламя. Моя. Его губы коснулись её шеи — сначала едва ощутимо, как крыло мотылька, затем твёрже, горячее. Он целовал ямочку у основания горла, где билась жилка — быстро-быстро, как пойманная птица, — и каждое прикосновение отдавалось в ней сладкой судорогой. Владанна закрыла глаза. Пальцы её сами собой вцепились в ткань его рубашки на груди. Не отталкивая, нет. В попытке удержать здравомыслие, которое стремительно таяло. Она неосознанно прогибалась в его руках. Тело отвечало на его ласку раньше, чем разум успевал выкрикнуть "нет!" — Вкус твоей кожи... — выдохнул он, и она почувствовала, как его язык скользнул по изгибу её плеча — туда, где платье сползло на сантиметр, обнажая ключицу. — Я никогда не забывал его. Я помнил его все эти годы. Помнил, как ты пахнешь — грозой, диким мёдом и тёмным, древним, колдовством из тех лесов, где обитают те, кому молились твои предки. Люциус поцеловал её висок — медленно, почти благоговейно. Потом скулу. Уголок глаза. И снова висок. А его ладони тем временем блуждали по её телу: талия, бёдра, поясница, снова талия — изучая, вспоминая, присваивая. Руки Владанны сами обвили его шею, пальцы зарылись в платиновые волосы — шёлковые, прохладные, текучие, как вода. Он низко, утробно зарычал, когда она потянула их. — Дикая, — выдохнул он ей в губы, и в этом слове было больше похоти, чем в самой грязной брани. — Моя дикая ведьма... Его рот накрыл её не поцелуем, а нападением: зубы, язык, голод -- все сплелись воедино. Он пил её дыхание, пока её пальцы судорожно расстёгивали оставшиеся пуговицы на его рубашке. Ткань разошлась, явив его алебастровый торс — совершенный, как у греческих статуй, но горячий, живой, с бьющимся под кожей сердцем. Она провела ладонями по его рёбрам, чувствуя, как напрягаются мышцы под её касанием. Стон, сорвавшийся с его губ, был почти болезненным. Он больше не медлил. Не целовал — впивался. Его губы прошли по её ключицам, языком обвёл впадинку у горла, почувствовал, как она сглотнула, как запрокинула голову, подставляясь. Руки его скользнули по её спине вниз, сжали ягодицы сквозь шёлк, приподнимая. Владанна охнула. — С той единственной нашей ночи, — повторил он, вдавливаясь в неё бёдрами, и в его голосе прорвалось рычание, — ты всегда была моей. Просто забыла это. Но ты вспомнишь. Резкий толчок выбил весь воздух из лёгких. Мужчина прижал её к одной из разных колонн кровати из тёмного дуба, холодной даже сквозь ткань платья. Его колено раздвинуло её бёдра, и она ахнула, вновь почувствовав твёрдость его желания сквозь тонкую ткань брюк. Он рванул ворот её платья. Шёлк затрещал. Белая ткань треснула, обнажая грудь. Бледную. Полную. С тёмными, напряжёнными сосками. Он жадно накрыл один ртом и её спина выгнулась дугой, а из горла вырвался тот самый горловой, беспомощный стон, который он когда-то услышал от нее первым из мужчин и помнил все эти годы. Тот самый, что снился ему вот уже двенадцать лет, после темных времён, после смерти Нарциссы, после всех тех ночей, когда он лежал один в своей огромной постели и удивлялся тому, что не может забыть. Язык порхал, обжигая нежную кожу вокруг соска. Спина Владанны выгнулась дугой и она прикусила его плечо, сдерживая крик. Тогда он подхватил её под бёдра, поднял и бросил на кровать. Полог взметнулся серебристым облаком. Свечи у изголовья дрогнули, тени заплясали по стенам. Люциус навис над ней. В его глазах больше не было холодного льда, вечной сдержанности — только чистое, незамутнённое, расплавленное серебро. Его рука нырнула под подол. Пальцы нашли горячую, влажную плоть. Он застонал — почти болезненно, — чувствуя, какая она узкая, тугая, готовая. Его. Только его. Всегда была. — Посмотри на меня, — приказал он. Их взгляды скрестились. Её глаза — распахнутые, почерневшие, полные того самого безумия, которое он так долго искал в других и не находил, — смотрели прямо в его серебристые. И в них не было страха. А только желание. — Смотри на меня, когда я беру то, что моё. Он вошёл резко. Глубоко. Она вскрикнула и этот крик был лучшей музыкой для его ушей, лучшей магией, лучшим грёбаным триумфом. Он двинулся в ней — медленно сперва, смакуя каждую секунду, каждое сокращение её мышц вокруг его плоти. Но когда она сама подалась навстречу, когда её ногти впились в его плечи, а зубы прикусили его шею, — он сорвался. Трапеза превратилась в пожирание. Ритм стал жёстким, рваным, животным. Он брал её, как брал всё в этой жизни: сильно, беспощадно, до конца, без жалости. — Моя дикая ведьма, — хрипел он, вбиваясь в неё снова и снова. — Моя. Наконец-то. Моя. Все сузилось до этой точки, до этой скользящей, порочной