Часть 37 Все не так, как кажется

Состояние Владанны было близко к обмороку. Снейп оценил ситуацию: бледная тяжело дышащая женщина, испуганный подросток и шепчущиеся коллеги. Нужно было уходить. Он положил руку на плечо Владанны и уверенно повёл её к выходу. Николас шёл рядом, крепко сжимая руку матери. Они молча прошли короткий коридор и вскоре вошли в небольшой пустой класс неподалёку. Снейп зашёл последним, запечатал дверь заклинанием и наложил Muffliato. Только тогда Николас отступил от матери. Он поднял на неё глаза, которые блестели одновременно от слёз и гнева. -- Мама, я видел, как ты была с ним, — начал он дрожащим, но решительным голосом. — Видел, как вы стояли в коридоре, а потом зашли в тот пустой класс. Лицо Владанны побледнело. Сердце замерло на миг. Когда она попыталась ответить внятно, но голос прозвучал едва слышно и неубедительно: — Мы просто… говорили. Николас сжал кулаки так, что суставы побелели. Выражение его лица стало неожиданно строгим, почти чужим для такого юного возраста. Черты отца проступили на его лице ярко, будто вырезанные резцом; Снейп заметил это и невольно нахмурился. Настоящий Малфой. -- Цікаво... — произнёс мальчик с горечью в голосе, внезапно переходя на родной язык, будто эмоции не могли больше помещаться в рамки одного наречия или с надеждой, что Снейп не поймёт. — У тебе були червоні губи і розпатлане волосся. Я не маленький, мамо. Я все зрозумів. І я не хочу, щоб ця людина була поруч із тобою. -- Це справи дорослих, Ніколас. Не бери на себе забагато, — прошипела Владанна, пытаясь сохранить свое спокойствие. — Ми просто говорили... -- Просто говорили? Тоді чому ви обоє виглядали так, ніби це було щось інше? Після “розмови” зазвичай так не виглядають! Снейп не знал языка, но уловил смысл слов мальчика по интонации и его негодующему взгляду. Фразы звучали как резкий набор обвинений — непомерно зрелых для одиннадцатилетнего ребенка. Однако его внимание больше привлекла реакция женщины: видно было, что её задело каждое слово Николаса. Она выглядела так, будто её застали врасплох.Снейп быстро сделал шаг вперёд. -- Достаточно, мистер Кириак. Так с матерью не разговаривают, — произнёс он тихо, но с такой холодной решимостью в голосе, что каждое слово резало словно лезвие. — Ещё один выпад — и я лично наложу на Вас Silencio до конца семестра. Женщина, которая в одиночку вырастила ребенка, не заслуживает такого тона. Николас вздрогнул, но не отступил. Он посмотрел на мать полными боли глазами и тихо, но твёрдо сказал: -- Я хочу защитить тебя, мама. Я не позволю этому человеку быть в твоей жизни. Никогда. Резко развернувшись, он вырвал руку из её ладони и бросился к двери. Владанна инстинктивно протянула руку ему вслед: -- Николас! Но Снейп перехватил её запястье прежде, чем она сделала хоть шаг. -- Не сейчас, — проговорил он низким уверенным голосом. — Пусть остынет. Ему нужно время. Он отменил заклятие и мальчишка пулей выскочил в коридор. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. В классе воцарилась густая, гнетущая тишина. Владанна стояла неподвижно, продолжая смотреть в ту сторону, куда скрылся её сын. Северус повернулся к ней. — Мы просто разговаривали… — повторила она, но даже ей самой слова показались жалкими. Разговаривали. Как же. "Я могла ударить. Могла закричать. Могла уйти. Я не девчонка. Я пережила войну. Видела, как мужчины теряют человеческий облик. Я умею бить, умею кричать, умею защищаться. А здесь… здесь я просто стояла..." Стыд обжёг щёки. "Почему я не оттолкнула его сразу?" Северус презрительно фыркнул. Его раздирали противоречивые чувства. Он повторил ее слова с язвительной, почти насмешливой интонацией: — Просто разговаривали. Как мило. Одни в пустом классе... В таком случае, боюсь представить, что у вас считается молчанием. Владанна вздрогнула, но почти сразу выправила осанку и подняла подбородок, решив не показывать слабости. -- На что ты