Часть 35 Проклятый путь

***

Мужчина с длинными платиновыми волосами стоял у высокого стрельчатого окна Малфой-мэнора, за которым дождь хлестал по стёклам. В кабинете было тепло: в камине догорали дубовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Здесь, как и во всем доме, царил полумрак, лишь несколько магических свечей на письменном столе да едва заметное пламя в камине разгоняли тьму по углам. Сам хозяин задумчиво смотрел на разыгравшуюся непогоду с бокалом огневиски в руке. Он был один, если не считать портрета отца, дремавшего в раме над камином. Шесть писем. (Он отправил ей шесть писем) И тишина. Ни строчки в ответ. Это было почти унизительно. Почти — потому что где-то глубоко, под слоями аристократической спеси и вековой надменности, он находил её молчание... волнующим. Женщина, которую не купить за галеоны, не прельстить именем Малфоев, не растопить дешёвой лестью. Он презирал людей, но Владанна — она была другая. Дикая. Неприручённая. Он допил огневиски, сел в кресло и сжал пустой бокал в пальцах. Хрусталь жалобно скрипнул. Люциус не привык, чтобы ему отказывали. За сорок семь лет жизни — он мог пересчитать такие случаи по пальцам одной руки. И каждый раз отказ лишь раззадоривал его, будил охотничий инстинкт, заставлял идти до конца и добиваться своего. С Владанной было иначе. — Кулон действует. Ты чувствуешь то же, что и я. Томишься. Ждёшь. Почему же ты молчишь, упрямая женщина? Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Огневиски приятно согревал изнутри, но холод — тот самый, внутренний, поселившийся в груди после смерти Нарциссы и суда над Пожирателями, — не уходил. Вернее, уходил только тогда, когда он думал о ней. Она оказалась необычной. Вернее даже не так. Она оказалась не совсем ведьмой, а сказочным, почти мистическим, легендарным существом. Люциус ухмыльнулся. Он навёл справки — не через Министерство, через свои каналы. Для того, чтоб раздобыть такого рода информацию, ему пришлось основательно подчистить одно из семейных хранилищь, но оно стоило того. Теперь в его руках были доказательства, что Владанна Кириак (в девичестве Богдан) -- последняя ведьма из своего рода. Не ведьма даже -- мольфарка. Потомственная колдунья, двенадцать известных поколений чародеек. Её род был древнее многих магических династий Британии. Она владела чарами, о которых здесь и на слышали — магией природы, трав и ночных духов. Носители этого дара несли искру колдовства с начала времен, поклонялись древним богам, управляли стихиями... Если верить источнику, такие люди могли без труда проклясть целую деревню, а потому они издавна прятались среди магглов, скрывая истинную природу своих сил и стараясь не выделятся. В роду Владанны эта магическая мощ передавалась от матери к дочери, однако источник сообщал, что у женщины не было дочери. Он посмотрел на крошечный серебряный флакон, стоящий у подсвечника на тяжелой столешнице. В нём плескалось не зелье. В нём — воспоминание. То самое. Запретное. Он сам не заметил, как мысли снова утянули его в прошлое — в ту проклятую ночь, когда он сделал ее своей. Ее обнаженное тело дорожало под ним. Её глаза — расширенные, зелёные, полные такого ужаса, что он физически ощутил его вкус -- метали молнии. Губы изрыгали проклятия на неизвестном ему мелодичном языке... Тогда, двенадцать лет назад, он назвал это похотью. Животной. Тёмной. Преходящей. Способ почувствовать власть, когда всё остальное рассыпалось в прах. Теперь же Люциус понимал -- это не было похотью. Похоть он знал — грубую, животную, которую можно утолить в любом из дорогих борделей Косого переулка. Это было иначе. Сложнее. Опаснее. Это заводило его до скрежета зубов. Ему нравилось в ней всё — даже то, что у нормальных людей вызвало бы раздражение. Её упрямство. Она не ответила ни на одно из шести писем — и он не злился. Он восхищался. Женщина, которую (как он уже понял) не впечатлить широкими жестами, не расположить к себе дешёвой лестью и не запугать газетными статьями — редкость в его мире. Ему нравился её ум. Её гордость. То, как она держала спину, когда пришла на встречу с ним. Как долго не хотела принимать подарок из его рук. Ту статью с её фотографией в ресторане он вырезал и спрятал в ящик стола. Для себя. Чтобы иногда доставать и смотреть на неё. На её глаза в тот момент -- не испуганные, не скованные ужасом, а живые, горящие интересом и нежностью. Ему нравился её голос. Низкий, грудной, с лёгким акцентом, который она почти скрыла, но не до конца. То, как она произносила «лорд Малфой», с достоинством, словно делала одолжение. А он хотел услышать, как она скажет «Люциус». Без холода. Без титула. В порыве чувств. Странно. У него были женщины. Много. И ни одна не оставила такого шрама в памяти. Ни одна не снилась ему время от времени десятилетиями. Ни одна не заставила его дрожать от одного только воспоминания о ней. Он томился, он изнывал вдали от нее. За то время, что они не виделись, он думал -- все прошло. Но теперь стало кристально ясно -- это не умерло. Не рассеялось. Свило гнездо где-то под рёбрами, пустило корни в саму его сущность. Он хотел её снова — не так, как тогда, не с ненавистью и страхом пополам. Он хотел её мягко. Медленно. С её согласием. С его именем на ее губах. — Ты — вызов, Владанна, — прошептал он, глядя в огонь. — Ты — единственный вызов, который мне нужен. Люциус резко шагнул к массивному столу и налил себе еще огневиски. Сделав жадный глоток он повернулся к портрету Абраксаса Малфоя, занимавшему центральное место над каминной полкой. Тот, казалось, дремал — но Люциус знал эту старую уловку. Драко рассказал однажды. Сколько раз в детстве тот прокрадывался в кабинет за запретными фолиантами, и всякий раз портрет Абраксаса оказывался бодрствующим, наблюдающим. — Ты не спишь, — произнёс он. — Я знаю, что ты не спишь. Повисло долгое молчание. Потом Абраксас открыл глаза — серые, как у самого