ласки. До этого дикого, безумного соития. И в тот самый момент, когда мир вокруг взорвался белым, когда её тело сжалось вокруг него в последней, судорожной пульсации, а его собственный стон утонул в её волосах, она закричала — или ей показалось, что закричала, — вцепившись в простыни. И проснулась. Резко. С хриплым вдохом, словно вынырнула из тёмной воды. Сердце колотилось о рёбра, бельё было влажным насквозь. В комнате стоял предрассветный холод. Никакого Малфой-мэнора. Только серая мгла за окном, пыльные шторы, каменные стены и тишина. И серебряный полумесяц, что по-прежнему ледяным пламенем холодил грудь. Владанна села на кровати, обхватив плечи дрожащими руками. «Святая Матерь Божья, что это было?» Сон был… слишком реальным. Слишком ярким. Люциус. Его глаза, его руки, его губы... Она встала — ноги дрожали. Подошла к зеркалу — лицо раскрасневшееся, глаза блестят, губы припухшие, как будто её действительно целовали. На шее расцветали синяки, будто он в самом деле касался не зубами. Между ног всё ещё пульсировал жар — остатки удовольствия. «Почему?» — подумала она. — «Почему меня мучают то кошмары, то теперь… это?» Владанна знала ответ. К щекам прилил стыд — жаркий, липкий. И вместе с ним — тёмное, запретное, ноющее томление внизу живота, которое так и не оставило ее. Она посмотрела на флакон зелья сна без сноведений, что дал Северус. То был нетронут. Это просто сон. Ничего больше. Наверное. Должно быть это потому, что она давно одна. Слишком давно. Тело хочет близости. Владанна легла обратно, вздрогнув от предрассветного воздуха, холодившего возбужденное тело. Тяжёлый сон пришёл снова когда солнце уже освещало первыми лучами окрестности Хогвартса. Она не знала, что кулон — это не безделушка, а мощный, древний артефакт. Что ее воля уже не принадлежит ей. Что вчера, во время рабочей встречи, через три столика от них с Люциусом сидел нанятый ним самим фотограф "Ежедневного пророка" и делал снимки. Что о ней уже готовится скандальная статья в лучших традициях Риты Скитер. Что все это заставит Северуса сказать ей слова, которые чуть не сломают хрупкую, едва зародившуюся симпатию между ними. Все это будет потом, когда утро окончательно вступит в свои права. Но пока она просто лежала, засыпая и пытаясь понять, почему этот сон был таким… сладким. Где-то в башнях и подземельях школы просыпались первые студенты, сетуя на начало учебной недели. Хагрид выводил Клыка на утреннюю прогулку. Снейп устало дремал в своих покоях после бессонной ночи над котлами. В соседней комнате громко мурлыкал Квазар и Николас что-то бормотал во сне, хмуря брови и неспокойно ворочаясь. День начинался.

***

Он лежал в спальне поместья ,в самом сердце своего дома, своей крови, своей власти и смотрел в угасающее пламя камина. Ночь плавно укрывала мир своим черным покровом. Люциус ждал, когда она прийдет. Сны подчинялись ему так же, как и всё остальное в его жизни. Подчинится и этот, вызываемый старой магией кулона-полумесяца, что теперь лежал на её груди. ...Он коснулся её скулы — и пальцы закололо. Даже во сне её кожа была настоящей. Живой. Тёплой. Он провёл линию вниз — по шее, по ключице, — и почувствовал, как она дрожит. Как бьётся её сердце. Как кровь бежит быстрее там, где он касается. Все так же, как и тогда, в прошлом... ...Он притянул Владанну к себе — резко, без предупреждения, — и её тело само прогнулось навстречу. Господи, как она отзывалась!.. Даже когда ее разум кричал «нет», тело кричало «да». Он видел это в ее расширенных зрачках, в приоткрытых губах, в том, как её пальцы вцепились в его плечи — не отталкивая, а держась... ...Вот какой она должна была быть в его руках изначально, если бы не собственная глупость двенадцать лет назад... ...Он целовал её шею — медленно, смакуя вкус. Соль. Мёд. Страх напополам с желанием. Самое пьянящее сочетание. Её голова откинулась, открывая горло, и он зарычал, чувствуя, как твердеет в брюках... ...Он проснулся. Один. В пустом Малфой-мэноре. В своей холодной постели. Серый рассвет сочился сквозь тяжёлые шторы. Камин давно погас. На соседней половине кровати никого не было. Люциус медленно сел. Прикрыл глаза. Провёл ладонью по лицу. На губах всё ещё стоял её вкус — соль, мед и тёмное древнее колдовство. А в паху ныло тяжёлой, неутолённой болью. Он посмотрел в окно, за каким занимался рассвет и улыбнулся одним только уголком губ. — Скоро, — произнёс он в пустоту комнаты. P.S. простите не выкладывала, работа-работа... Могут быть ошибки, не бросайтесь тапками, буду исправлять потихоньку🫣 Дальше начнутся более активные действия всех участников🙂 постараюсь завтра выложить ещё главу💪