намекаешь? -- Я всегда считал, что слова имеют свойство передаваться вербально. Очевидно, в вашем случае они приобрели… более физическую форму... — Да, мы разговаривали, Северус, — холодно ответила она. — Представь себе, Люциус способен быть интересным собеседником. Мы беседовали и... все. Или ты полагаешь, что я должна отчитываться перед тобой за каждый свой шаг? Снейп подошел ближе. Его ноздри слегка дрогнули, выдавая тщательно сдерживаемое раздражение. — От тебя пахнет им. Мускус и сандал… Этот приторный аромат, который словно яд заволакивает его с головы до ног. — Голос Северуса стал ниже, но приобрел угрожающий оттенок. — Ты была с ним. И этот запах, этот несмываемый отпечаток, до сих пор остаётся на тебе. Не пытайся оскорбить мой интеллект, Владанна. Она почувствовала, как кулон на груди вспыхнул жарче. Тепло разлилось по венам, притупляя стыд и одновременно разжигая странную, злую уверенность. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их обдумать: — С каких это пор тебя волнует, кто ко мне прикасается или не прикасается? Разве не ты постоянно подчеркивал, что я для тебя всего лишь коллега? Бремя, головная боль, еще одна проблема после Поттера. Или твоя забота внезапно изменила свой характер и стала... личной? Северус застыл на месте и ненадолго потерял свой обычный самоконтроль. На его лице появилось выражение настоящей ярости, такой необузданной и неподдельной, что даже ему самому понадобилось мгновение для самообладания. Затем он резко шагнул вперёд. Владанна инстинктивно попятилась, пока спиной не упёрлась в холодный камень стены. Снейп навис над ней, опираясь одной рукой в стену у её головы, словно запечатывая её в этом ограниченном пространстве. — Ты носишь на себе этот проклятый артефакт… Его кулон! — прошипел он со смесью презрения и отчаяния в голосе. Каждое его слово звучало резким упреком. — Этот предмет зачарован, он медленно и методично высасывает из тебя жизнь! А ты... ты всё ещё пытаешься защищать его! Защищать Люциуса — своего палача! — Он... он не мог… — Владанна попыталась выразить протест, но голос её едва держался на плаву, а уверенность начала исчезать. -- Он не такой... -- Всё, что ты чувствуешь к Люциусу Малфою -- ложь. Сними кулон. Сними его. Сними хоть на минуту, и и скажите мне в лицо, что чувствуешь к нему. И если после этого ты повторишь, что это твои чувства и твое решение -- я уйду. -- Это подарок, и я сама решу, что с ним делать. -- Ты не можешь решить, -- рявкнул Снейп, --- Ты не видишь разницы между своей волей и его магией! Жар кулона становился всё ярче и казался странным источником силы, вливающим в неё новую уверенность. Она прищурилась, сжав ладони в кулаки, и бросила ему встречный колкий выпад. -- А ты? -- Владанна в скинула голову, -- Ты видишь разницу между своей заботой и желанием контролировать? Снейп отпрянул будто она ударила его. Его лицо -- обычно маска из холодного мрамора -- вытянулось. Желваки заходили под бледной кожей, ноздри раздувались, а в черных глазах кипело то, что он никогда не позволял себе показывать: боль, ревность, бессилие. На языке вертелось — рассказать. Выплеснуть на нее всё: ее ночь с Люциусом двенадцать лет назад, её сорванный крик, Obliviate, стёрший всё, кроме боли и страха... Но он сжал челюсти. Не сейчас. Не так. Она не поверит — кулон не даст. И тогда она возненавидит его, Снейпа, а не того, кто этого заслуживает. Он проглотил правду, и она обожгла горло, как кислота. — Я не прошу тебя верить мне, — произнёс он глухо. — Я прошу тебя поверить себе. Той Владанне, которая там, в Большом зале, бросила мне в лицо, что не потерпит презрения. Где она сейчас? Где та женщина, что вышла с прямой спиной под градом насмешек? Кулон забрал твою волю. Владанна судорожно вдохнула. Пальцы, сжимавшие медальон, дрогнули — на секунду ей показалось, что металл обжёг кожу холодом. Её собственный холод. Не его. Она подняла взгляд на Снейпа, и