Люциуса, но старше на целую жизнь — и медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, заговорил: — Ты уже вторую неделю места себе не находишь. Пьёшь больше обычного. Смотришь в огонь, а видишь что-то, чего нет в этом камине. Я наблюдал за тобой, Люциус. Я всегда наблюдал. Но сейчас... сейчас я вижу то, чего не видел никогда. Люциус поморщился и отвернулся к окну. Дождь стекал по стеклу извилистыми струйками, искажая очертания голых деревьев в саду. — И что же ты видишь? — спросил он с долей сарказма. — Стареющего вдовца, который не может выкинуть из головы случайную женщину? — Я вижу человека, который впервые за сорок семь лет столкнулся с чувством, которое сильнее его, — ответил Абраксас спокойно. — Ты всегда стремился контролировать всё. Сделки. Союзы. Войну. Брак. А это — не контролируется. И ты напуган. Я прав? Люциус сжал челюсти. Он мог бы солгать. Но Абраксас был единственным, кому он не лгал никогда. Возможно, потому что и будучи еще живым, и став портретом его отец всё равно всегда чуял фальшь. — Возможно, — выдавил он. Абраксас склонил голову к плечу, рассматривая сына с новым выражением — не как судья, а скорее археолог, наткнувшийся на неожиданный артефакт. — Расскажи мне о ней. Не то, что ты сделал двенадцать лет назад — это я знаю, ты упоминал когда-то. Расскажи, какая она сейчас. Почему ты так и не смог выкинуть её из головы. Люциус взял бокал, покрутил остатки огневиски на донышке, поднёс к губам и заговорил. Слова падали глухо, как камни в темную воду: — Она гордая. До безрассудства. Когда Снейп швырнул в неё «Пророком» перед всем Хогвартсом (у меня и там есть глаза и уши), она не заплакала. Огрызнулась и вышла с прямой спиной. Я так же вырезал из "Пророка" ту статью, отец. Ту, где мы ужинали в "Серебряном Фениксе". Смотрю на её фотографию — как она сидит напротив меня, как улыбается... — Он сделал глоток. — Она умна. Её род древнее нашего — двенадцать (только известных) поколений мольфаров, носителей силы, и это не просто знахарство, это магия, которую здесь никто не понимает. Она говорит медленно, но каждое слово взвешено. Я отправил ей шесть писем — она не ответила ни на одно. Другая бы уже прибежала. Другая бы... — он запнулся. — А она молчит. И это молчание стоит больше всех слов, которые я слышал от других женщин. Он резко смолк. Абраксас молчал долго — так долго, что угли в камине успели покрыться первым слоем пепла. Когда он заговорил, его голос звучал иначе, чем прежде: не наставительно, не по-отечески строго, а почти тепло, словно он делился тайной, которую хранил десятилетиями. — То, что ты описываешь... это не похоть, Люциус. И не азарт охотника. Похоть проходит. Азарт сменяется скукой. А то, что ты чувствуешь только крепнет от сопротивления. Я знаю это чувство. Я прожил с ним всю жизнь. Люциус медленно повернулся от окна. В его серебристых глазах читалась смесь любопытства и недоверия. — Ты? Ты и мать? Я думал, ваш брак был... — Договорным? — Абраксас усмехнулся уголком рта. — Так думали все. Так я сам велел думать. Малфой не должен показывать слабость. А любить — это слабость. Вернее, я так считал. Пока не встретил твою мать. Он откинулся в кресле своего портретного мира — там, за рамой, угадывалась обстановка той же комнаты, только залитой солнечным светом и обставленной в моде полувековой давности. Его нарисованные глаза обрели блеск живого человека когда он задумался, вспоминая детали того далёкого времени...

***

...Тот Бал в Министерстве уже давно перешёл в фазу, когда официальные улыбки становятся чуть менее острыми, а разговоры — чуть более откровенными. Абраксас Малфой не любил посещать такие вечера, но положение будущего главы рода обязывало. Он стоял в мужском кругу. Обсуждение, как обычно, медленно стекало к теме браков и фамилий. — Некоторые союзы слишком мягко обходятся с вопросом крови, — произнёс один из магов. — Род не должен... запятнаться. — Он и не запятнается, если правильно выбирать, — спокойно ответил другой. Фраза повисла как согласие. — Ошибка большинства — забывать, что грязнокровки… — начал кто-то, и мужчины согластно закивали. Абраксас слушал без особого интереса. Такие разговоры были не новыми, не острыми, не требующими участия. Для него они давно стали скучны. И в какой-то момент он заметил её. Молодая девушка стояла чуть в стороне от женской группы. Не так, как те, кто ожидает быть замеченным. И не так, как те, кто старается не мешать. Скорее как человек, который просто не встроен в общий ритм этого пространства. Корделия Селвин, кажется. Она не выглядела потерянной. Напротив — слишком собранной для дебютантки на балу и в то же время отстраненной. Он не сразу подошёл. Сначала просто посмотрел в ее сторону раз или два. Когда разговор в мужском кругу снова вернулся к обсуждению сортов огневиски, он сделал шаг в сторону — так, будто намеревался взять бокал у соседнего стола, и оказался рядом с ней. Она заметила его приближение, но никак не отреагировала. Абраксас поднял бровь. Это уже было необычно. — Леди Селвин, — произнёс он ровно. — Вы стоите здесь одна. Это не было вопросом. Она слегка повернула голову. — Остальные в этом зале и правда ближе друг к другу. Они стремятся к общению, лорд Малфой. Пауза. Он позволил себе лёгкую сухость: — А Вы не считаете это необходимым? — Не в данном случае. Ответ был спокойным, даже слишком. Абраксас к такому не привык. Он чуть сузил взгляд — не раздражение, скорее оценка. — Вы слышали, о чём шёл разговор среди джентельменов? — спросил он так, как спрашивают не из любопытства, а из проверки границ. — Я слышала достаточно, чтобы понять, что разговоры джентельменов не меняются. Абраксас впервые почувствовал несоответствие. Он привык, что ответы дам либо уклончивы, либо согласующиеся, либо эмоциональные. — И всё же у Вас есть мнение, — отметил он. Она посмотрела прямо, без вызова. Но промолчала, слегка пожав