Часть 39 Бал огней и теней

И вот, долгожданный день настал. Гермиона стояла у входа в Большой зал, нервно поправляя золотую вышивку на своём тёмно-бордовом платье. Его роскошная ткань обволакивала её фигуру, струясь, словно жидкий бархат, а рукава-крылья переливались мягким сиянием в свете факелов. Она ощущала себя одновременно величественной королевой и самозванкой: великолепное платье профессора Кириак сидело на ней словно сшитое на заказ, но несло в себе чужую, не слишком приятную историю. В другой жизни, когда она была той самой "Золотой девочкой" Гермионой Грейнджер, она бы скорее умерла, чем позволила себе надеть наряд, лично одобренный Люциусом Малфоем. Но обстоятельства вынудили: это платье было единственным доступным вариантом, а времени и сил искать что-либо другое просто не осталось. Кроме того, она не хотела обижать профессора Кириак своим отказом. Однако сама мысль о том, как блестящие, холодные глаза бывшего Пожирателя изучали это платье на другой женщине, вызывала у нее глухое отвращение и тошноту. Пальцы подрагивали, и Гермиона прикрыла глаза, стараясь взять себя в руки. Тут из бокового коридора появился Драко. Его фигура резко возникла из полумрака: идеально сидящий чёрный бархатный фрак, серебристая цепь небрежно перекинута через шею, светлые волосы слегка растрёпаны, а одна прядь всё так же упрямо падала на его лоб. Он замер, едва заметив её. — Грейнджер… — выдохнул он, оглядывая её с ног до головы. Затем его голос стал ниже и обрёл хрипотцу. — Ты выглядишь… опасно. Гермиона слегка усмехнулась — её улыбка вышла неловкой, но искренней. — Мне кажется, это платье делает меня старше. — Отлично. — Драко подошёл ближе с лёгкой ухмылкой и протянул ей руку. — Тогда позволь мне показать всем, насколько ты выросла. Её щёки запылали румянцем, когда он поднёс к губам её руку и легко коснулся её губами. Сердце забилось чуть быстрее, но она справилась с волнением. Вместе они вошли в зал через массивную дверь, мгновенно привлекая к себе десятки ошеломлённых и настороженных взглядов. В этот вечер Большой зал утопал в волшебном свете: под потолком плавали тысячи светящихся тыквенных фонарей, играя тёплыми красками осени, оркестр исполнял плавную и завораживающую мелодию, а гости в элегантных костюмах отдавали дань старинной магической атмосфере бала. Первым они заметили профессора Снейпа. Он стоял у одной из колонн, облачённый в черный костюм вампира, который выглядел пугающе похожим на его привычное облачение. Единственным отличием было то, что уголок губ украшала символическая капля багровой крови. Неподалёку от него стояла Минерва Макгонагалл — гордая и строгая в серебристой мантии с изящным узором в виде кошачьих силуэтов. — Вот это сцена! Жаль, что у нас нет колдоаппарата, было бы любопытно сфотографировать старую кошку на память! Гермиона прищурилась. -- Профессора МакГонагалл, Малфой! И ее наряд вполне милый. Хорошо, что не розовый, как у Амбридж.-- сказала девушка с вызовом, а затем добавила, -- Никогда бы не подумала, что увижу профессора Снейпа в таком… — …необычном амплуа? — закончил за неё Драко с лёгкой улыбкой в голосе. — Клянусь, Грейнджер, Влад Цепеш сейчас переворачивается в гробу. Не от возмущения — от искренней зависти. Гермиона прыснула: -- Это наверное впервые в истории, когда человек одел костюм на Хэллоуин и при этом выглядит менее зловеще, чем всегда! — Самое смешное, что Снейп надел костюм вампира, а я минут десять пытался понять, что именно в его внешности изменилось. Гермиона уже хохотала, запрокинув голову и никого не стесняясь. -- Смотри-ка на него. Будто собрался кого-то укусить. И я уверен, он уже выбрал жертву. Они ещё не успели закончить разговор, как на главной лестнице появилась Владанна. Она спускалась медленно, будто каждый шаг давался ей с тркдом. Её костюм нявки завораживал: длинное белое платье мягкими волнами струилось, словно утренний туман над рекой. Тёмные распущенные волосы каскадом спадали на плечи; изящный образ подчёркивала бледная кожа, бездонные зелёные глаза с густо прокрашенными чёрным макияжем веками и чуть приоткрытые блестящие губы. С первого взгляда она выглядела как воплощение загадочной неземной красоты. Но когда она повернулась боком, чтобы спуститься по последним ступеням, стало видно спину — или то, чего там не было. Глубокая, открытая рана от шеи до поясницы, края которой кровоточили свежей кровью, иллюзорные внутренности виднелись в тёмно-красном месиве, словно кто-то вырвал из неё весь позвоночник и всё, что за ним стояло. Заклинание иллюзии делало картину настолько реалистичной, что несколько особо