впервые за долгие минуты в её глазах мелькнуло что-то узнаваемое. Прежнее. Она сама. — Ты и сейчас меня унижаешь, — сказала она, но голос звучал иначе. Не язвительно — устало. — Ты говоришь, что я не способна отличить свою волю от магии. Может, и так. Ты требует от меня честности... Но с чего мне верить человеку, который врёт самому себе? Ты не заботишься обо мне. Ты просто не хочешь, чтоб я досталась ему. — Можешь не верить мне. Я не дал тебе ни единого повода для доверия. Я только... — он осёкся. Мысль о том, что он мог бы дать ей — нежность, покой, стабильность, понимание, — резанула изнутри. Но он не умел. Не был обучен. И теперь пожинал плоды своей беспомощности. Резко отстранившись от стены лишь для того, чтобы снова приблизиться, Северус наклонился так близко, что их лица разделяло лишь дыхание. Его выражение было напряжённым и болезненным: тёмные глаза сверкали болью и гневом. Тишина заполнила пространство между ними, и казалось, воздух сгущается от нависшего напряжения. Все звуки повседневной жизни в этот момент отошли на второй план. Снейп неожиданно схватил её за плечи; его хватка была скорее отчаянной, нежели грубой. Владанна вдохнула резко и глубоко; ее спина оказалась прижатой к стене. Его лицо находилось так близко к её, что дыхание обдавало её губы теплом. — Сними его… — произнёс он хрипло, чуть ли не умоляя. Голос дрожал от сдерживаемых эмоций: гнева, боли и чего-то ещё глубже запрятанного. — Пожалуйста… Владанна замерла. Она чувствовала дыхание Северуса, тепло его тела, отчаяние в его глазах. В душе шевельнулось теплое чувство к нему -- он же хранил ее тайны, помогал ей и ее сыну... Но кулон полыхал жаром, заставляя сердце биться чаще, нагреваясь и почти обжигая кожу на груди. Она медленно покачала головой. — Нет, Северус. Ты ошибаешься. Он не мог. Он выпрямился и отступил к двери. Снейп заглянул в ее глаза. Лицо его снова застыло в привычной маске, но в уголках губ залегла горькая складка. — Я не стану тебя заставлять. Это было бы лицемерием — спасать тебя от чужого принуждения своим собственным. Но очень скоро ты поймешь, кто есть кто. И тогда... просто приходи. Владанна не ответила. Она стояла посреди пустого класса, прижимая ладонь к медальону, и две силы рвали её изнутри: одна — тёплая, обволакивающая, пульсирующая, нашёптывающая о мужчине с длинными платиновыми волосами; другая — холодная, отрезвляющая, пахнущая зельями и отчаянной, неуклюжей честностью человека, который стоял перед ней. Снейп бросил на Владанну последний взгляд. Он словно вбирал каждую её черту в попытке запечатлеть этот момент. Затем резко оттолкнулся и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Владанна осталась одна. Дождь за окном стих.

***

В библиотеке царила тишина. Дождь перестал барабанить по витражам и пламя одиноких свечей беззвучно колыхалось. Драко сидел напротив Грейнджер, подперев кулаком подбородок, смотря в раскрытый фолиант невидящим взглядом. Он не прочёл ни строчки с тех пор, как пришел и молча сел напротив гриффиндорки. Гермиона, напротив, яростно водила пером по пергаменту, делая вид, что пишет эссе по Трансфигурации, но буквы плясали, а мысли вертелись вокруг одного-единственного воспоминания: его губы, тёплые и настойчивые, и то, как она ответила прежде, чем успела подумать. — Ты уже третий раз перечёркиваешь одно и то же слово, — процедил Драко, не поднимая глаз. -- В пергаменте уже дырка, Грейнджер. — А ты уже десять минут делаешь вид, что читаешь «Историю магических родов», хотя страницу не переворачивал ни разу. Книга вверх ногами, Малфой. Драко опустил взгляд на книгу перед собой, дёрнул уголком рта и с треском захлопнул фолиант. -- И правда. Может поговорим? -- Нам не о чем говорить, Малфой! -- Гермиона упрямо не поднимала глаз и яростно строчила мелким почерком. Драко уже открыл было рот, чтоб напомнить ей, что именно на этом месте они целовались почти что на глазах у всего