плечами. Короткая пауза стала плотнее. Вот это уже не была светская беседа. Но и не спор. Он это почувствовал: она не пытается победить, не защищается и не подстраивается. Она говорит так, будто его позиция не является центром, вокруг которого нужно выстраивать реакцию. Это было неуважением в их среде. Но -- странное дело! -- он не оскорбился, а просто сделал ещё одну попытку вернуть разговор в привычную плоскость: — Вы не разделяете мнение о необходимости сохранения чистоты рода? — Я разделяю мнение о необходимости сохранения достоинства рода, — спокойно ответила она. — Это не всегда одно и то же. Абраксас во сне глаза смотрел на ведьму перед собой, а она скучающим взглядом обводила зал. Мужчина буквально застыл на месте. Еще никогда он не слышал таких мыслей, а особенно -- звучащих из уст юной девушки из чистокровной семьи. Для него «чистота крови» и «достоинство рода» обычно совпадали автоматически. Она же своими словами словно разорвала эту связку. Абраксас уже без стеснения сверлил ее взглядом, чего не позволял светский этикет. — Вы говорите это так, будто уже наблюдали подобное, — произносит он тише. Корделия впервые посмотрела Абраксаса прямо в глаза: -- Я говорю о том, что каждый день вижу доказательство правоты моего мнения..." Люциус слушал, не перебивая. Он знал эту историю — но не так. Не с этой интонацией. Не с этой болью. — Она была... — Абраксас запнулся, подбирая слово, — ...неприручаемой. Она могла спорить со мной на заседаниях Визенгамота — при всех, не понижая голоса. Могла уйти в оранжерею и не разговаривать со мной три дня, если я был неправ. Могла сказать «нет» — и это «нет» было окончательным. Ни одна женщина не отказывала мне, лорду Малфою. Только она. — Ты говоришь так, будто она была... — Истинной леди Малфой, — закончил Абраксас. — Есть термин, который не записан ни в одной родословной книге, но передаётся от отца к сыну уже восемь веков. Тебе я его не передал — думал, не понадобится. Люциус нахмурился. Он подошёл ближе к портрету, встал напротив, скрестив руки на груди. — Объясни. — За всю историю нашего рода было много жён, — заговорил Абраксас медленно, тщательно подбирая каждое слово. — С ними заключали союзы. Им дарили драгоценности. Им изменяли. Их терпели. Некоторых даже уважали. Абраксас сделал долгую паузу. Пламя в камине, казалось, притихло. Он подался вперёд в своём портретном кресле, и тени легли на его лицо глубокими складками, делая черты ещё более резкими, почти хищными. — Но иногда, — продолжил он, понизив голос до шёпота, который пробирал до костей, — раз в несколько поколений, появлялась женщина иного порядка. Не просто породистая. Не просто воспитанная. Она входила в этот дом, и сам дом менялся. Камни начинали гудеть по-другому. Магия рода, что течёт в нашей крови, — признавала её. Она не уступала мужу ни в родовитости, ни в силе духа. Её нельзя было купить. Нельзя было сломать. Её можно было только завоевать — и каждый день завоёвывать заново. Он перевёл дыхание. Взгляд серых глаз стал отсутствующим, ушедшим в прошлое, в те дни, когда сам Абраксас был не портретом, а живым человеком из плоти и крови. — Твоя мать, Корделия, была такой. Я смотрел на неё и чувствовал себя... живым. Не наследником. Не политиком. Не главой рода, отягощённым долгами и обязательствами. Просто мужчиной, который хочет принести этой женщине чай в постель, как домовой эльф. Ты понимаешь? Чай. В постель. Я, Абраксас Малфой. Люциус медленно опустился в кресло у камина. Бокал с остатками огневиски так и остался в руке — забытый, ненужный. Он слушал отца и впервые за сорок семь лет не анализировал, не искал второго дна, не прикидывал, как использовать услышанное. Просто слушал. Потому что каждое слово Абраксаса отзывалось в нём эхом, которое он не мог заглушить. — Я не знал, — сказал он наконец. — О тебе и матери. Я думал, это был просто удачный союз. Ты никогда не показывал... — Потому что боялся, что ты станешь слабым, — резко перебил Абраксас. — Или, хуже того, Армандусом. Люциус поднял голову. Брови сошлись к переносице. — Армандусом? При чём здесь дед? — Армандус Малфой был чудовищем, — произнёс Абраксас жёстко, без тени сыновней почтительности. — Холодный, расчётливый, лишённый всего, что делает мужчину человеком. Он подарил тот самый проклятый кулон моей матери, Элизабетте де Лоррен — ты знаешь легенду. Но он не любил её. Или, по крайней мере, я никогда не видел чтоб он задерживался надолго у ее портрета, вспоминал о ней в разговорах... Я знал его достаточно хорошо, он растил меня один после ее смерти. И я смотрел на тебя, Люциус, когда ты рос, и видел его. Те же черты. Та же манера щуриться. Та же улыбка, от которой стынет кровь. Он помедлил. Голос стал тише, но каждое слово падало, как приговор. — Поэтому я настоял на Нарциссе. Ты хотел Беллатрису. Я видел, как ты на неё смотрел. Но Белла была безумна — не той дикостью, что восхищает, а той, что убивает род за поколение. Она бы не родила наследников — она бы спалила этот дом дотла. Я надеялся, что Нарцисса... Абраксас помедлил, собираясь с мыслями. Огонь в камине отражался в его глазах. — Я надеялся, что Нарцисса... смягчит тебя, — продолжил он. — Она была утончённой, нежной, послушной девушкой из хорошей семьи. Не безумной, как Беллатриса, не фанатичной. Я думал: мягкая женщина — спокойный муж. Я просчитался. Потому что ты не был Армандусом. Люциус резко выдохнул — что-то среднее между смешком и гримасой боли. — И когда же ты это понял? — Когда ты выбрал идеи Реддла, — сухо ответил Абраксас. — Армандус никогда бы не поклонился никому. Он сам хотел быть Тёмным Лордом — или никем. А ты искал... хозяина. Покровителя. Ты искал силу вовне, потому что не чувствовал её внутри. Это не Армандус. Это я. Я всегда искал опору в других, Люциус. Сначала в своей жене, потом, когда ее не стало -- в политических союзах. И когда я увидел, как ты идёшь той же дорогой, я испугался. Люциус поднялся. Прошёлся по кабинету — три шага до окна, три обратно. Остановился у портрета, встав так близко, что мог разглядеть каждую морщину на отцовском лице. — Ты испугался, — повторил он, — и поэтому выбрал Нарциссу. Не Беллу, с которой меня связывала... симпатия. А тихую, смирную девочку, которая никогда меня не любила. — Она боялась тебя, — поправил Абраксас. — Это другое. Ты был... сильным. Властным. Она не знала, как к тебе подступиться. И ты не давал ей шанса. — Я дал ей Драко, — отрезал Люциус. — И Малфой-мэнор. И всё, что полагается леди Малфой. — Кроме себя, — тихо произнёс Абраксас. — Ты не дал ей себя. Повисла тишина. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу, словно требовали впустить их внутрь. Люциус стоял спиной к портрету, но Абраксас знал, что происходит в душе сына, — он сам стоял так же полвека назад, когда узнал, что семья Селвин дала согласие на его брак с Корделией; когда понял, что брак может быть не договором, не сделкой, не взаимовыгодным предприятием, а... союзом равных. — Эта женщина, — заговорил Абраксас, тщательно взвешивая слова, — Владанна. Ты взял её силой. Ты стёр её память. Ты надругался над невинной ведьмой, и не просто ведьмой, а потомственной мольфаркой. Ее силы несоразмерны нашим. Её род уходит вглубь веков, возможно, глубже нашего. Это было... низко, Люциус. Если ей было суждено стать твоей истинной леди Малфой... Ты понимаешь, что это значит? Люциус обернулся через плечо. Лицо было бледным, но спокойным. — Понимаю. Продолжай. — Магия не прощает надругательства. Особенно магия крови. Особенно когда речь идёт о женщине такого происхождения. Это... отсрочка. Магия умеет ждать, Люциус. Она ждала с Армандусом — и он умер в одиночестве, всеми забытый, в спальне наверху. Она ждёт и с тобой. И когда-нибудь предъявит счёт. Люциус стоял неподвижно, лишь пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Когда он заговорил, голос был низким, ровным — но в самой его сердцевине дрожала струна, которой Абраксас никогда не слышал у сына прежде. — Ты думаешь, я не знаю? — он медленно повернулся к портрету всем корпусом. — Я знаю, отец. Я понял это сразу, едва увидев её вновь. Не то, искажённое ужасом, лицо, как тогда, в прошлом, а спокойное, с лёгкой улыбкой и растерянностью. Я понял: всё, что я сделал двенадцать лет назад, не было похотью. Это было... узнавание. Моя магия узнала её магию. Моя кровь признала её кровь. А я, дурак, принял это за животный позыв и поступил как животное. Это стало самой большой моей ошибкой. Он отставил бокал — резко, так что хрусталь звякнул о мрамор столешницы. — Ты спрашиваешь, боюсь ли я расплаты? Боюсь. Но не за себя. За неё. Если магия решит взыскать долг — пусть берёт из меня. Не из неё. Абраксас подался вперёд в своём портретном кресле. Лицо его, обычно бесстрастное, теперь выражало сложную смесь чувств — тревогу, гордость, печаль и что-то ещё, почти неуловимое. Признание. — Ты говоришь, как истинный Малфой, — сказал он тихо. — Не как Армандус. Как я. Я тоже боялся за твою мать. Каждый день. Она была хрупкой — не духом, но телом... она сгорела за три месяца. Никто так и не узнал, в чем причина не болезни. Ты и сам помнишь -- я перевернул весь мир в поисках лекарства. Привёз целителей из Египта, из Индии, из самого Тибета. Никто не смог помочь. И когда она умирала, она держала меня за руку и говорила: «Не смей становиться тем, кем был до меня». Люциус замер. Он никогда не слышал этой части истории. — И я не стал, — продолжил Абраксас. — Я остался... полуживым. Но не холодным. Не Армандусом. Я вырастил тебя — плохо, наверное, но как умел. Я сохранил род. Я сохранил дом. И теперь смотрю на тебя — пьющего, мечущегося, влюблённого до безумия в женщину, которую ты же и погубил когда-то — и думаю: вот оно. Судьба. Магия взяла своё. Люциус прислонился лбом к холодной резной раме портрета. Глаза его были закрыты, плечи напряжены. -- Что же мне делать, отец? Абраксас долго молчал. Дождь за окном набирал силу — косые струи хлестали по стеклу, и в комнате, несмотря на жар камина, стало вдруг зябко. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и осторожно — так говорят с тяжело больным, которому боятся сказать правду. — Сними с неё проклятый кулон. Люциус резко вскинул голову. — Что? — Сними кулон, — повторил Абраксас твёрже. — Сними чары памяти. Дай ей вспомнить всё — ту ночь, тебя, что ты с ней сделал. И если после этого она хотя бы посмотрит в твою сторону... значит ты получишь её честно. И тогда, возможно, магия не потребует расплаты. Люциус отшатнулся от портрета так, будто отец плеснул в него кипятком. Лицо исказилось — не гневом, нет. Ужасом пополам с отвращением. — Ты сошёл с ума, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Она вспомнит всё. Как я держал её за горло. Как рвал на ней одежду. Как... — Понимаю, — перебил Абраксас. — И тем не менее предлагаю именно это. — Нет! — Люциус рубанул воздух ладонью. — Ты не понимаешь. Ты думаешь, если она вспомнит — она сможет простить? Она возненавидит меня. Она посмотрит на меня теми же глазами, что и тогда — расширенными, полными ужаса. Она не простит. Никогда. Есть вещи, которые не прощают, отец. — Тогда чего ты хочешь? — тихо спросил Абраксас. — Вечно держать её на поводке артефакта, чтоб она умерла, как умерла и моя мать? Люциус шагнул к камину, схватился за каминную полку так, что костяшки побелели, и замер. Огонь бросал красноватые отсветы на его лицо. Когда он заговорил, голос был не громким, но каждое слово звучало твердо, как камень. — Ты хочешь знать, чего я хочу? — он повернул голову к портрету. — Я хочу её. Всю. Целиком. Её голос. Её запах. Её акцент, который она так старательно прячет. Её морщинки, её шрам, ее магию... Я хочу просыпаться и видеть её лицо на соседней подушке. Хочу, чтобы она спорила со мной. Хочу, чтобы она смеялась. Хочу, чтобы она смотрела