впечатлительных старшекурсников в зале ахнули и отвернулись. Когда Владанна остановилась у подножия лестницы, её лицо сохраняло безмятежное выражение, но в больших зелёных глазах читалось смятение. Внизу её уже дожидался Люциус Малфой. Его образ Владыки Тьмы был безупречно продуман: чёрный бархатный костюм, украшенный ажурным орнаментом из серебряных змей, высокие сапоги с изысканным лаком, мантия, окутывающая фигуру плотной тенью, и трость с набалдашником в виде головы змеи из чистого серебра. Его длинные волосы были собраны в аккуратный низкий хвост, а на лице застыла холодная, властная улыбка — словно он с её помощью пытался подчинить окружающее его пространство. — Моя дорогая Владанна, — произнёс он медленно и вкрадчиво, беря её руку и прикасаясь к ней губами. — Говорят, нявки губят мужчин одним своим очарованием. Должен заметить, легенды, похоже, не преувеличивают. В его словах прозвучал явный подтекст. Владанна едва заметно вздрогнула, но тут же натянула улыбку. Было видно: она чувствовала себя неловко в столь откровенном наряде и явно не привыкла находиться в центре внимания. Стоявший неподалёку Северус заметил это мгновенно. Его взгляд внимательно наблюдал за каждой мелочью: как руки девушки нервно подрагивают, как она пытается справиться с волнением и инстинктивно выпрямляет спину. Лицо Снейпа напряглось. Уголки его губ сжались в тонкую прямую линию; в глубине глаз мелькнула опасная тень гнева. Тем временем Люциус перевёл взгляд на приближающегося сына под руку с Гермионой. Его правая бровь чуть приподнялась — то ли от удивления, то ли от скрытого неудовольствия. — Драко… — протянул он с лёгкой насмешкой и небрежным презрением. — И мисс Грейнджер… Сын мой, то ли ты решил меня удивить, то ли намерен целенаправленно испытать моё терпение. Пока не могу определиться, что из этого хуже. Драко встретил холодный взгляд отца спокойно. Его лицо оставалось невозмутимым, а осознанная дерзость сквозила даже в лёгком приподнятии подбородка. — У всех Малфоев отменный вкус в выборе спутниц, отец. Люциус перевёл глаза на Владанну, которая к этому моменту уже приветствовала кого-то из преподавателей и не слышала их напряжённой беседы. Его губы тронула издевательская улыбка. — Несомненно, — кивнул он едва заметно и снова посмотрел на сына с холодной пристальностью. — Не могу сказать, что я удивлён твоим выбором — ты всегда любил выходить за границы. Скорее, меня поражает, как скоро некоторые правила нашего дома утратили для тебя значение. Драко держал отца в прицеле своего взгляда, подняв голову чуть выше, как будто выжидая продолжения. Люциус же перевёл свой острый взгляд на Гермиону. Его глаза стали холодными и жесткими, словно сталь. -- Мисс Грейнджер, — произнёс он с сухой вежливостью. — Должен признать, это платье Вам к лицу. Сегодня Вы выглядите почти достойно. Наслаждайтесь балом. Гермиона вспыхнула, поджав губы, но предпочла ничего не отвечать. Люциус позволил себе едва заметную усмешку, уголок его рта дёрнулся, но когда он снова взглянул на Драко, холодная опасность вернулась во взор. -- Надеюсь, ты не станешь сожалеть об этом решении, сын. Некоторые эксперименты... имеют неприятные последствия. Он повернулся, чтобы увести Владанну под руку. Их фигуры исчезли в толпе танцующих, устремляющихся к центру зала, где оркестр заполнял пространство долгожданным первым вальсом. Большой зал сиял. Сотни фонарей-тыкв отражались в зачарованном потолке, тягучая музыка прошлых эпох скользила над собравшимися, сплетаясь с мягким шепотом шёлковых одежд и приглушённым смехом. Мелодия плавно перешла в размеренный темп вальса. Люциус положил руку на талию Владанны и притянул её к себе намного ближе, чем позволяли приличия. Его ладонь прошлась неспешно вдоль спины женщины, на грани дозволенного касаясь того места, где обрывалась ткань. Её дыхание остановилось на миг, но она лишь прищурила глаза и машинально стиснула зубы. -- Простите меня заранее — я совсем не мастер танцевать, — тихо проговорила она. — Последний раз я вальсировала на собственной свадьбе. Но тогда гости были пьяны и никто не смотрел так пристально. Люциус склонился ближе к ней и доверительно, с деланной небрежностью, сказал: -- В тот день вы выглядели блистательно, милая Владанна. Как прекрасная лесная фея, случайно оказавшаяся среди простых смертных. Она бросила на него удивленный взгляд. "Прекрасная лесная фея? А откуда он знает, как я выглядела тогда?"