Хогвартся, но прежде чем он успел ответить, дверь библиотеки распахнулась с таким грохотом, что мадам Пинс подскочила на месте. — Мистер Кириак! — прошипела она, вытягивая шею из-за конторки. — Это возмутительно! Если вы не научитесь входить в библиотеку как подобает воспитанному юноше, я... Но Николас уже исчез за дальними стеллажами. Гермиона и Драко переглянулись и не сговариваясь одновременно поднялись. Стараясь не привлекать к себе внимания строгой библиотекарши и других студентов, они бросились за ним. Николас нашелся в секции старых генеалогических свитков. Мальчик сидел на полу, уткнувшись лицом в колени, обхватив их руками так крепко, будто боялся рассыпаться. Плечи его мелко вздрагивали. Гермиона опустилась рядом, не касаясь, но близко — так, чтобы он чувствовал присутствие. — Николас... что случилось? Он поднял голову. Глаза были красными, но сухими. Он не позволял себе плакать. Взгляд метнулся к Драко, и на бледном лице проступило что-то почти взрослое. — Это всё он, — зло процедил Николас. — Твой отец. Это он во всём виноват. Драко поморщился, отметив поразительное сходство Николаса и Люциуса и хмыкнул. Затем, игнорируя пыль на каменном полу, сел рялом с мальчишкой, прислонившись плечом к стеллажу: — Вообще-то, Кириак, это и твой отец. Так что... Гермиона без замаха ткнула его локтем в бок — сильно, под рёбра. Драко охнул, но осёкся. Девушка мягко обняла Николаса за плечи, притянула к себе: — Ты не такой, как он, слышишь? Ты совсем другой. Ты похож на маму. Знаешь... я всего несколько дней назад вот так же обнимала её в коридоре. Она плакала, а потом началась гроза. Представляешь? Едва профессор Кириак расплакалась — гром, молния, ливень стеной. Как будто сама природа отозвалась. Николас замер. Потом медленно выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел на них обоих почти спокойно. — Это мамины силы, — сказал он, и в голосе зазвенела гордость. — Она мольфарка. Последняя из рода. Настоящая. Вы не понимаете... -- поспешил добавить он, видя непонимающие лица молодых людей перед собой, -- Мольфары — это не просто колдуны. Они слышат землю, ветер, воду. Они управляют погодой. Моя прабабка Оксана останавливала селевые потоки одним словом. Бабушка Мирослава могла вызвать бурю, просто рассердившись. А мама... она сильнее всех. Бабушка говорила, что мама… говорит с лесом и лес отвечает ей. Мама могла бы повелевать грозами, если бы хотела. Но она прячет эти силы. Всегда прятала. Он замолчал, и гордость в его глазах погасла так же быстро, как вспыхнула. — Однако у нас в роду сила передаётся только девочкам, — повторил Николас глуше. Он запнулся, провёл ладонью по лицу, и добавил совсем тихо, почти шёпотом: — Когда я был младше, я ревел ночами, что не родился девчонкой. Думал — если бы родился девчонкой, у меня была бы сила. Настоящая. Я бы смог защищать. И никто… никто не посмел бы к ней приблизиться. Драко фыркнул с горькой иронией: — Родиться девчонкой? В роду Малфоев? Ты вообще представляешь, о чём говоришь? Девочек в нашем роду можно пересчитать по пальцам одной руки — и то останутся лишние пальцы. За восемь веков — три женщины, одна из которых вообще сгорела от Драконьей оспы через три месяца после того, как родилась. Наш род словно проклят на сыновей. Так что даже если бы ты родился одинадцать с лишним лет раньше в мэноре среди Малфоев— ты всё равно был бы пацаном. Смирись. Николас поднял на него растерянный взгляд. Он был почти благодарен за эту грубоватую, но странно утешительную арифметику. А Драко, сам того не заметив, продолжил, разглядывая корешки древних фолиантов на полке напротив. Когда заговорил, в его голосе осталось только странная, угловатая честность человека, который никогда не говорил искренне: — Ты знаешь, мой отец до сих пор ходит на могилу моей матери, — произнёс Драко тихо. — Каждые две недели. Я видел. Он приходит один, без цветов и просто стоит. Час, иногда два. А