Часть 31 Эффект разрушения

Понедельничное утро с явной неохотой вползало в покои гостей из другого мира серым, тусклым , будто укрытым тонким слоем пепла, светом. Холод просачивался сквозь стрельчатые окна и каменные плиты пола обжигали босые ступни ледяным дыханием октября. Владанна затянула пояс простого серого льняного платья с тонкой вышивкой по рукавам и вороту, накинула мантию. Никакой помпезности. Под тканью, ближе к сердцу, она спрятала серебряный полумесяц с рубином — подарок Люциуса. Металл холодил кожу, вызывая смутную, тревожную смесь стыда и ноющего томления. Она запрещала себе даже думать об этом сне. Получилось плохо. Николас, уже одетый, но с растрёпанными после сна волосами возился с застёжкой своей мантии у камина в гостиной. Увидев мать, он поднял на неё глаза — слишком серьёзные для одиннадцатилетнего мальчишки. — Мне сегодня плохой сон приснился, — тихо сказал он. — Бабушка приходила… стояла у нашей двери, как дома. И говорила, чтобы я тебя берёг. Будто что-то должно случиться. Владанна наклонилась и ласково заглянула ему в лицо. — Что ж, — мягко улыбнулась она, заправляя светлую прядь ему за ухо. — Значит, мне повезло. У меня есть собственный рыцарь с палочкой. С таким защитником бояться нечего. Николас улыбнулся в ответ — слабо, не до конца убеждённо, — но всё же кивнул. Захватив учебники и учебные планы они вместе отправились на завтрак, надеясь не опоздать. Большой зал встретил их волной перешёптываний и почти мгновенной тишиной, стоило массивной дубовой двери только захлопнутся за ними с глухим стуком. Той особенной, внезапной тишиной, какая случается, когда сотня человек одновременно перестаёт жевать. Хмурый утренний свет выхватил из полумрака повёрнутые к ним лица — любопытные, насмешливые, оценивающие. Ложки и вилки замерли в руках. Слизеринцы переглядывались с многозначительными ухмылками, гриффиндорцы вытягивали шеи, хаффлпаффцы краснели и прятали взгляды в тарелки, рейвенкловцы хранили настороженное молчание, прикрывшись учебниками. «Это она…», «Видел? Она и есть та самая…», «Люциус Малфой, подумать только...» — шелестело со всех сторон, пока она провожала Николаса к столу Рейвенкло. Затем развернулась и, не ускоряя шага, направилась к преподавательскому столу. Снейп сидел неподвижно. МакГонагалл, прямая как пика, встретила Владанну стальным взглядом. Флитвик нервно поправлял очки. Стебль что-то шептала на ухо Синистре, но, заметив подошедшую коллегу, осеклась. Женщина ничего не понимала. Почему все люди шепчутся, глядя на нее? Что значат их слова? От этих размышлений заболела голова, пока она занимала свое обычное место. За столом царило напряжённое, как натянутая тетива, молчание. Все переглядывались, будто в ожидании чего-то.Флитвик нервно кашлянул и пропищал: --Ах, профессор Кириак, Вы сегодня просто... сияете. Должно быть, осенний воздух так благотворен для цвета лица? Стало быть, свидание прошло... э-э... удачно? Владанна замерла. Вилка звякнула о тарелку. — Свидание? — переспросила она, и ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику. — О чём Вы? Профессор Стебль, не удержавшись, хохотнула: -- Осенний воздух, как же. Скорее уж средиземноморская кухня и хорошее вино — я слышала, «Серебряный феникс» славится своими устрицами. И ценами. Говорят, ужин там стоит как месячное жалованье младшего аврора. Синистра, пряча улыбку, добавила: — О, бросьте скромничать, профессор Кириак! Колдография вышла превосходно. Вы там такая... загадочная. И платье это вишневое было Вам очень к лицу, честное слово. Сразу видна прекрасная работа нездешних мастеров. Вы выглядели выше всяческих похвал. — Особенно в сочетании с таким спутником, — вставила Стебль и тут же прикусила язык. МакГонагалл уже открыла рот, чтобы оборвать этот двусмысленный обмен любезностями, но её опередили. Молчавший до этой поры Снейп, с той особенной, отточенной небрежностью, с какой швыряют на стол перчатку перед дуэлью, метнул через весь стол сложенную газету. Она проскользила по полированному дереву, сбив солонку и замерла прямо перед тарелкой Владанны. — Полюбуйтесь, — произнёс он тихим, бархатным голосом, но каждое слово сочилось ядом. — «Ежедневный Пророк». Утренний выпуск. Первая полоса. Весьма... познавательное чтиво. Владанна развернула газету и опустила взгляд. Титульная страница ожила, колдографии мерцали и двигались; одна, где Люциус застёгивает на её шее кулон, склонившись так близко, что его губы почти касаются её волос; вторая, где она смеётся, запрокинув голову, а он смотрит на неё с задумчивой полуулыбкой; третья — их пальцы на белой скатерти, почти сплетённые. Подпись гласила:

«ЛЮЦИУС МАЛФОЙ СНИМАЕТ ТРАУР?

ТАИНСТВЕННАЯ НЕЗНАКОМКА В «СЕРЕБРЯНОМ ФЕНИКСЕ»:

РОМАНТИЧЕСКИЙ УЖИН ИЛИ БРАЧНЫЙ СГОВОР?».

Кто эта таинственная женщина, осмелившаяся занять место Нарциссы Малфой?