... -- Блистательно? — едва слышно пробормотала она вслух. — Как Вы можете это знать? Люциус улыбнулся. -- О, я уверен в этом. Каждая невеста всегда прекрасна на своём празднике. Ваша свадьба едва ли была исключением. Помню, Нарцисса в день нашей брачной церемонии была так ослепительна, что я не мог оторвать глаз... Едва слышный вздох сорвался с её губ. Владанна вздохнула. "Он прав. И чего это я пытаюсь подловить его на чем-то?" Его рука скользнула ниже по спине, почти достигая поясницы. Пальцы на мгновение задержались у края иллюзорной раны. Владанна на миг прикрыла веки и её лицо залила краска, хотя тело предательски не слушалось, теснее прижимаясь к партнеру. Северус, кружащийся в танце с Минервой, не сводил глаз с происходящего ни на долю секунды. Его лицо оставалось застывшим, словно высеченным из гранита, но во взгляде полыхал такой огонь ярости, что казалось — ещё немного, и он бросит Минерву, ворвётся в этот момент и оторвёт Владанну от Люциуса. Неподалёку, ближе к краю зала, кружились в танце Драко и Гермиона. Он держал её бережно, но твёрдо, словно создавая вокруг невидимую защиту от всего хаоса, который разрастался вокруг них. — Ты это видишь? — прошептала Гермиона, едва шевеля губами. — Вижу, — отозвался Драко тихо и мрачно. — И мне это совсем не нравится. Он скользнул взглядом к отцу. Люциус широко улыбался Владанне, его пальцы властно сжимали её талию, а сам он выглядел абсолютно невозмутимым. А Владанна... Она пыталась натянуть улыбку на лицо, но выглядело это жалкой попыткой сохранить лицо. — Что-то готовится. Что-то ужасное, — выдохнула Гермиона почти неслышно. Драко кивнул со всей серьёзностью. — Я знаю. Музыка всё так же лилась по залу, тыквенные фонари неспешно вращались под потолком, бросая причудливые тени. Но в воздухе всё крепче сгущалось предчувствие беды — густое и вязкое, как застоявшаяся кровь. Вдоль стен чинно расположились профессора, подчёркивая безмятежный ход вечера. На центре сцены кружились пары студентов в разноцветных мантиях; их тихий смех было едва слышно из-за аккордов играющего оркестра. Никто из них пока не понимал, что катастрофа будет гораздо ближе и разрушительнее, чем они могли себе представить. Но вот Люциус с Владанной описали очередной круг в танце — и в этот момент Драко замер на месте. Его взгляд был прикован к потолку над отцом и его спутницей. Он прошептал: — Грейнджер, посмотри вверх... И они оба увидели её. Ветку омелы с искрящимися белыми ягодами -- магическую ветвь, которая переливалась серебром прямо над головами у Люциуса и Владанны. Атмосфера бала сделала своё дело: традиция требовала исполнения обряда. Поцелуй, казалось, неизбежен. Зал застыл в напряжённой тишине. Студенты вытянули шеи, стараясь разобрать каждый нюанс происходящего. Профессора переглядывались в безмолвном удивлении. Снейп, танцующий с деректрисой, побледнел до такой степени, что его лицо стало белее мела. Его пронзительный взгляд был прикован к паре, а его челюсть угрожающе сокращалась под напряжённой кожей. Люциус поднял глаза и задержал взгляд на омеле. Уголок его рта слегка приподнялся в едва заметной многозначительной полуулыбке с оттенком насмешки. Он помнил правила. Чётко знал, чего требует древняя магия и чего ожидает напряжённый зал. Поэтому, неспешно, словно прогуливаясь по сцене, позволив каждому в помещении рассмотреть его жест, он взял руку Владанны и поднёс к губам. Поцелуй лёг на кожу чуть выше костяшек — долгий, со вкусом игравший на грани допустимого. Тёплый выдох женщины музыкой донёсся до его ушей. Магия благосклонно приняла этот символичный жест. Омела, вспыхнув, исчезла, чтоб вскоре появиться над другой парой. Тихий вздох, похожий одновременно на разочарование и облегчение, волной прокатился по залу. Владанна глядела на Люциуса и ее зеленые глаза блестели непроизнесёнными словами. В них было то, что она предпочла бы никогда не облечь в речь: нежность и искренняя благодарность. За то, что он сохранил её достоинство. Не сделал из неё объект всеобщего спектакля. Дал возможность уйти с высоко поднятой головой. Драко тяжело выдохнул через сжатые зубы. Гермиона смотрела на Люциуса с выражением смеси ужаса и невольного уважения, а потом перевела взгляд на своего партнёра: — Он не стал целовать её напоказ перед толпой, — прошептала она. — Ещё хуже, — откликнулся Драко, сверля взглядом отца. — Он показал всем, что мог бы это сделать. Я знаю своего отца, Грейнджер. Это куда страшнее. Снейп промолчал, но его пальцы, лежащие на мантии МакГонагалл во время танца, напряглись. Она, оглянувшись по сторонам, что-то тихо прошептала ему, и он чуть заметно кивнул, не отводя глаз от движущейся пары на паркете. Зал наполнила другая мелодия — оркестр начал играть более стремительный вальс. По толпе прокатилась