Часть 32 Отцы, которых мы выбираем

Уроки зельеварения в подземельях Хогвартса тем утром запомнились студентам надолго. Профессор Снейп был в редкостно ядовитом расположении духа — даже по его собственным, весьма высоким стандартам. Балы снимались с такой скоростью и безжалостностью, будто он лично объявил войну каждому в этой школе. Котлы подвергались уничтожающей критике, ингредиенты летели в мусорное ведро с презрительным фырканьем, а несчастные студенты, «имевшие счастье» попасть к нему в пару, выскакивали из класса с красными глазами, трясущимися губами и дрожащими руками. Создавалось впечатление, что ученики сдавали не промежуточные контрольные, а как минимум -- звание на степень младшего зельевара в Британской Ассоциации. Никто не мог припомнить, когда мрачный зельевар был так беспощаден и язвителен одновременно. Даже слизеринцы, обычно чувствовавшие себя в его классе как дома, сегодня старались не попадаться ему на глаза. Гриффиндорцы же и вовсе выглядели так, будто их только что пропустили через мясорубку. Наконец, когда последний свиток лёг на его стол, а последние зелья были сварены (или, по мнению профессора, безнадёжно испорчены), Северус Снейп остался в лаборатории один. Факелы догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, заставленные флаконами, ингредиентами и старыми книгами. Его собственный котёл давно остыл, оставив в воздухе лишь слабый аромат полыни и валерианы. Снейп сидел за столом — мантия расстёгнута, рукава рубашки закатаны. Пальцы сжимали перо, но он не писал. Взгляд был устремлён в пустоту. Мысли кружились, тяжёлые и липкие, как пар над перегретым котлом. Владанна. Её слова до сих пор звучали в голове, острые, как битое стекло: «Пока одни мужчины позволяют себе оскорблять, критиковать и выискивать подвох в каждом шаге женщины, которая имела неосторожность им понравиться — другие делают хотя бы что-то». Чертов Люциус Малфой. Он всегда был таким — собственником, манипулятором, мастером красивых жестов и пустых обещаний. Старый лис точно знал, как подобраться к женщине, как вызвать доверие, как заставить её улыбнуться. Но мысль о том, что он коснется её — Владанны — вызывала в Снейпе такую ярость, которую он не мог ни объяснить, ни подавить. Он резко встал, скрипнув стулом по каменному полу. Подошёл к узкому окну-бойнице, забранному решёткой, и прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить пылающую голову. "Почему это меня так задевает? — подумал он с привычным раздражением. -- Она — просто коллега. Тайна, которую нужно охранять. Очередная головная боль на моих плечах. Не больше." Но это была ложь. И он сам прекрасно это знал. Он вспомнил, как она стояла перед ним в Большом зале — бледная, с гордо выпрямленной спиной, с глазами, полными боли и достоинства. Как бросила ему правду в лицо. Как смотрела — не с ненавистью, а с тихим, усталым разочарованием. И от этого воспоминания внутри всё болезненно сжалось. "Я должен был попытаться понять её. А вместо этого… публично унизил. При всех. При её сыне. Блестяще, Северус. Просто великолепно. Ты всегда умел выбрать момент, чтобы проявить свой знаменитый такт." Снейп криво усмехнулся собственным мыслям. "После Лили я поклялся себе — никогда больше. Никаких чувств. Никакой слабости. А теперь стою здесь, как последний идиот, и ревную женщину, которая даже не подозревает, насколько я…" Он не закончил мысль. Слово «влюблён» застряло где-то в горле, словно яд, который он сам себе приготовил. "Нет. Я не влюблён. Просто… неравнодушен. Сильно неравнодушен." Мысль о том, что Люциус может коснутся её, была невыносимой. Как будто кто-то крадёт то, что принадлежит ему. Принадлежит? Ему? Нет. Глупость. Он отвернулся от окна, прошёлся по лаборатории и тяжело опустился обратно за стол. Взял пергамент, но перо так и осталось висеть в воздухе. "Почему именно она? Почему эта женщина с чужой магией и зелёными глазами заставляет меня чувствовать то, что я давно похоронил?" Он поставил на огонь новый котёл — просто чтобы занять руки. Ему нужно было срочно отвлечься. Иначе мысли о Владанне, о Люциусе и о собственной непростительной глупости могли окончательно свести его с ума.