Пальцы Владанны вцепились в край газеты. Бумага задрожала. Кулон под платьем обжёг грудь. Студенты, сидящие ближе всех к преподавательскому столу, притихли и молча наблюдали за сценой, разворачивающейся перед ними. Снейп слегка подался вперёд. Его голос, когда он заговорил, был тих, и оттого ещё более ядовит. Он нарочито медленно, растягивая слова, обратился к коллеге, заставив Владанну побледнеть от его тона: — Знаете, что всегда видно в женщинах определённого сорта, профессор Кириак? — Он обвёл пальцем край чашки. — Их потрясающую предсказуемость. Достаточно пары комплиментов, корзины белых роз, книги со стихами — и они тают. А когда добавляется ужин в лучшем ресторане Косой Аллеи и безделушка, которая стоит больше, чем их дом... — он криво усмехнулся, — их бдительность испаряется вовсе. Статус. Деньги. Влияние. Старый, как мир, рецепт. И Вы купились, как деревенская девка на ярмарочную ленту. Тишина за преподавательским столом сгустилась до звона. Владанна слушала и на её лице — бледном, осунувшемся — сменялись тени. Сперва растерянность. Потом боль — острая, как от пощёчины. Она смотрела на колдографию и её собственное лицо с газетной страницы смотрело на неё в ответ — живое, улыбающееся, с полуприкрытыми веками, с румянцем на щеках. Лицо женщины, которая понятия не имела, что её снимают. Лицо дуры. — Ну-ну, Северус, — подала голос МакГонагалл, и в её тоне лязгнула сталь, — перестаньте. Мы не на суде. Профессор Кириак имеет право на личную жизнь. Или Вы предлагаете нам всем отчитываться перед Вами, с кем мы ужинаем по выходным? — Когда ужинают с Люциусом Малфоем, — процедил Снейп, не поворачивая головы, — это перестаёт быть личной жизнью. Это становится достоянием общественности. Буквально. — Его палец постучал по газете. — И, заметьте, общественность в восторге. Журналисты уже гадают: новая миссис Малфой или просто интрижка? Слизеринский стол взорвался смешками. Пэнси Паркинсон, сидевшая рядом с Драко, громко прошептала: «Интрижка, конечно. Кто ж на такой женится?». Драко не смеялся. Он сидел каменно-бледный, и его глаза — серые, как у отца, — были прикованы к Владанне с выражением, в котором смешались злость, любопытство и что-то похожее на отвращение. Снейп медленно откинулся на спинку стула. Его чёрные глаза, пустые и блестящие, как обсидиановые зеркала, впились в Владанну. Губы искривила усмешка — та самая, от которой у студентов подгибались колени. — Знаете, профессор Кириак, — произнёс он, и каждое слово падало в тишину раздельно, отчётливо, как капли ледяной воды на каменные плиты, — я много лет имел сомнительное удовольствие наблюдать, как Люциус Малфой очаровывает, использует и выбрасывает. Союзников. Врагов. Любовниц. — Он взял паузу, отпил кофе, не сводя с неё глаз. — Но должен признать: Вы побили рекорд скорости. Один ужин — и уже первая полоса. Обычно он тратит на это хотя бы неделю. Должно быть, Вы произвели на него... глубокое впечатление. Впрочем, — он склонил голову набок, изображая задумчивость, — Малфой всегда питал слабость к экзотическому колориту. Владанна побледнела ещё больше. Скулы заострились. Пальцы, сжимавшие газету, разжались и «Пророк» с тихим шелестом соскользнул на стол. Никто из преподавателей не проронил ни слова. Даже МакГонагалл не нашлась, что сказать — только её ноздри раздувались от едва сдерживаемого гнева. Флитвик спрятал лицо в ладонях. Стебль в ужасе прижала салфетку к губам. От слизеринского стола донёсся чей-то приглушённый смешок.Драко резко обернулся на звук, и смешок оборвался. — Если бы Вы знали то, что знаю я, (а Вы знали), имей Вы хоть каплю благоразумия, — Вы бы бежали от этого человека быстрее, чем от Авады. Но нет. Вам понравилось. Цветочки, подарочки, обхаживание старого опытного хищника, который натаскался на таких, как Вы — наивных, доверчивых, одиноких женщинах из глуши, которым лестно, что на них обратил внимание "сам Люциус Малфой". — Он откинулся обратно на кресло и теперь его усмешка стала откровенно презрительной. — Слабость — это естественно. Но глупость... глупость, профессор, непростительна. Особенно для той, кто отвечает за детей. Владанна резко поднялась. Стул проскрежетал по каменному полу, и звук этот резанул по нервам, как гвоздь по стеклу. Лицо её — всё ещё бледное, с красными пятнами на скулах — было спокойным, почти ледяным. Она аккуратно сложила газету, положила её на стол и, не глядя на Снейпа, произнесла глухо: — Прошу меня простить. Мне необходимо подготовить материалы к уроку. Студенты ждать не будут. Она развернулась, и её серая мантия взметнулась за спиной. Сделала шаг. Второй. И тут голос Снейпа — тихий, бархатный, страшный — ударил ей в спину: — Бегите, профессор. Бегите к своим урокам и странным сказкам. Это единственное, что у вас получается хорошо — помимо, разумеется, роли трофея для богатых вдовцов. Интересно, долго ли Вы продержитесь, прежде чем он использует Вас, как и всех прочих? Или Вы надеетесь, что экзотическая ведьма окажется исключением из правил Люциуса Малфоя? Владанна остановилась, словно внезапно окаменела. Затем она повернулась — медленно, очень медленно, — и подняла на Снейпа глаза. И то, что Северус в них увидел, заставило его на мгновение замереть. Это не была ярость. Это была спокойная, древняя, ледяная сила — та, что живёт в женщинах, переживших слишком много зим. — Вы закончили, профессор Снейп? — Её голос не дрожал. Он звенел, как клинок перед дуэлью. — Тогда позвольте и мне сказать. Пока одни мужчины позволяют себе оскорблять, критиковать и выискивать подвох