волна еле слышного возбуждения: пришло время смены партнёров — особой традиции Хэллоуинского бала. Это был момент для легкой ротации: «разбавить ночь свежими тенями». Северус мягко отпустил Минерву, кивнув ей в знак благодарности. Она едва заметно улыбнулась уголком губ и направилась к группе преподавателей, оставив его стоять в одиночестве. Однако он не стал медлить: решительно пересек зал, поднялся на возвышение и остановился перед Владанной, которая как раз завершила танец с Люциусом. — Разрешите? — негромко спросил он, подавая руку. Люциус, не скрывая иронического прищура, смерил его взглядом. Впрочем, воздержался от замечаний, лишь слегка склонив голову, словно нехотя давая своё согласие. Владанна вложила свою ладонь в руку Северуса, и они закружились в плавном движении. Его прикосновение было другим — уверенным, но в то же время спокойным, без того властного напряжения, которое чувствовалось у Люциуса. Он держал её на комфортном расстоянии, но так, словно собирался защищать от всего вокруг. — Будьте осторожны, — прошептал он ей почти неслышно, когда они завершали первый виток. — Очень осторожны. Владанна вскинула на него глаза. Они были каким-то отстранёнными, будто она смотрела сквозь него. — Осторожна? — переспросила она тихо, словно не вполне осознавая смысл слов. — С чем? С танцем? Северус чуть крепче сжал её пальцы. Внутри его разрывал гнев. "Почему она поддается столь легко? Почему кулон так сильно владеет ею?" — Не притворяйся наивной, Владанна. Берегись Люциуса... и всего, что он может замышлять. Не позволяй ему перейти границу. Она слегка покраснела и умолкла на несколько тактов музыки. Её лицо оставалось задумчивым. Затем она неожиданно произнесла едва слышно: — А ты ведь всегда оказываешься рядом, когда мне грозит опасность. — Лучше бы я просто был рядом… без этой бесконечной необходимости защищать тебя. — Ты никогда не давал понять, что на самом деле этого хочешь… Северус был готов возразить, и даже открыл рот, чтобы ответить ей, но музыка неожиданно оборвалась. По залу пронёсся гром аплодисментов. К ним уже направлялся Люциус. Подойдя ближе, он положил руку на плечо Владанны — спокойно и расслабленно, но с явным намёком на собственность. — Северус, — проговорил он с присущей ему мягкостью бархатного голоса, который обжигал холодом. — Как всегда, примечательно твоё умение подбираться близко к тому, что принадлежит Малфоям. Прошу впредь воздерживаться от подобных манёвров. Некоторыми… вещами наслаждаются лишь избранные. Снейп не ответил. Он только пристально посмотрел на Люциуса из-под насупленных бровей. Люциус же криво улыбнулся и перевёл внимание обратно на Владанну. — Милая Владанна, одарите ли Вы меня честью следующего танца? Растерянная улыбка вновь тронула её губы. Она кивнула. — Да… думаю, что да. Люциус притянул её к себе, словно провозглашая право обладания ею и бросил на Северуса взгляд, наполненный торжеством и скрытым высокомерием. Его губы легко коснулись ладони партнёрши — жест интимный, позволительный только близким любовникам, — прежде чем он вновь увлёк её в ритм музыки. Её белоснежное платье струилось позади, напоминая прозрачный шлейф призрака, а кровоточащая рана на открытой спине слегка пульсировала в сумраке зала. Северус остался стоять посреди танцевальной сцены, утративший способность двигаться, застывший, как часть декорации. Глаза его неотрывно следили за удаляющейся парой. Не прошло и пяти секунд , как к нему стремительно приблизилась Минерва. В её взгляде читался гнев, смешанный с тревогой. — Северус, — негромко начала она, голос звучал чуть дрожащим. — У нас серьёзная проблема. Несколько студентов твоего факультета пронесли огневиски. Филч вне себя от ярости. Ты мог бы это уладить? Он кивнул, словно не до конца осознавая слова, ведь мысли его блуждали далеко от сказанного. Повернувшись к группе восьмикурсников у колонны, он понял — Люциус и Владанна уже пропали из зрительного поля. Мгновение назад они были здесь, но теперь словно растворились в людской толпе. И эта потеря была невыносимей всего. Тем временем Люциус всё ещё удерживал руку Владанны. Они продолжали танцевать по кругу, пока он склонился к её уху: — Здесь слишком много лишних глаз. Хочу показать тебе одно местечко... моё излюбленное место в школе. Там тихо. Тебе понравится. Её взгляд задержался на его лице на короткое мгновение. Она ответила лёгким, чуть неуверенным кивком. Их исчезновение прошло незаметно. Новая пара заменила их в центре танцпола, отвлекая внимание публики. Музыка, громкая и завораживающая, окончательно утопила звук их удаляющихся шагов.