на меня не с ужасом, а с желанием. С любовью. Он резко выпрямился, отпуская каминную полку и, расправив плечи, посмотрел отцу в глаза. Во взгляде не было ни стыда, ни сожаления — только дикая, обнажённая решимость. — Я плевал на расплату. Плевал на все кары земные и небесные. Пусть магия проклянёт меня. Пусть род отвернётся. Пусть сам воздух Британии станет ядом для моих лёгких -- но эта женщина будет моей. Абраксас не перебивал. Только смотрел — и в его серых глазах читалось что-то похожее на скорбное понимание. — А как же кулон? — спросил он тихо. — Я сниму его, — Люциус выдохнул и чуть успокоился, голос стал ниже, твёрже. — Сниму в тот день, когда она станет леди Малфой. Когда скажет «да». Когда она будет моей по закону, по магии, по крови. Тогда я сниму кулон и уничтожу его. Потому что после заключения союза она не сможет больше уйти от меня, больше не будет нуждаться ни в каких артефактах. Она будет моей. А я — её. Он помолчал, потом добавил почти шёпотом: — Я не отдам её. Ни Снейпу. Ни магии. Ни самой Смерти. Я вырву её у судьбы, если потребуется. Но она будет моей. Или я сдохну, пытаясь. Абраксас долго смотрел на него. Потом вздохнул — и в этом вздохе было что-то похожее на гордость пополам с ужасом. — Ты — истинный Малфой, — сказал он наконец. — Ты и правду похож на меня, — сказал он наконец. — И именно поэтому я боюсь за тебя вдвойне. Люциус кивнул — коротко, резко. Взял со стола пузырёк с воспоминанием, покрутил в пальцах и вновь поставил на стол. Потом развернулся, затушил свечи одним движением палочки и вышел из кабинета, оставив портрет в темноте.

***

Люциус вошёл в спальню. Сбросив только верхнюю одежду он лег не расстеляя постель и вздохнул. Совсем скоро он увидит ее. И сделает все, чтоб она ответила ему. Он попытался представить их будущие разговоры. Не ту беседу, что должна была состоятся завтра, а ту, что будет через месяц. Через год. Как она сидит в этой комнате, у самого камина, поджав ноги, и читает. Как он стоит у окна и смотрит не в сад — на неё. Он настолько ясно представлял себе это, что это почти обрело реальные очертания. Но свинцовая тяжесть в теле брала свое. Он устало потёр переносицу и прикрыл глаза. Сон пришёл мгновенно — как будто только и ждал, пока он ослабит контроль... ...Ему снился снег. Крупные пушистые хлопья падали на мощёный двор Малфой-мэнора. Но это был не тот холодный склеп, что сейчас, а живой дом, где из труб вьётся дым, где в окнах горит золотой свет. Владанна стояла на крыльце в тёмно-зелёном плаще, отороченном серебристым мехом, и смеялась, запрокинув голову. Он подошёл, обнял её сзади, уткнулся лицом в её волосы. От неё пахло диким мёдом, травами и морозом. Она была его женой. Со двора донёсся детский смех. Он повернул голову и увидел их: старший — светловолосый мальчик, еще школьник, с его глазами цвета металла. Он лепил снежок и целился в Драко. Драко — немного старше, чем сейчас, с недовольным лицом — уворачивался. Потом подбежала маленькая девочка — платиновые волосы развевались на ветру, схватила старшего за руку и потащила за собой. За ними, смешно перебирая ножками, ковылял совсем карапуз, с чёрными, как смоль, волосами, точь-в-точь как у матери, и серыми малфоевскими глазами. Четверо. Их было четверо. Люциус проснулся мгновенно. Резко сел в кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Реальность вокруг меркла по сравнению с тем, что он видел во сне. Он до сих пор чувствовал запах её волос, слышал смех детей, которых никогда не существовало. — Что за наваждение, — прошептал он, глядя в умирающие угли камина. Он провёл ладонью по лицу. Осознание было холодным и острым, как осколок зеркала: он хотел её не просто в свою постель. Он хотел её в свою жизнь. В свой дом. В свою семью. Он хотел просыпаться рядом с ней и видеть, как она стареет. Ему хотелось, чтобы то, что являлось во сне, обрело плоть и дыхание. — Ты влюбился, старый дурак, — повторил он в тишину комнаты. Люциус смог признаться себе в этом сейчас. Он взял её силой не потому, что она была просто хороша. Он взял её силой, потому что она зажгла в нём что-то, чего он не испытывал никогда — ни к жене, ни к любовницам. И это пугало его больше, чем Азкабан. А теперь... теперь она далёкая. Теперь рядом с ней постоянно крутится Снейп. Северус Снейп, его старый союзник, человек, с которым его связывает целая жизнь, крестный его сына. Смотрит на неё так, будто она стала единственным светом в его одиноком мире. И она, если верить информатору из Хогвартса, отвечала ему тем же. Этот нищий полукровка крутился вокруг Владанны, как сторожевой пёс, скалил зубы и смотрел на Люциуса так, будто имел на неё какие-то права. — У тебя нет прав, Северус, — процедил он, наполняя бокал снова. — У тебя есть только твоя тоска по мёртвой грязнокровке, которую ты проецируешь на живую женщину. Это жалко. И это бесит. Люциус поднялся с кровати. Решение укрепилось в нем — холодное, расчётливое, как всегда. — Ты не ответила на письма, — сказал он, глядя на флакон с воспоминанием. — Значит, я приду сам. Ты носишь мой кулон, Владанна. Моя воля — твоя воля. Он усмехнулся — криво, хищно. Магический артефакт не был аналогом Империума. Он не заставлял. Он нашёптывал. Смягчал сопротивление. Делал запретное — желанным, а невозможное — необходимым. И Люциус знал, как этим пользоваться. Она боится его — он будет мягким. Она гордая — он будет льстить. Она одинока — он станет тем, кто её поймёт. И пусть Снейп шипит из своего подземелья. У мрачного змея Слизерина есть зубы, но у Малфоя — вековой опыт. Завтра он отправится в Хогвартс. Предлог — навестить Драко, справиться о его успеваемости. Истинная причина — увидеть её. Вдохнуть запах её волос. — Завтра, — произнёс он, набрасывая на плечи мантию. — Я приду завтра. И ты ответишь мне, Владанна. Он знал, что кулон убивал её. Но даже если так... он не остановится, пока не доведет план до конца.