в каждом шаге женщины, которая имела неосторожность им понравиться — другие делают хотя бы что-то. Пусть это искусная ложь. Пусть пыль в глаза. Пусть даже ловушка. Но они протягивают цветок, а не плевок. Они произносят комплимент, а не приговор. И знаете что? — Она чуть наклонила голову, и в её зелёных глазах мелькнула тень презрительной усмешки. — Это почти благородно. По сравнению с тем, что позволяете себе Вы. Флитвик выронил вилку. Стебль охнула. МакГонагалл медленно, очень медленно выдохнула, и в её темных глазах мелькнуло изумление напополам с неподдельным уважением. Гриффиндорцы захлопали. Слизеринский стол замер. Драко Малфой, забыв о своей аристократической выдержке, смотрел на Владанну с открытым ртом. Снейп выдержал её взгляд. Секунда. Две секунды. Три. Затем его губы дрогнули в усмешке — кривой, язвительной, но в ней уже не было прежней силы. Он легко наклонил голову, будто признавая поражение. — Браво, профессор. — произнёс он едва слышно. И опустил глаза на свою чашку с кофе. Владанна развернулась и пошла. Проходя мимо стола Рейвенкло, она остановилась возле Николаса. Мальчик сидел бледный, вцепившись в край скамьи побелевшими пальцами. Она коснулась его плеча и наклонилась к самому уху: — Нікого не слухай, сердце моє. Люди завжди говоритимуть дурниці. Приходь перед вечерею в наші кімнати і ми поговоримо. Он кивнул матери, не поднимая глаз. Владанна выпрямилась и, не ускоряя шага, прошла через весь зал под сотнями взглядов. Некоторые были полны ужаса, некоторые — жадного любопытства, а некоторые, как у Гермионы Грейнджер, — жгучего, почтительного восхищения. Глаза блестели — но она не позволяла себе моргнуть, зная, что первая же слеза станет предательством, финальным унижением перед всем залом. Не глядя ни на кого, женщина пошла к выходу — спина прямая, плечи расправлены, шаг быстрый. Тяжёлая дубовая дверь распахнулась и захлопнулась за ней. И только тогда, в пустом коридоре, на ледяном сквозняке, она позволила себе прижаться лбом к холодной каменной стене и часто-часто задышать, глотая сырой воздух и непролитые слёзы. А в Большом зале взорвался гул приглушенных голосов.

***

Тяжёлая дубовая дверь ещё гудела, вобрав в себя эхо шагов Владанны, а за преподавательским столом уже лопнула натянутая тишина. Флитвик, пунцовый до корней волос, привстал на своём высоком стуле и пропищал: — Северус, это было... это было возмутительно! Вы перешли всякие границы! — Даже в мыслях не было! — Снейп медленно повернул голову, и его чёрные глаза блеснули опасным огнем. — Я всего лишь озвучил факты. Женщина из глуши, без роду, без связей, без малейшего представления о том, как устроен наш мир, вдруг оказывается на первых полосах газет. Что это по-Вашему? — Он отхлебнул из кубка и скривился. — Все они одинаковы. Понаблюдайте за любой — рано или поздно клюнут на блеск. Стебль, нервно скручивая салфетку, пробормотала что-то про «несправедливо» и «она же ничего не знает». Но её перебил дрожащий, надтреснутый голос — профессор Трелони, до того молча сидевшая в дальнем конце стола с отсутствующим видом, подалась вперёд. Её огромные очки съехали на кончик носа, а руки, унизанные медными кольцами, заметно тряслись. — Я видела... — прошелестела она, и все невольно обернулись. — Этой ночью. Три сна. Один за другим, как карты, выпавшие рубашкой вверх. — Голос её упал до шёпота. — В первом была река — широкая, багряная, несущая пепел. Во втором — серебряный серп, воткнутый в мёртвую землю; вокруг была пустыня... А в третьем... — она осеклась и обвела коллег дикими, пылающими глазами, — в третьем женщина, стоявшая на перекрёстке, и две тени тянули её за руки — одна влево, другая вправо. И обе тени были... мужскими. Властными. — Она втянула воздух сквозь зубы. — Я не говорю, что это пророчество. Но карты сегодня утром легли крестом. И в центре была та же женщина. Белая Дама, перевёрнутая вниз головой. На пару секунд воцарилось молчание. Потом Флитвик нервно хихикнул: "Вниз головой? Сивилла, дорогая, может Вы просто нагадали несварение?" Но Трелони не улыбнулась простодушной шутке своего коллеги. Она медленно перевела взгляд на Флитвика, и в этом взгляде было столько мрачной, потусторонней уверенности, что улыбка сползла с лица маленького профессора. — Несварение, Филиус? — переспросила она, и её голос прозвенел неожиданно твёрдо, без обычных дрожащих ноток. — Внутреннее око не связано с желудком. Я видела то, что видела. И карты... карты никогда не лгут. Белая Дама в перевёрнутом положении означает жертву, которая не знает, что она жертва. И все мы понимаем, о ком речь. Две мужские тени — две силы, которые разорвут её надвое, если одна из них не отступит. — Она поднялась, запахнув шаль, и её многочисленные браслеты звякнули, как колокольчики на ветру. — Я предупредила. А теперь делайте с этим что хотите. Я пойду. У меня разболелась голова от всей этой... мирской суеты. Она удалилась, шаркая и бормоча что-то о «слепцах, не видящих дальше собственного носа». За столом повисло неловкое молчание. Синистра кашлянула. Стебль принялась изучать узор на скатерти с таким усердием, будто там были вышиты руны древних друидов. Флитвик, всё ещё красный, сполз со стула и, пробормотав что-то о необходимости проверить заклинания на лестницах, засеменил прочь. За ним потянулись и остальные — по одному, избегая встречаться взглядами со Снейпом, который так и сидел, откинувшись на спинку стула, с выражением ледяного, брезгливого превосходства на лице. Через минуту за столом остались только двое. МакГонагалл