***

Подземелья встретили Николаса сыростью и тяжёлым запахом старых камней. Здесь всегда было сумрачно — магические светильники горели тускло, отбрасывая зеленоватые блики на влажные стены. Мальчик шёл быстро, крадучись. Он пропустил все утренние занятия, спрятавшись в одной из заброшенных ниш на третьем этаже, где никто не мог его найти. До самого обеда он сидел там, сжавшись в комок, и пытался понять, как теперь жить с только что узнанной правдой. Наконец он остановился перед тяжёлой дубовой дверью без таблички. Из-под неё сочился резкий запах сушёных трав и чего-то металлического. Мальчик поднял руку. Пальцы дрожали, но он всё-таки постучал — три раза, тихо, но отчётливо. — Войдите, — послышался сухой, бесцветный голос. Николас толкнул дверь. Та поддалась с протяжным скрипом. Он шагнул внутрь — в царство колб, реторт и банок с законсервированными существами, чьи мёртвые глаза следили за ним из мутных растворов. Профессор Снейп стоял спиной к двери, склонившись над кипящим котлом и медленно, ритмично водил над ним палочкой. Он не оборачиваясь. — Если вы пришли умолять о дополнительных баллах, — произнёс он своим фирменным язвительным тоном, — то зря тратите время. А если решили, что подземелья — подходящее место для прогулок, то у вас, похоже, полностью отсутствует инстинкт самосохранения. Он развернулся, уже готовый обрушить на незваного гостя очередную порцию яда, — и осёкся. Перед ним стоял Николас. Бледный, с възерошенными платиновыми волосами, в слегка помятой мантии. Слишком растрёпанный для середины обычного учебного дня. Но больше всего Снейпа поразили его глаза — серые, слишком знакомые, слишком малфоевские. И в то же время в них плескалась такая недетская боль и растерянность, что у Снейпа невольно сжалось что-то внутри. — Что случилось? — спросил он уже совсем другим голосом — тише, почти осторожно. Николас молча протянул ему смятую газету. «Ежедневный Пророк». Утренний выпуск. На первой полосе — колдография: Люциус застёгивает кулон на шее Владанны, и это движение повторяется снова и снова, как нервный тик. — Этот человек… — голос мальчика дрогнул. — Он… мой настоящий отец? Снейп долго смотрел на газету, потом перевёл взгляд на мальчика. Лицо Николаса было точной, уменьшенной копией лица на снимке. Те же скулы. Тот же изгиб бровей. Та же врождённая надменность в осанке, которую не могли скрыть ни детский возраст, ни бедность, ни одиннадцать лет жизни в глуши на другом конце мира. — С чего ты взял? — спросил Снейп. Голос его прозвучал ровно, почти скучающе — старая шпионская привычка, въевшаяся в кровь. — Ты делаешь далеко идущие выводы, не имея доказательств. Николас посмотрел на него. И вдруг — сквозь слёзы, сквозь дрожь — усмехнулся. Это была не детская улыбка. Это была до дрожи знакомая ухмылка — кривая, холодная, на миллиметр не доходящая до глаз. Улыбка истинного Малфоя. — У меня есть глаза, профессор, — тихо ответил он. — И я вижу своё отражение. Снейп молчал. Мальчик стоял перед ним — маленький, бледный, с растрёпанными платиновыми волосами — и смотрел прямо, не отводя взгляда, будто ожидая ответа. — Откуда у тебя вообще появились такие мысли? — спросил Снейп наконец. — Я слышал, — прошептал Николас. — Сегодня утром. Когда вы обидели маму за завтраком. Я вышел за ней в коридор, хотел догнать… А там была Гермиона Грейнджер. Я спрятался за колонной. Она говорила с тем белобрысым парнем со Слизерина, Драко. Она сказала, что мой папа — не папа Василий. Что это… этот человек. И что он когда-то давно… Я не совсем понял, что это значит… Он мою маму «взял силой». Как это? Это плохо, да? Взбешённый Снейп закрыл глаза на секунду. "Чёрт бы побрал