ведь между ними никогда не было того, что называют любовью. Династический брак, политический союз, взаимная вежливость — не больше. Мать боялась его. Он не умел быть нежным. Но когда она умерла... что-то в нём сломалось. Он перевёл дыхание и добавил совсем тихо: — Ещё он каждое Рождество спускается в деревню Хогсмид. Не в «Три метлы», не к знакомым. В церковь. Маггловскую церковь, можешь в это поверить?. Садится на последнюю скамью и слушает хоралы. Я думаю, ему просто нужно где-то побыть не Люциусом Малфоем. А просто человеком. Николас слушал, не дыша. Впервые кто-то говорил ему об отце не как о чудовище. И это было... больно. Николас слушал, приоткрыв рот. В его глазах боролись два выражения: голодный интерес ребёнка, который никогда не знал настоящего отца, и ужас от того, что этот отец — его. — Он не бездушный, — продолжил Драко тише. — Он хуже. Он чувствует так сильно, что запер это под семью замками. И когда оно прорывается... Он делает ошибки. Страшные. Непростительные. Но он всегда — слышишь, всегда — действовал в интересах семьи. Даже когда семья его ненавидела за это. Кроме... того раза. Гермиона, сидевшая рядом с Николасом, вдруг выпрямилась. Её ладонь всё ещё лежала на плече мальчика, но взгляд ушёл внутрь себя, в те воспоминания, которые она редко доставала. — Ты спрашивал меня, Николас, что я видела на войне, — произнесла она тихо. — Я видела, как твой отец стоял в своём же доме и смотрел, как пытают людей. Не участвовал. Просто стоял. И я ненавидела его за это даже больше, чем тех, кто держал палочки. Но потом, уже после всего, я поняла: если бы он вмешался, убили бы его. И Драко. И его жену. Он стоял потому, что не мог себе позволить упасть. Драко вздрогнул, но промолчал. Гермиона перевела дыхание и добавила почти шёпотом: — На войне нет чистых рук, Николас. Есть только те, кто выжил, и те, кто нет. Твой отец — выжил. И ты — живое доказательство, что даже из самого страшного может родиться что-то... светлое. Ты не он. Ты — это ты. Николас медленно поднял взгляд — сначала на Драко, потом на Гермиону. В его глазах больше не было слёз. Только странная, почти взрослая задумчивость. Он будто складывал услышанное по кусочкам, как мозаику, которая никак не желала собираться в цельную картину. — Значит, он не всегда был таким? — спросил он хрипло. — Не всегда... как тогда, с мамой? Драко отвёл глаза. Ответить на это прямо он не мог — правда была слишком уродливой. Но и лгать Николасу он не собирался. — Я не знаю, каким он был той ночью, — сказал он тихо. — Но я знаю, каким он бывает, когда никто не смотрит. Он сложный. Хуже и лучше, чем ты думаешь. Как старая монета — с одной стороны герб, с другой — тьма. И никогда не знаешь, какой стороной она упадёт. Николас хотел ответить, но промолчал. Слёзы высохли. Он смотрел на них обоих — на сводного брата, на гриффиндорскую девчонку, героиню войны, и впервые за этот вечер его плечи перестали дрожать. — Спасибо, — сказал он хрипло. — Вам обоим. Я... — Очень трогательно. Голос раздался из-за стеллажа — низкий, обволакивающий, с той особой интонацией, от которой у студентов всего Хогвартса пересыхало во рту и начинали мелко дрожать колени. Снейп стоял чёрной тенью в полумраке библиотеки, скрестив руки на груди. Его лицо было бледнее обычного, а в уголке рта залегла складка. — Ещё немного и меня стошнит от перечисления достоинств непревзойдённого Люциуса Малфоя, — процедил он. — Мисс Грейнджер, я смотрю, ваша страсть к оправданию достигла новых высот. Ещё пара минут, и Вы предложите канонизировать Люциуса Малфоя как святого великомученика. А вы, мистер Малфой, — мемуары писать не пробовали? «Мой отец: нежный светоч во тьме». Бестселлер. С руками оторвут. Драко и Гермиона захлопнули рты одновременно. Но Снейп уже перевёл взгляд на Николаса . — А Вы, юный мистер... Кириак, — его голос стал на тон тише, но оттого опаснее, — обладаете поразительно длинным языком