поджала губы в тонкую, почти невидимую линию и повернулась к Снейпу. Её очки блеснули в свете свечей с крайним неодобрением. — Северус. — Голос её был сух и твёрд, будто она читала лекцию по трансфигурации. — То, что Вы себе позволили, было не просто грубостью. Это было на подобии публичной порки женщины, которая не сделала Вам ровным счётом ничего дурного. Снейп даже не шевельнулся. — Она сделала глупость, Минерва. Я указал ей на это. — Вы указали ей на это при всём Большом зале. При студентах. При её сыне. — МакГонагалл подалась вперёд, и её шотландский акцент вдруг прорезался с особой силой, как всегда бывало в минуты гнева. — Вы можете солгать мне, Северус. Но не лгите хотя бы себе. Вы были не возмущены. Вы были оскорблены. Ревность ядом текла из каждого вашего слова, и вы, как раненый зверь, решили укусить в ответ. Только укусили вы не Люциуса Малфоя, главного виновника всего этого, с которым у Вас старые счёты. Вы укусили её. Беззащитную. Одинокую. Женщину, которая только начала расправлять плечи после смерти мужа, побега от войны и разлуки с родиной. Снейп молчал. Желваки на его скулах, однако, медленно заходили ходуном. — Если она Вам дорога, — закончила МакГонагалл, поднимаясь, — Вы извинитесь. Искренне. И заодно постараетесь выяснить, как вообще получилось так, что она согласилась на ужин и оказалась за одним столом с Люциусом. Она уже почти отошла, когда Снейп окликнул её — негромко, но так, что МакГонагалл остановилась, не оборачиваясь. — Мне страшно узнать ответ на этот вопрос, Минерва, — произнёс он, и в голосе его не было ни сарказма, ни яда, только странная, глухая усталость. МакГонагалл помедлила. Затем сухо кивнула и вышла, оставив его одного за опустевшим преподавательским столом. Снейп сидел неподвижно, глядя в почти нетронутую чашку кофе и в тёмной глади отражалось его собственное лицо — длинное, бледное, с резкими тенями под скулами. "Идиотка, — подумал он раздражённо. — Деревенская дура. Явилась в Хогвартс со своей странной магией, со своим мальчишкой, со своим провинциальным простодушием — и тут же угодила в самый предсказуемый капкан, какой только можно расставить. Белые розы. Книга стихов. Ужин при свечах. И она купилась. Как купились бы девять женщин из десяти. Как купилась бы последняя...» Он осёкся мысленно. Перед глазами встало её лицо. Не такое, каким оно было сегодня -- с красными пятнами на скулах и дрожащими губами, -- а другое. То, каким он видел его все время до начала учебного года: спокойное, внимательное, с лёгкой тенью улыбки, когда она рассказывала о своих обычаях, о магии без палочки... "Она не глупая, нет. Она ... нездешняя. Чужая этому миру, его гнилым правилам, его подводным камням, его змеиным гнёздам, где каждая улыбка — оскал, а каждый подарок — вексель. Она не знала. Не могла знать. Она пришла оттуда, где магия — это земля, кровь и песни у костра, а не политические интриги в коридорах Министерства. Даже зная все о нашем мире и о всех нас она даже не понимает, кто такой Люциус на самом деле. Она видит только мужчину, проявившего к ней интерес..." Снейп устало прикрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслась картина: он сам, стоящий в дверях её покоев два месяца назад. «Северус», — сказала она тогда. Не «профессор Снейп». Не «сэр». Просто «Северус». Он поцеловал её руку. Её пальцы дрогнули в его ладони. И от этого дрожания у него — у него, Северуса Снейпа, двойного агента, мастера окклюменции, человека, обманувшего Волдеморта, забилось сердце как у мальчишки. "Сказочный болван. Тон, момент, слова -- все было выбрано скверно. Поздравляю. Ещё несколько подобных замечаний — и можно будет окончательно отказаться от надежды на нормальное общение." Снейп сидел неподвижно, глядя в постепенно пустеющий зал. Преподаватели давно ушли, студенты неохотно поднимались с мест и с явным недовольствем на лицах отправлялись на занятия. Остывший кофе в чашке подёрнулся пленкой, а он все думал о своих неосторожных словах, сказанных Владанне. Перед ним все ещё лежала газета, с которой ему легко улыбалась Владанна, а Люциус застёгивал на ее шее небольшое, совсем неброское, такое несвойственное раздутому эго Малфоев, украшение. «Я не знаю эту вещь», — вдруг подумал он, и от этого осознания внутри что-то холодно сжалось. Он знал коллекцию Малфоев. Знал содержимое их сейфов в Гринготтсе, их парижские тайники, их лондонские хранилища благодаря многолетней службе и осторожным расспросам. Но этого кулона он не видел никогда. Ни на Нарциссе, ни в каталогах, ни в описях конфискованного имущества после процесса над Люциусом. «Значит, это не фамильная вещь. Не наследство. Не приданое. Что-то другое. Что-то, что он достал специально для неё. Или... Что-то такое, о чем знают только члены семьи...». Он медленно выдохнул. Куски мозаики постепенно начали вставать на места — один за другим, со щелчками, похожими на звук запираемых замков. Их первая встреча. Насилие. Следы Obliviate, которые он тогда заподозрил, но не смог доказать. Мальчик, который как две капли воды похож на Люциуса. «Он её помнил. Все эти годы. И теперь пытается влезть в ее жизнь. Но зачем? Зачем дарить ей кулон? Зачем фотографы в «Серебряном фениксе»? Зачем эта публичная демонстрация?» Ответ не приходил. Снейп разжал побелевшие пальцы и поднялся. Тень его метнулась по каменной стене, как чёрный флаг. Ему нужен был тот, кто знает Малфой-мэнор изнутри. Тот, кто рос среди фамильных портретов, шкатулок и секретов. Тот, кто может опознать вещь, которую не опознал он сам. Драко.