***

Люциус Малфой впервые испытывал такое острое, смешанное с возбуждением, раздражение. Впервые за многие годы женщина посмела не ответить на его письмо. Не отказать — именно промолчать. Для человека, привыкшего, что мир подстраивается под малейшее движение его пальцев, это молчание стало бы оскорблением, если бы не острая необходимость в этой женщине. Как, вода, как еда, как воздух. Пока он шёл по коридорам Хогвартса, в голове то и дело всплывало прошлое. То самое, которое он когда-то старательно стёр из её памяти. Как он взял её — грубо, жадно, не оставив выбора. Как применил Обливиэйт, заставив забыть. Как смотрел потом в её пустые, ничего не понимающие глаза. От этого воспоминания Люциус едва ли не впервые невольно поморщился. Желчь поднялась к горлу. "Теперь всё будет иначе, — думал он, сжимая трость чуть сильнее обычного. -- Я больше не хочу просто обладать её телом. Я хочу владеть ею полностью. Быть в её мыслях. Быть тем, о ком она думает перед сном и первым, кого вспоминает по утрам. Хочу, чтобы эта гордая, умная и невыносимо красивая женщина смотрела на меня с настоящей нежностью. Не со страхом. Не со слезами. Не с вежливой отстранённостью едва знакомого человека. А так, как смотрят только на того, кого выбрали сами." Он остановился у высокого стрельчатого окна, освещённый холодным октябрьским светом и принял привычную величественную позу. По расписанию у нее как раз закончилась последняя утренняя пара. Когда Владанна появилась в коридоре, Люциус уже полностью владел собой. Она шла, задумавшись, с охапкой пергаментов в руках — серое шерстяное платье, высокий воротник, волосы собраны в свободный узел, несколько вьющихся прядей свободно падали на шею. Она остановилась, увидев его, словно ударившись в невидимую стену, не доходя до него несколько шагов. Их взгляды пересеклись. Мужчина внутренне усмехнулся -- он видел её волнение. Как сбилось ее дыхание, как заметались глаза, как предательский румянец медленно поднимался от шеи к лицу. Когда Владанна приблизилась Люциус слегка наклонил голову в поклоне. — Профессор Кириак, — произнёс он тихо, почти мягко. — Я позволил себе приехать без предупреждения, поскольку моё письмо осталось без ответа. Каждое из шести моих писем. Надеюсь, вы не сочтёте это слишком навязчивым. Владанна уже открыла рот, чтобы ответить резко и холодно, как планировала; напомнить, что не нуждается ни в его защите, ни в покровительстве, ни в знаках внимания. Но в этот момент полумесяц под платьем ощутимо потеплел, и мысли вдруг смешались, словно кто-то мягко, но настойчиво отвёл их в сторону. — Вы проделали долгий путь из Уилтшира только для того, чтобы проверить, дошло ли до меня ваше письмо? — произнесла она вместо заготовленной колкости. Голос прозвучал не так твёрдо, как она хотела. — Это… неожиданно. Я... думала о Вас. Люциус смотрел на неё внимательно, без спешки. Его серые глаза казались почти ласковыми. — И всё же Вы предпочли промолчать, — сказал он с лёгкой задумчивостью. — Я готов принять, если мои знаки внимания оказались нежелательны. В таком случае скажите прямо, и я больше не буду Вас беспокоить. Он помолчал, давая ей время. Владанна чувствовала, как внутри неё борются два желания: сказать всё, что накопилось, и… промолчать. Полумесяц продолжал мягко греть кожу, словно успокаивая. — Однако, — продолжил Люциус тише, — если причина вашего молчания в чём-то другом… я был бы рад услышать это лично. Я хотел бы узнать вас лучше, Владанна. Не как коллегу. Не как преподавателя. И уж точно не как человека, пытающегося опровергнуть общественное мнение, высказанное в газете, молчанием. Владанна встретила его взгляд. Люциус стоял неподвижно — прямой, безупречный, но в его серых глазах было что-то живое, почти человеческое. — Вы оказываете мне внимание, которое трудно не заметить, — сказала она наконец. — И мне было бы нечестно делать вид, что я его не понимаю. Но вы просите меня сделать шаг в мир, к которому я не принадлежу. Я не знаю ваших правил, лорд Малфой. И не уверена, что хочу их знать. Люциус едва заметно улыбнулся — уголком губ, чуть печально. — Ах, дорогая Владанна... Я не прошу вас играть по правилам, — ответил он. — Я прошу лишь позволить мне показать, что иногда их можно… немного изменить. — Он сделал небольшой шаг ближе, но не настолько, чтобы нарушить её личное пространство. — Я хочу узнать вас настоящую. Ту, какая вы есть. Без масок и без страха, что Вас пытаются использовать. Люциус смотрел на неё так, словно весь мир сузился до этой женщины в сером платье. Он сделал один шаг вперёд, сократив расстояние между ними и мягко, но настойчиво взял её за локоть. — Давайте поговорим не здесь, — прошептал он, склоняясь к её уху. — А там, где нас не увидят. Вы позволите? Владанна хотела возразить, но полумесяц на груди полыхнул тёплой волной, и слова опять застряли в горле. Она позволила ему увлечь себя в ближайший заброшенный класс, дверь которого едва слышно скрипнула за их спинами. Как только они оказались внутри, Люциус повернулся и притянул её к себе. Его руки обвили её талию — уверенно, но не грубо. Запах дорогого парфюма, мускуса и чего-то холодного, металлического обволок её. — Ты не представляешь, как я скучал по тебе, — прошептал он ей в висок, склоняясь ближе. -- Ты