эту Грейнджер и её длинный язык. И этого щенка Малфоя за компанию. Мало ему было стать свидетелем цирка в Большом зале — так теперь ещё и это". В эту минуту он взвешивал каждое слово. Сказать правду — значило оборвать детство мальчика одним ударом. Не сказать — значило оставить его в мучительном неведении. Снейп понимал: этот момент может стать точкой, после которой Николас перестанет быть ребёнком. Он посмотрел в душе глаза Николаса -- тот выглядел так словно уже все решил, уже принял правду. Уже похоронил отца, которого знал с рождения, и теперь стоял на пепелище — один, — требуя, чтобы ему назвали имя поджигателя. — Да, — сказал он наконец тихо и сухо. — Это твой отец. И Николас заплакал. Не так тихо и беззвучно, как плакал раньше, прячась за колонной. Теперь это были настоящие, горячие, детские слёзы. Плечи его задрожали, лицо сморщилось, и он вдруг шагнул вперёд, уткнувшись лбом в грудь Снейпа. Просто рухнул вперёд, как падают деревья, у которых подрубили корень. Снейп замер. Его руки беспомощно повисли вдоль тела. Он не умел утешать. Не умел обнимать. Вся его жизнь была чередой рукопожатий, поклонов и дуэлей — ни одного объятия за тридцать восемь лет. Но этот мальчик пах травами, горным ветром и её духами — теми самыми, с нотой цветочного мёда, — и от этого запаха что-то в груди Снейпа треснуло. Медленно, неловко, с механической неуклюжестью человека, впервые в жизни берущего в руки хрупкую вещь, он поднял руки и сомкнул их за спиной Николаса. Чёрные рукава мантии накрыли синюю рейвенкловскую нашивку. — Тише, — произнёс он. Слово вышло чужим, непривычным. — Тише. Снейп смотрел на макушку мальчика — платиновые волосы, мягкие, как пух, пахнущие травами и дождём, — и мысли его неслись вскачь, холодные, острые. «Теперь он знает. В одиннадцать лет. И не сломался. Или сломался, но собрал себя обратно за то время, что прятался от матери и шёл сюда через весь замок." Где-то в глубине сознания шевельнулось неохотное, ядовитое уважение к мальчишке -- к его выдержке, к этой жуткой смеси малфоевского хладнокровия и упрямства его матери. Они не знали, как долго продлились эти мгновения. Николас шмыгнул носом и отстранился — резко, по-мальчишечьи, вытирая щёки рукавом. Он поднял глаза на Снейпа, и у того снова перехватило дыхание: из этих серых радужек на него смотрела Владанна. Её ум. Её пронзительность. Её манера видеть насквозь. — Я правильно понял, — сказал Николас, и голос его, хоть и севший, звучал на удивление ровно. — Он ведь ничего не знает? Про меня. Что я есть. Снейп кивнул. Медленно, тяжело, словно этот кивок стоил ему огромных усилий. — Не знает. И это к лучшему. Мальчик отступил на шаг. Потом ещё на один. Его лицо застыло, потеряв последние следы детской растерянности, и стало вдруг непроницаемым, почти взрослым. Снейп смотрел на мальчика и впервые не видел ни Люциуса, ни Владанны. Он видел только Николаса. Мальчишку одиннадцати лет. Острые плечи. Мокрые дорожки на щеках. И глаза — серые, решительные, глубокие. — Я ничего не скажу маме, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Она не должна знать ничего. Она и так слишком много пережила. Я не хочу, чтобы она снова плакала. Но… — он запнулся, сглотнул, — научите меня. Прятать эмоции. Как Вы. Чтобы никто никогда не видел. Снейп горько усмехнулся. "Лучше чтоб тебе никогда пригодилось развивать такое умение!" -- подумал он. А вслух сказал: — Это не врождённый дар, Николас. Это не то, с чем рождаются. Это как… грубая мозоль. Наросла за многие годы. Годы, которые я не пожелал бы врагу. Годы ада, если называть вещи своими именами. Николас не отвёл взгляда. Он смотрел на профессора — колючего мужчину в черной мантии со множеством пуговиц, пропитанного ядом и одиночеством, — и в его глазах читалось что-то странное. Не страх. Не отвращение. Восхищение. — Для того, чтобы научиться прятать эмоции, нужно научится отделять себя от них. Если ты и вправду считаешь что это необходимо -- я научу. Со временем. -- продолжил зельевар.