***

Тяжёлая дверь ещё гудела, вобрав в себя эхо её шагов, а Владанна уже не шла — почти бежала по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слёзы душили, но она не позволяла им пролиться — не здесь, не сейчас, не раньше, чем она доберётся до безопасной темноты своих покоев. За спиной послышались быстрые шаги — лёгкие, почти летящие. — Профессор Кириак! Подождите! Пожалуйста! Она не хотела останавливаться. Правда не хотела. Но голос Гермионы звенел таким отчаянием, такой искренней, незамутнённой тревогой, что ноги сами собой замедлились. Владанна остановилась у высокой стрельчатой ниши, где в каменной чаше дрожал магический огонь, и прижалась плечом к холодной стене. — Профессор Кириак! — Гермиона Грейнджер догнала её — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с глазами, полными ужаса и сострадания. — Я... я слышала. Всё слышала. И я считаю, что Снейп — законченный придурок. Нет, даже хуже. Он... он просто гад. Владанна сломалась, как старая кукла из папье-маше. Не красиво, не величественно -- с глухим стоном она всхлипнула, оседая по стене. — Господи, какой позор, — выдохнула она, и Гермиона, не раздумывая ни секунды, опустилась рядом, обняла её за плечи, притянула к себе. Владанна уткнулась лицом в её плечо, пахнущее чернилами, старым пергаментом и сушёной мятой и беззвучно заплакала, содрогаясь всем телом. Едва первая слеза сорвалась с ресниц и упала на каменный пол, как за высокими стрельчатыми окнами что-то переменилось. Словно сам замок отозвался на её боль. Серое небо вспухло угольной чернотой, и по свинцовым переплётам забарабанили первые капли — редкие, тяжёлые. Где-то далеко, над Запретным лесом, глухо проворчал гром. Воздух в коридоре стал влажным и тяжёлым. Они сидели так в нише, скрытые от чужих глаз каменным выступом, и магический огонь бросал на их лица золотистые тени. Владанна медленно подняла глаза на юную ведьму. Слёзы всё ещё текли по щекам, но она их не вытирала — не было сил. Гермиона, увидев её лицо, отшатнулась. В её карих глазах мелькнул ужас — не перед самой Владанной, нет. Перед тем, что взрослая, сильная, загадочная профессорша может быть так сломана. А потом сломленность сменилась чем-то другим. Яростью. Её зелёные глаза — яркие, как весенняя трава, — полыхнули так, что, казалось, в них отразилась молния. И молния действительно сверкнула — белым, режущим зигзагом за окном. Гром ударил почти сразу же — оглушительно, так, что задрожали витражи и где-то вдалеке жалобно зазвенело стекло. Гермиона вздрогнула всем телом, но не от грома. Она порывисто, без оглядки на субординацию, на возраст, на всё, чему её учили, снова обняла Владанну. Крепко. Неумело, по-подростковому, но искренне, как обнимают друга, которому очень больно. — Снейп — идиот, — прошептала Гермиона, гладя её по спине. — Он не имел права говорить такое. Не при всех. — Дело не в нём, — Владанна отстранилась, вытирая слёзы рукавом. Голос её стал глуше, но твёрже. — Понимаешь, есть мужчины, которые смотрят на тебя так, будто ты — уравнение, которое они уже решили. Они знают все твои переменные, все твои слабости, все твои ошибки — ещё до того, как ты сама их совершила. И каждый твой шаг для них — лишь подтверждение их правоты. Они не предлагают, не добиваются. Они судят. И приговор всегда один: виновна. Виновна в том, что живая. В том, что дышишь. В том, что смеешь хотеть чего-то. Она перевела дыхание и посмотрела на огонь в нише. Пламя плясало, и в его отблесках её заплаканное лицо казалось высеченным из старого мрамора. — А есть другие, — продолжила она тише. — Те, кто смотрят на тебя так, будто ты — запертая дверь в старом доме, а у них в кармане — связка ключей. И они пробуют один за другим. Не потому, что ты им интересна. А потому, что запертая дверь — это вызов. И каждый их жест, каждый подарок, каждый комплимент — это ключ. Мягкий. Тёплый. Золотой. Ты чувствуешь, как замок поддаётся, и это приятно. Так приятно, что ты почти не замечаешь: они не входят. Они просто проверяют, открылась ли дверь. А когда открылась — идут к следующей. Она замолчала. Потом усмехнулась — горько, криво, — и коснулась пальцами ворота платья, под которым на цепочке покоился серебряный полумесяц. — И самое страшное... — её голос дрогнул. — Один из них сразу вызвал мой интерес. Несмотря на внешнюю холодность внутри Северус совершенно другой... Люциус... Когда я рядом с ним, меня не покидает чувство, будто мы уже встречались. Где-то. Когда-то. Может, в другой жизни. Я смотрю на него — и внутри что-то обрывается, как струна на старом инструменте. Мне хочется подойти ближе. И одновременно — бежать на другой конец света. А я даже не знаю, почему. Я не понимаю ничего... Гермиона молчала. Её пальцы, лежавшие на плече Владанны, мелко задрожали. Она-то знала. Знала наверняка, почему Владанне кажется, что она уже видела эти серые глаза и эту хищную полуулыбку. Знала — и не могла сказать. Тяжёлая дверь Большого зала тихо скрипнула. Из неё стремительно вышел Драко Малфой — бледный, с заострившимися скулами, с таким выражением лица, будто он только что проглотил что-то ядовитое и теперь пытается удержать это внутри. Он сделал несколько шагов по коридору, но, заметив две фигуры в нише, замер. Затем, поймав взгляд Гермионы, беззвучно отступил за каменный выступ колонны и затаил дыхание. Гермиона не подала виду, что что-то изменилось, только