для человека, чья безопасность целиком зависит от умения молчать. Вы только что вывалили перед двумя студентами — пусть даже эти два студента, по недоразумению судьбы, Ваш брат и его... подруга — информацию о том, что твоя мать — мольфарка. Последняя из рода. Знаете, сколько людей в этой стране мечтают заполучить такой экземпляр? Для исследований? Для использования? Николас побледнел. — Я не... я просто... — «Не подумал», — закончил за него Снейп. — Именно. Николас побледнел, но глаз не отвёл. Что-то в нём — может быть, та самая малфоевская кровь, которую он так отчаянно пытался в себе ненавидеть, — заставило его выпрямиться и встретить ледяной взгляд профессора. — Язык, профессор Снейп, — произнёс он тихо, но отчётливо, — единственное оружие, которое у меня сейчас есть. От Вас я научился хотя бы этому. На мгновение в чёрных глазах зельевара мелькнуло что-то похожее на уважение — но лишь на мгновение. — Оружие, которое убивает не того, в кого целишься, — отозвался он суше. — Твоя мать сейчас сидит одна в пустом классе и думает, что её сын её ненавидит. Поднимайся. Ты идёшь к ней. Он протянул руку — не резко, но властно. Длинные бледные пальцы, испачканные въевшимися пятнами от зелий, дрогнули в воздухе. Николас, помедлив ровно секунду, вложил свою ладонь в его. Снейп рывком поднял мальчика на ноги и развернулся к выходу. Его хватка была крепкой, почти до боли, но странно надёжной. Так держат, чтобы не дать упасть. Но на полпути остановился и бросил через плечо: — Мистер Малфой, — процедил он, и в голосе его смешались яд и что-то, отдалённо похожее на усталую заботу крёстного, у которого кончилось терпение. — Пока я возвращаю этого юного болтуна его матери, советую вам обсудить с мисс Грейнджер не только семейные неурядицы. Бал через неделю. И вышел, уводя Николаса за собой. Дверь закрылась с мягким щелчком. В библиотеке повисла глухая, неловкая тишина. Драко и Гермиона остались вдвоём среди старых свитков. Она смотрела куда-то в стол, он — на неё. — Грейнджер, — наконец произнёс Драко, — Очевидно, этот бал — очередное испытание, ниспосланное нам свыше. Я предлагаю пережить его вместе. В конце концов, танцевать с тобой — меньшее из зол. Гермиона вскинула бровь: — Меньшее из зол? -- Голос Гермионы повысился на тон, но Драко, казалось, не заметил этого. — С каких это пор грязнокровки достойны ходить на балы с чистокровными наследниками? Она повернулась к нему и в её карих глазах заплясали опасные огоньки. Драко поморщился, как от зубной боли. Слово, которое он сам бросал ей в лицо годами, теперь резануло иначе, будто эхо его собственного прошлого ударило по нему самому. — Ну, знаешь, — он лениво повёл плечом, пытаясь удержать маску, — Вариантов у меня немного. Из доступных пар: Плакса Миртл, Пивз в парике или ты. Гермиона замерла. Улыбка сползла с её лица. Она медленно поднялась, собирая пергаменты. — Ты сравнил меняя с Плаксой Миртл, — произнесла она ледяным тоном, от которого позавидовал бы сам Снейп. — Браво, Малфой. Ты только что подтвердил, что твоя манера обольщения работает безотказно. Я польщена. Глубоко. До дна Чёрного озера. Она шагнула к выходу, но Драко вскочил быстрее. Стул с грохотом отъехал назад, едва не опрокинувшись. Он перехватил её за локоть — не грубо, но крепко. — Подожди. — Голос сорвался с привычной ленивой интонации, стал ниже, глуше. — Я сказал глупость. Не уходи. Гермиона замерла, но не обернулась. Её спина была прямой, как древко метлы, а плечи под мантией напряглись. — Я.. сморозил чушь, — он отпустил её локоть и провёл ладонью по лицу. — Ты не Миртл. Ты даже не похожа. Миртл не заставляет меня чувствовать себя идиотом каждые пять минут. Она медленно обернулась. В карих глазах всё ещё стоял лёд, но в уголках губ что-то дрогнуло. — Я ничего не делаю, ты сам с этим справляешься, Малфой. Я только наблюдаю. — Вот именно, — он шагнул ближе, и теперь между ними оставалось едва ли две