— Но сначала обещай мне одну вещь. — Какую? — прошептал Николас. — Не разучись чувствовать, — сказал Снейп, и в его голосе мелькнула редкая, почти болезненная искренность. — Отделить и спрятать — можно. Сжечь и убить — нельзя. Иначе однажды ты проснёшься и поймёшь, что внутри — одно пепелище. А на пепелище не растут цветы. Там выжжено всё. Мальчик кивнул, переваривая услышанное. Снейп смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно наклонил лицо, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами мальчика, и положил длинные ладони ему на плечи. — И послушай меня внимательно, — произнёс он глухо, но очень серьёзно. — То, что произошло между твоим настоящим отцом и твоей матерью много лет назад… там и останется. Ты не обязан нести этот груз. Ты не виноват в том, что случилось. И ты совсем не обязан быть похожим на него только потому, что у тебя такие же глаза и такие же волосы. Ты — это ты. Ты слушаешь и видишь то, что другим не положено. Ты умный. Ты замечаешь то, что взрослые пытаются спрятать. И это… это очень похоже на твою мать. Николас не отвёл взгляда. В его серых глазах плескалось понимание, слишком тяжёлое для одиннадцати лет. — Своего отца, Василя, я уже почти не помню, — сказал он тихо. — У мамы остались только старые маггловские фотографии. А этого человека… я совсем не знаю. И если то, что говорила Грейнджер, правда… если он причинил маме боль… тогда такой отец мне не нужен. Он замолчал, словно собираясь сказать что-то очень важное, очень личное. В безмолвии класса только котёл тихо булькал да где-то в углу капала вода. Потом Николас поднял ещё влажные от недавних слёз глаза и произнёс то, от чего у Снейпа на мгновение остановилось дыхание: — Если бы я мог выбрать отца… я бы выбрал Вас. В подземелье повисла тишина. Глубокая, как вода в колодце, и такая же холодная. Снейп стоял неподвижно. Его лицо осталось бесстрастным, но внутри что-то тяжело, беззвучно рухнуло. "Великолепно. — подумал он с горькой, язвительной самоиронией. -- Должно быть, я старею. Раньше дети хотя бы опасались меня. А теперь один из них примеряет меня на роль отца. Из всех возможных примеров для подражания этот ребёнок выбрал меня. Самый неподходящий вариант в радиусе нескольких сотен километров. Воистину этот мальчишка совершенно не разбирается в людях." Но вслух сказал со своей обычной язвительностью, за которой, как не странно, Николасу послышались нотки веселья: — Какие у Вас прискорбно низкие стандарты для выбора отца. Мальчик слабо улыбнулся. Он будто ждал чего-то. Ждал не слов, не ядовитых замечаний, не сарказма, а действий. Реакции. Ждал, что его не оттолкнут. И Северус Снейп, бывший двойной шпион, кавалер ордена Мерлина первой степени, сделал то, что оказалось единственно првильным. Он шагнул вперёд и уже сам обнял Николаса. Маленький аристократический нос уткнулся в чёрный воротник его мантии. Николас облегчённо вздохнул. Снейп длинно, прерывисто выдохнул и сомкнул руки за спиной мальчика. На сей раз увереннее. Искренне. В подземелье, среди колб и реторт, в зеленоватом полумраке, стояли двое: высокий, чёрный, колючий человек с изломанной судьбой — и маленький мальчик с платиновыми волосами, который только что потерял одного отца и нашёл другого. Они стояли, обнявшись, и молчали. Их молчание говорило больше, чем любые слова.