чуть крепче обняла Владанну и сказала тихо-тихо: — Вы не дверь, профессор Кириак. Вы — женщина. И никто — ни тот, кто судит, ни тот, кто пробует ключи — не имеет права заставлять вас чувствовать себя виноватой за то, что вы живая. Владанна подняла на неё глаза. Зелёные внимательно заглянули в карие. И впервые за всё утро в них мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Спасибо, — выдохнула Владанна. Её руки, сомкнутые на спине Гермионы, медленно опустились. А за окном, словно по волшебству, тучи начали расходиться, и сквозь серую пелену пробился бледный луч октябрьского солнца. Она перевела дыхание и посмотрела на Гермиону уже сухими, хоть и красными, глазами. Взгляд её на мгновение метнулся к двери, за которой остался Снейп. — Я не обижаюсь на Северуса. В какой-то мере он прав. Я глупая. Наивная. Обычная женщина. — Она горько усмехнулась. — Но я никогда, слышишь, никогда не буду терпеть презрения и пренебрежения. Даже от тех, кто думает, что имеет на это право. Даже от тех, кто мне... — она осеклась и мотнула головой. Она снова коснулась ворота платья, под которым прятался кулон, и в глазах её мелькнуло что-то странное — боль пополам с непонятной, запретной нежностью. — А этот снимок... — Владанна улыбнулась одними только уголками губ. — Возможно, через много лет я буду смотреть на него и думать: это было одно из немногих хороших воспоминаний об этой части моей жизни. Потому что в тот вечер я чувствовала себя... желанной. И даже если это была ложь — какая разница? Иногда ложь приятнее правды. Она поднялась, поправила мантию, кивнула Гермионе на прощание и ушла. Каблуки простучали по камню эхом. Запах полыни и дождя ещё висел в воздухе, когда Владанна стремительно скрылась за поворотом и её шаги постепенно стихли в глубине коридора. Драко вышел из-за колонны. Его лицо было бледным, а серые глаза — слишком яркими, слишком блестящими для человека, который якобы просто проходил мимо. Гермиона поднялась с холодного пола ниши, отряхнула мантию и встретила его взгляд спокойно, с той особенной усталой прямотой, которая появляется, когда секретов становится слишком много, чтобы продолжать играть во врагов. — Как много ты слышал, Малфой? — спросила она негромко. — Достаточно, — отозвался Драко хрипло. Он привалился плечом к колонне и скрестил руки на груди. -- И что дальше? — Сегодня я буду держаться рядом с Николасом, — продолжила Гермиона, и в её голосе зазвенел металл. — Просто... на всякий случай. После того, что устроил Снейп в Большом зале, каждый студент будет считать своим долгом побольнее уколоть парнишку, а каждый репортёришка Британии будет рыть землю в поиске громкого скандала. И кто-нибудь обязательно пронюхает про мальчика. А он не виноват ни в чём. Драко дёрнул щекой — так, будто проглотил что-то горькое. — Она, — он мотнул головой в сторону, куда ушла Владанна, — она пошла на этот ужин. К нему. Знала же, кто он. Знала, что про него пишут. Знала, что он Пожиратель Смерти, что его судили, что каждое его слово — яд. Что его руки по локоть в крови таких, как она. И всё равно пошла. — Он говорил отрывисто, зло, но за злостью этой пряталась растерянность. — А он... мой отец сам позвал её. Моя мать умерла четыре месяца назад. Четыре месяца, Грейнджер!. Её портрет ещё не перестал пахнуть краской, а он уже... Он осёкся, не в силах закончить фразу. Гермиона смотрела на него — на бледные костяшки сжатых кулаков, на вздувшуюся жилку на виске, на то, как он кусает губу — и не видела перед собой врага. Только мальчишку, который потерял мать и теперь смотрит, как отец стирает память о ней, не дожидаясь, пока высохнут чернила в некрологе. — Не суди их, Драко, — сказала она тихо. — Ни его, ни её. У неё была своя жизнь — долгая, тёмная, полная потерь. И у твоего отца, при всём моём глубочайшем «уважении», никогда не было репутации целомудренного вдовца. Драко хмыкнул но промолчал. Затем шагнул чуть ближе и понизил голос до шёпота: — Но ведь у них общий ребёнок, — выдохнул он, поднимая на неё глаза. И в этом взгляде было что-то почти детское — отчаянное желание понять то, что понять невозможно. — Ребёнок, о котором он... — Гермиона сжала губы, подбирая слова, — о котором ни один из них не знает всей правды. Она уверена, что отец Николаса — её покойный муж. А Люциус... Люциус вообще не подозревает, что той ночью, когда он взял её силой... Она не договорила. Не смогла. Но Драко и сам знал это. Его лицо исказилось — на секунду, на долю секунды, — но этого хватило, чтобы Гермиона увидела: ему больно. — Мы не можем это просто так оставить, — произнёс он глухо. — Если отец узнает... если он поймёт, что у него есть ещё один сын... — Поэтому мы встретимся после дневных занятий, ближе к ужину. В библиотеке. Секция Звёздных Карт — там редко кто бывает. — Гермиона вскинула подбородок, и её глаза блеснули знакомым гриффиндорским упрямством. — У меня есть кое-какие мысли. В коридоре было по-прежнему тихо, студенты в Большом зале ещё заканчивали завтрак. Драко стоял, вдавив лопатки в холодный камень колонны. Перед глазами всё ещё стояла плачущая Владанна в объятиях Грейнджер, но это воспоминание почему-то будило в нём не жалость, а глухую, тёмную ярость. Она была жертвой его отца. Он знал это. Знал лучше, чем хотел бы. Но сейчас он чувствовал только одно: это было свидание. Она по собственному желанию пошла на этот ужин. К