стала такой сильной, такой... целостной. Совсем не та девчушка, которую я знал когда-то... Владанна дрожала. Голова начала отдавать едва ощутимой болью, словно его слова затрагивали что-то запретное. Магия кулона разливалась по телу сладким, тёплым вином, заставляя сердце биться чаще, а кожу — гореть под его прикосновениями. Ей было приятно. Опасно приятно. Она невольно прижалась ближе, чувствуя, как его пальцы скользят по её спине. Но где-то глубоко внутри, по позвоночнику, ползли ледяные мурашки ужаса. — Ты боишься меня и это правильно. Я опасный человек, Владанна. Но не для тебя. Теперь -- нет. Всё, что я делал... цветы, книга, ужин... это не было игрой. Я ухаживаю за тобой так, как ухаживают Малфои уже восемь веков. Это называется аристократическое сватовство. И каждая роза, каждый подарок — это обещание. Она молчала, но глаза — зелёные, дикие, — выдавали смятение. Кулон тянул её к нему, а инстинкт кричал об опасности. Люциус видел эту борьбу и почти восхищался ею. Почти — потому что он не мог позволить ей выиграть. — Люциус… — выдохнула она, и в голосе смешались желание и страх. Он наклонился и поцеловал её в висок, потом ниже, к скуле. Его губы были горячими. — Я хочу, чтобы ты была моей, Владанна. Не просто в постели. Полностью. Чтобы ты думала обо мне. Чтобы смотрела на меня так, как я это умеешь только ты. Я готов ждать… но не вечно. Где-то глубоко внутри неё что-то отозвалось. Не кулон — нет, этот зов шёл не от артефакта. Он шёл от сердца одинокой, израненной женщины, которая много лет была одна, которая забыла, что такое быть желанной. Люциус предлагал ей всё. И она почти ненавидела его за это — потому что хотела согласиться. Под влиянием кулона её тело отвечало само. Она подняла руку и коснулась его щеки, чувствуя, как внутри разгорается тёплое, тянущее чувство. На мгновение ей действительно захотелось поверить ему. Захотелось прижаться сильнее. Он поднял руку, провёл кончиками пальцев по её скуле — нежно, почти благоговейно. Она вздрогнула и прикрыла глаза. Мысли метались, как пойманная в клетку птица. (Кто тебе нужен, Влада? Снейп? Он достойный мужчина. Он хороший человек. Но он словно тень. А тебе нужен огонь. Тебе нужен тот, кто не побоится сгореть вместе с тобой.) Она открыла глаза. В зелёной глубине плескалась буря — страх, гнев, и то самое запретное желание, которое она так старалась похоронить. — Я не... — начала она, но он не дал ей закончить. Люциус прижал палец к её губам, заставляя замолчать. — Ты — моя, — выдохнул он. — Ты была моей раньше. Ты моя сейчас. И я не отдам тебя никому. Даже тебе самой. И прежде чем она успела возразить, он наклонился и впился в её губы. Это не был нежный поцелуй-обещание. Это было требовательное, голодное утверждение права. Его рука скользнула с её скулы на затылок, пальцы зарылись в волосы, распуская их, и притянула ближе, не давая отстраниться. Владанна замерла на долю секунды. А потом... ответила. Её пальцы, сжатые в кулаки у его груди, медленно разжались, скользнули вверх, обвили его шею. Она привстала на цыпочки и поцеловала его в ответ — отчаянно, будто прыгая в пропасть. Их поцелуй был жадным, глубоким, как глоток воды после долгой жажды. Люциус прижал её к стене всем телом, чувствуя, как часто и испуганно бьётся её сердце.Её пальцы путались в его волосах, ногти царапали кожу затылка, и от этой грубой, нечаянной ласки у него темнело в глазах. Он хотел её всю, немедленно, прямо здесь — на пыльном полу, среди рассыпанных пергаментов. Но он не мог. Не так. Не с ней. — Ты хочешь меня, — прошептал он, отрываясь от её губ. Люциус отстранился лишь на мгновение, переводя дыхание. Её губы всё ещё были в миллиметре от его — влажные, приоткрытые, готовые. Он прижался лбом к её лбу, не размыкая объятий. Пальцы всё ещё путались в её распущенных волосах, вторая рука лежала на талии, плотно прижимая ее к себе. Владанна смотрела на него расширенными глазами. Губы припухли, на скулах — лихорадочный румянец. Она тяжело дышала, но не отстранялась. — Я не знаю, — выдохнула она. — Я ничего не знаю. Ты пугаешь меня. — Знаю. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе, влажной от поцелуя. — Но ты всё равно здесь. Со мной. В моих руках. И ты не бежишь. Она молчала. Потому что он был прав. Она не убегала. Люциус взял её лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза. Голоса студентов вдруг раздались в коридоре — громкие, смеющиеся, совсем близко. Магия дрогнула, словно тонкая паутина, которую порвал порыв ветра. Владанна резко отстранилась, тяжело дыша. Щёки горели. — Мне… нужно идти, — скомканно произнесла она, поправляя волосы дрожащими пальцами. Люциус не удерживал её силой. Он лишь поймал её руку, поднёс к губам и поцеловал запястье. А потом — едва ощутимо прикусил нежную кожу зубами, оставив лёгкий след. Его глаза блестели тёмным удовлетворением. — Иди. Но помни: я не отступлюсь. Владанна прижала пергаменты к груди и, не оглядываясь, выскользнула из класса в коридор. Ей в спину полетело тихое: — До встречи на собрании, Владанна. Дверь за ней закрылась. Люциус остался внутри ещё на несколько минут. Люциус остался один в пыльном полумраке, прислушиваясь к стуку её каблуков. Люциус остался в пустом классе один. Прислонился спиной к холодной каменной