ладони. — Ты наблюдаешь. Всегда. Она отступила на полшага. — Через минуту сюда вломятся Гойл, Нотт или Забини, или кто-нибудь ещё, и вы все будете смеятся надо мной до конца года. Драко смотрел на неё очень спокойно. Потом шагнул ближе и впервые за весь разговор не было ни капли насмешки в его взгляде. — Никто сюда не придёт. И я не шучу. — Он чуть наклонил голову. — Пришло время ломать стереотипы, Грейнджер. Пожиратель смерти и героиня войны на одном танцполе, — он растянул губы в ленивой усмешке, но глаза оставались острыми, изучающими. — Это будет сенсация. Гермиона моргнула и отвела глаза в сторону. Драко втянул воздух сквозь зубы. Он догадывался, о чем она думала. Тот поцелуй невидимо стоял между ними. — Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух? — он подался вперёд, понизив голос до шёпота. — Хорошо. Тот поцелуй... я не жалею о нём. Я жалею, что потом сделал вид, будто ничего не было. Это — моя обычная манера. Прятаться. Но я не хочу прятаться от тебя. Он перевёл дыхание, и следующая фраза далась ему с видимым трудом: — Я приглашаю тебя на бал, Грейнджер. Не из снисхождения и не потому что вариантов мало. А потому что... из всех людей в этом замке только рядом с тобой я перестаю быть тем, кем меня вылепили. Я перестаю быть Малфоем и становлюсь просто Драко. Да, это пугает до чёртиков. Но меньше, чем мысль, что ты пойдёшь туда с кем-то другим. Гермиона смотрела на него молча. Долго. Так долго, что он уже пожалел о каждом сказанном слове. Потом она вдруг улыбнулась, и от этой улыбки ему стало как-то... тепло. Как будто солнце выглянуло из-за туч. — Хорошо, я подумаю об этом. Но только при одном условии. — Каком? — Ты пообещаешь, что не будешь больше прятаться. Ни от меня, ни от Николаса. Он ненавидит Люциуса, но вполне доверяет тебе. Не разочаруй его. Ах да, и не веди себя как засранец! Драко выдохнул. -- Симпатичный засранец, не находишь? — Трудно этого не заметить, когда полшколы вздыхает каждый раз, когда ты проходишь мимо, — она демонстративно вернулась к собиранию пергаментов. — А вторая половина шепчется «бывший Пожиратель» за твоей спиной. — Представь заголовки: «Бывший Пожиратель Смерти открывает танец с Героиней Войны». Рита Скитер подавится собственным пером. Представь их лица. Представь, как они не смогут решить — ненавидеть нас или восхищаться. Гермиона молча смотрела на него. — Зачем тебе это? — наконец спросила она почти шёпотом. Драко пожал плечами. — Может, потому что я устал притворяться, что мне плевать. Может, потому что хочу один раз в жизни сделать что-то сам. Что-то… настоящее. — Он помолчал. — А может, потому что ты единственный человек в этом замке, который смотрит на меня и видит не только тёмную метку. Гермиона почувствовала, как щёки начинают гореть. Она опустила взгляд, потом снова подняла. Голос дрожал совсем чуть-чуть. — Хорошо. Он замер. — Что? — Я согласна, — повторила она тише, но твёрже. — Я пойду с тобой. На секунду в кабинете стало совершенно тихо. Потом Драко медленно, словно боясь спугнуть момент, взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал костяшки пальцев — легко, едва касаясь. — Тогда встретимся на балу, Грейнджер. Я буду в черном. Он отпустил её руку, развернулся и вышел, не оглядываясь. Гермиона стояла посреди библиотеки ещё долго. Впервые за много месяцев внутри у неё появилось странное, почти забытое чувство — будто после всего пережитого она всё ещё остаётся живой. *друзья мои! Стараюсь выкладывать главы по своим выходным) постепенно краски начинают сгущатся... Я долго обдумывала сцену бала, и все что перед (-после) ней (-нее)... И хочу вам сказать то, что сказала бы будь я Северусом Снейпом: "Если вам кажется, что всё это даётся легко, вы ошибаетесь. Иногда это идёт с таким сопротивлением, что проще было бы вовсе отказаться. Но, по всей видимости, остаётся лишь надеяться, что в итоге не будет стыдно ни перед вами, ни перед собой".