нему. К Люциусу Малфою. К человеку, чьё имя звучало на процессах Визенгамота, чьи руки были в крови маглорождённых, чья жена умерла всего четыре месяца назад. — Знаешь, Грейнджер, — его голос прозвучал глухо, без обычных высокомерных интонаций, — я могу понять многое. Войну. Плен. Даже то, что он с ней сделал. С трудом, но могу. Я могу понять, что она ничего не помнит. Я могу понять, что она не знает, что за человек мой отец. Но я не могу понять, как можно быть настолько... недалёкой. Прийти в Хогвартс, учить детей, носить мантию профессора — и даже не удосужиться узнать, с кем ты идёшь ужинать. Что о нем пишут на первых полосах. И почему его имя британские волшебники произносят со страхом и омерзением. Гермиона замерла. Её лицо — ещё минуту назад мягкое, сочувственное — окаменело. Глаза вспыхнули тем самым гриффиндорским огнём, который вот уже почти восемь лет заставлял Драко кривиться за столом Большого зала. Но теперь в этом огне было нечто тяжёлое, взрослое, женское. — Недалёкой? — переспросила она, и голос её зазвенел так, что эхо разлетелось под сводами. — Ты назвал её "недалёкой"? — А что, нет? — Драко вскинул подбородок. — Она даже не попыталась. Я понимаю, на ней Obliviate. Но неужели она хоть чего-то не чувствует? Не чует? Она же ведьма, Грейнджер. Колдунья из далёких земель. У неё магия в крови. А она сидит, как овечка, и хлопает глазами, пока мой отец вешает на неё побрякушку, от которой у любого нормального человека волосы встали бы дыбом... — Вот, значит, как. — Гермиона скрестила руки на груди, и в её улыбке — тонкой, режущей — проступило столько яда, сколько Драко не видел даже в их худшие школьные годы. — Ты — сын Люциуса Малфоя. Человека, который пытал, убивал, стирал память и спал спокойно. Ты стоишь здесь и обвиняешь женщину в том, что она *недалекая*, потому что не распознала опасного хищника за обёрткой из лоска и комплиментов. А знаешь что, Драко? Твой отец — гений лжи. Он обманывал Визенгамот. Он обманывал Министерство. Он обманывал Тёмного Лорда. Но ты считаешь, что одинокая ведьма из украинской глуши должна была раскусить его за одним ужином? — Я не... — Ты! — Она ткнула пальцем ему в грудь, и он отшатнулся — не от силы, но от внезапности. — Ты, который знает ВСЁ. Который видел колдографии. Который слышал наш разговор с ней. Который знает про Николаса. И знает своего отца лучше кого-либо.Ты всё знаешь — и всё равно стоишь здесь и называешь её недалёкой за то, что она оценила хорошее отношение к себе? Согласись, твой отец может быть весьма обаятельным и убедительным, когда хочет чего-то добиться. Гермиона не отступила. Её палец всё ещё упирался в грудь Драко, а глаза горели так, что, казалось, ещё немного — и из них посыплются искры. — Ты всё знаешь, Драко. Знаешь, что он с ней сделал. Знаешь, что она не помнит ни единой секунды того кошмара. Знаешь, что твой отец — чудовище, которое сломало ей жизнь, а теперь явилось с цветами и серебром, как ни в чём не бывало. И после всего этого ты стоишь здесь, в своём безупречном костюме, с этой своей аристократической осанкой, и цедишь сквозь зубы: «недалекая». Как будто это она виновата. Как будто это она должна была догадаться. Как будто это она — хищник, а не жертва. Она отдёрнула руку, словно прикосновение к нему обожгло ей пальцы. — А знаешь, в чём настоящая ирония? Твой отец хотя бы не притворяется благородным. Он — зло, но зло честное в своей откровенной хищности. А ты... ты хочешь быть лучше него. Ты пытаешься. Ты смотришь на меня другими глазами, ты больше не бросаешься грязными словечками, ты даже готов встречаться в библиотеке и строить планы, как защитить мальчика, который оказался твоим братом. Но стоит кому-то слабому, сломленному, ничего не помнящему оступиться, как ты тут же достаёшь из рукава старый добрый малфоевский яд. «Недалекая».-- Гермиона ловко перекривила его холодный насмешливый тон. -- Это так "по-отцовски", Малфой. Драко побледнел так, что, казалось, даже губы у него стали белыми. Он открыл рот — и закрыл. Открыл снова. — Я не... я не это имел в виду. — Нет, имел. — Гермиона выпрямилась, и теперь она смотрела на него не снизу вверх — хоть и была больше чем на полголовы ниже его, — а как смотрит взрослый на провинившегося ребёнка. Устало. Разочарованно. — Ты имел в виду именно это. Просто потому, что тебе больно. Тебе больно, что отец забыл твою мать через четыре месяца. Тебе больно, что он выбрал объектом своего интереса какую-то чужачку. Тебе больно, что у тебя оказывается есть родной по отцу брат, о котором ты не просил. И вместо того, чтобы злиться на того, кто во всём виноват — на Люциуса, — ты злишься на неё. Потому что на отца злиться страшно. А на неё — легко. Она замолчала. В коридоре повисла такая тишина, что слышно было, как где-то далеко хлопает ставня, раскачиваемая октябрьским ветром. Драко стоял, привалившись к колонне, и смотрел куда-то в стену, стараясь не встречаться взглядом с Грейнджер. Его лицо — только что надменное, злое — осунулось и постарело на несколько лет. — Я не знаю, что мне делать, — произнёс он едва слышно. — Смотрю на Николаса — и вижу отца. Смотрю на отца — и вижу человека, которого ненавижу и люблю одновременно. И я не знаю, Грейнджер. Я правда не знаю что дальше делать. Гермиона молчала. Потом вздохнула — долгим, тяжёлым вздохом, — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Никто