стене, прикрыл глаза и медленно, шумно выдохнул — так выдыхает человек, только что чудом избежавший гибели. Или, наоборот, шагнувший в неё добровольно. Люциус прикрыл глаза, всё ещё чувствуя на губах её вкус. Мысли текли медленно, тягуче, как патока.. Сердце колотилось о рёбра. Он улыбался. Она не сказала «да». Но она ответила на поцелуй. И этого пока было достаточно. Она ответила. Не кулон — она. Он знал это теперь точно. Артефакт мог смягчить сопротивление, мог нашёптывать, мог туманить разум — но он не мог заставить женщину целоваться так, будто мир за дверью перестал существовать. Её пальцы в его волосах, её дрожь, её тихий выдох ему в губы — это было настоящее. Живое. Его. Кулон всё ещё был на ней. Это было проблемой. Он не сможет доверять её чувствам до конца, пока проклятая побрякушка висит у неё на шее. Но он снимет его. В день свадьбы. А пока — будет ждать. Убеждать. Окружать её заботой, вниманием, лестью — всем, чего она была лишена двенадцать лет. Он представил её в Малфой-мэноре. Не в этом холодном склепе, пропитанном воспоминаниями о Тёмном Лорде и Нарциссе, а в обновлённом доме — с её травами на подоконниках, с её вышитыми рушниками на спинках кресел, с её смехом в библиотеке. — У нас будет время, — сказал он пустоте. — Целая жизнь. — Ты будешь моей, — прошептал он в пыльный полумрак. — Не как трофей. Как жена. Леди Малфой. И я заставлю тебя поверить, что ты этого достойна. Он одёрнул мантию, поправил ворот рубашки — на ткани остался слабый запах её травяных духов. Провёл ладонью по волосам. Он одёрнул мантию, поправил воротник и решительно толкнул дверь. Хватит рефлексии. Дела не ждут. Коридор был пуст — только эхо его шагов разносилось под сводами. Никто из них не знал, что за углом, прижавшись спиной к холодной каменной стене, стоял Николас. Мальчик видел всё. Он видел, как мать вошла в заброшенный класс с этим человеком. Видел, как она вышла оттуда растрёпанной, с красными щеками и странным блеском в глазах. Видел, как Люциус вышел следом — довольный, уверенный, с этой своей малфоевской улыбкой. В груди у Николаса всё сжалось. Злость на отца, который когда-то причинил матери боль, смешалась с чем-то холодным, расчётливым, очень похожим на малфоевскую кровь. Он — мой отец, — подумал мальчик, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. И он пытается забрать маму. Не силой. Не криком. А вот так. Красиво. Умно. Как настоящий Малфой. Николас тихо выдохнул, глядя в спину удаляющемуся Люциусу. Но я тоже Малфой. Как тебе? Люциус не заметил тени, метнувшейся за колонну у поворота. Не заметил пары серых глаз — точь-в-точь как у него, — следивших за ним с выражением, какого не должно быть у одиннадцатилетнего мальчика. Николас стоял, вжавшись спиной в холодный камень, и смотрел вслед удаляющейся фигуре в тёмно-зелёной мантии. Он видел всё. С того самого момента, как этот человек перехватил маму в коридоре. Слышал каждое слово через неплотно прикрытую дверь. — Ты — моя, — прошептал Николас одними губами, повторяя услышанное. И скривился — не то от отвращения, не то от боли. Мама целовала его. Своего насильника. Человека, который двенадцать лет назад сломал её жизнь. И она не помнила. А он, Николас, помнил за неё — каждую ночь, когда она кричала во сне. Каждый раз, когда она вздрагивала от резких звуков. Каждый раз, когда смотрела в зеркало так, будто не узнавала собственного отражения. — Ты не получишь её, — прошептал он тихо. — Я не позволю. Одиннадцатилетний мальчик сжал кулаки и пошёл прочь — не на урок, нет. В подземелья. К Снейпу. Потому что Снейп был единственным, кто мог понять. Он толкнул дверь, вышел в коридор и, не оглядываясь, направился к выходу. Шаг чеканный, спина прямая, лицо — привычная маска. Ему предстояла встреча с советом попечителей и преподавателями для обсуждения Святочного Бала, и значит он вновь будет видеть ее. И наблюдать за *За колонной, в десяти футах от двери пустого класса, стоял Николас. Он прижимался спиной к холодному камню и смотрел прямо перед собой — в пустоту. Лицо застыло, как у фарфоровой куклы. Только пальцы, вцепившиеся в край мантии, побелели до костяшек.* Николас стоял за углом, прижавшись спиной к холодному камню, и не мог отвести взгляд. Он видел, как мама вошла в заброшенный класс вместе с этим человеком. Видел, как она вышла оттуда растрёпанной, с красными щеками и каким-то странным блеском в глазах. А потом вышел и Люциус Малфой — спокойный, довольный, с этой своей холодной улыбкой. В груди у мальчика всё сжалось. Мама… Что он с тобой делает? Злость на человека, который когда-то причинил ей боль, смешалась с чем-то новым, холодным и упрямым. Он вспомнил слова, которые слышал раньше: «Малфои всегда добиваются своего». Николас тихо сглотнул. Если Малфои всегда добиваются своего… тогда я тоже Малфой. И я добьюсь того, чтобы мама не оставалась с этим человеком. С тем, кто однажды уже сломал её и причинил ей боль. Он медленно разжал кулаки. На ладонях остались маленькие красные следы от ногтей. Мама думает, что должна защищать меня. А на самом деле это я должен защищать её. Николас тихо отступил назад и растворился в тени коридора. Его серые глаза — точная копия глаз человека, которого он только что наблюдал — блестели холодным, решительным блеском.