не знает, Драко. Но считать эту женщину "недалёкой" — это не выход. Это не делает тебя лучше отца. Это делает тебя им. Она развернулась и пошла прочь — прямая, гордая, с гривой волос, развивающейся в полумраке коридора. Её шаги чеканили ритм по каменным плитам, и в этом ритме слышался приговор. Драко смотрел ей вслед, не в силах отлепиться от колонны — камень за спиной был холодным, отрезвляющим, и он вжимался в него лопатками, будто надеялся врасти, исчезнуть, перестать быть. — Я не хочу быть им, — прошептал он в пустоту. — Не хочу. Никогда. Ему никто не ответил. Только факел в кронштейне плюнул искрой, и где-то наверху, под сводами, заухало эхо сквозняка — как всегда бывает в Хогвартсе осенью, когда ветер забирается в щели и поёт свои мёртвые песни. Драко постоял ещё с минуту, потом всё же с трудом оттолкнулся от колонны, сунул руки в карманы мантии и побрёл прочь, в сторону подземелий. Он не обернулся. Не заметил, что коридор за его спиной не был пуст. За широкой колонной, в густой, как дёготь, тени, притаился мальчик. Первокурсник с платиновыми волосами и серыми, холодными, слишком умными для одиннадцати лет глазами. Он стоял, вжавшись в холодный камень спиной и затылком, и по его щекам текли слёзы — беззвучно, крупными каплями, оставляя тёмные дорожки на бледной мраморной коже. Николас слышал всё. От начала до конца. «Он взял её силой». Слова Гермионы Грейнджер вонзились в него, как острый осколок зеркала, засевший где-то под рёбрами. Он не знал точно, что это значит — «взял силой». Но он видел, как дрожали руки матери, когда она по утрам пытается взять себя в руки после очередного кошмара. «Стёр ей память». Вот почему мама порой такая странная: внезапно замирает, будто глядя внутрь себя, страдает от неожиданной головной боли... Потому что кто-то украл у неё память. Вырезал, как страницу из книги. Оставил только тень, приходящую во снах. «Она не знает, что Николас — не сын её покойного мужа». Мальчик зажмурился. Перед внутренним взором встало лицо отца — Василия, — каким он помнил его по магловским фотографиям и тусклым воспоминаниям. Невысокий. Светловолосый. С доброй улыбкой и большими ладонями, которые, как рассказывала мама, пахли землёй и машинным маслом. «Я на него совсем не похож». А потом — лицо человека из «Пророка». Блондин с холодными серыми глазами. С тонкими, словно вырезанными из мрамора, скулами. Неизвестный мужчина с холодной, надменной улыбкой,которая не затрагивала глаз , так похожий на него самого, застёгивающий серебряный кулон на маминой шее... ...Он и раньше замечал — в зеркале, в отражении витражей, в тёмной глади озера, — что не похож на мать и отца. У матери глаза зелёные, как карпатские ели, у папы Василия -- серые, почти зеленые. А у него — серебристые. У матери волосы тёмные, почти чёрные, у папы Василия -- светло-русые. А у него самого — светлые, почти белые. Он думал: может, в деда. Может, в прабабку, которую никогда не видел. Но теперь, глядя на колдографию в газете, которую сжимали его пальцы, он видел правду. Видел её так ясно, как никогда раньше. Эти надбровные дуги. Этот изгиб губ. Этот же разворот плеч даже в его детской, неокрепшей фигуре... «Мой отец — не папа Василий. Мой отец — этот человек. Люциус Малфой. Пожиратель Смерти. Преступник. Тот, кто...» Он не мог додумать эту мысль до конца. Слишком страшно. Слишком грязно. Слишком больно. Но ум — острый, рейвенкловский, привыкший раскладывать мир на логические цепочки, — добил её безжалостно. Тот, кто взял его мать силой. Тот, кто стёр ей память. Тот, кто бросил её, даже не зная, что у них будет сын. Тот, кто появился в их жизни спустя столько лет как ни в чём не бывало. Как будто имел право быть рядом с мамой. Как будто она — трофей. Собственность, которую можно забыть на двенадцать лет в глухих лесах, а потом достать из пыльного ящика прошлого и любоваться. Николас открыл глаза. Слёзы высохли — не потому, что кончились, а потому, что внутри что-то замёрзло. Сжалось в ледяной ком. Он посмотрел на свои руки — тонкие, с длинными пальцами, совсем как у того человека на колдографии. Потом на свои волосы, упавшие на глаза серебристой прядью. Потом — в темноту коридора, где только что скрылся Драко Малфой. Его единокровный брат. Он вытер щёки рукавом мантии — резко, грубо, по-мальчишечьи. И пошёл прочь. Не в башню Рейвенкло, не в библиотеку, не в Большой зал, не на занятия. Просто пошёл куда глаза глядят. Маленькая фигурка в синей мантии, затерянная в бесконечных каменных переходах Хогвартса. Он не знал, что ему делать с этой правдой. Не знал, кому её рассказать. Не знал, как посмотреть матери в глаза и сделать вид, что всё в порядке. Он знал только одно: он никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не скажет ей. Потому что если она узнает — это сломает её окончательно. А он не мог этого допустить. Не после всего, что она пережила дома. Не после того, что этот человек с ней сделал. Он, Николас, будет ее защищать. Маленький мальчик с платиновыми волосами и серыми глазами растворился в лабиринте коридоров, и только эхо его лёгких, почти неслышным шагов ещё долго звенело под каменными сводами. Где-то в башне Рейвенкло часы пробили девять, а в Большом зале студенты доедали завтрак, и никто не знал, что в эту одну бесконечную минуту одинокий одиннадцатилетний мальчишка сразу повзрослел на много-много лет...