***

Коридоры Хогвартса встретили пару умеренной прохладой и прорывающимся сквозь пустоту сквозняком. Древние факелы мерцали неуверенным светом, словно боялись окончательно угаснуть, вырисовывая странные узоры теней на каменных стенах. Люциус шагал рядом с Владанной с грацией хищника; невидимой аурой он как будто защищал её от мрака вокруг. — Здесь довольно темно, — подметила она негромко, когда они свернули в узкий боковой коридор. — Зато нас никто не побеспокоит, — с лёгкой усмешкой отозвался он. — Когда-то я был старостой этой школы и прекрасно изучил её тайны. Есть уголки, куда даже хранители редко заглядывают. — Так куда мы идём? — Ещё немного терпения — я покажу тебе. Это место было моим убежищем в юности, когда мне хотелось остаться наедине с собой. Старый заброшенный класс Астрономии встретил их простором и густой синевой из высоких стрельчатых окон. Звёзды здесь казались ближе. Посередине стоял массивный учительский стол, заваленный старыми картами звёздного неба. Глобусы в углах тускло отражали бледный лунный свет. — Здесь не холодно, — сказала она, оглядываясь. — Хотя до ужаса темно. — Здесь ничего не изменилось со времён моей юности, -- Люциус огляделся и лёгким движением трости зажёг пламя в старом камине. Он заметил, что её плечи подрагивают мелкой дрожью. Не говоря ни слова, он снял свою тяжёлую теплую мантию и накинул ей на плечи поверх одеяния цвета речного тумана. — Ты дрожишь. — Это скоро пройдёт... — Не раньше, чем ты перестанешь бояться, Владанна, — он поправил край мантии у её ключиц, и пальцы задержались на мгновение дольше необходимого. — А бояться тебе нечего. Здесь только я. Владанна вдохнула и на секунду прикрыла глаза. Его запах окутал её: сандал, табак, что-то древесное и горьковатое. От этого запаха стало покойно и одновременно тревожно. Покойно, как в детстве у ватры. Тревожно, как перед прыжком в незнакомую чёрную воду. Висок прострелило знакомой болью — предвестницей мигрени. Чтоб не думать о нарастающей боли в голове, она обвела глазами заброшенный класс, где не преподавали уже много лет: телескопы в пыльных чехлах, старые звёздные карты, свернувшиеся по углам. — Так зачем ты меня привёл сюда? — Она провела ладонью по пыльной поверхности старой дубовой парты и с улыбкой добавила, — Будешь преподавать мне астрономию? — Нет. — Люциус усмехнулся ее шутке, стоя вполоборота, глядя в огромное окно, за которым раскинулось темное небо, густо засеянное звёздами. — Я хотел поговорить без свидетелей. Без Северуса, который вечно кружит вокруг тебя, как ворон над падалью. Без моего сына, который внезапно решил, что он моральный компас семьи. Без Грейнджер, которая смотрит на меня так, будто я лично изобрёл все смертные грехи. — Она хорошая, — тихо сказала Владанна. — Я знаю. — Он помолчал. — И Драко выбрал правильно. Я бы никогда не признал этого вслух, но… он лучше меня. Возможно, это единственное, что я сделал верно — не мешал ему становиться тем, кем он стал. Владанна присела на край старой скамьи, кутаясь в его теплую мантию. — Ты сказал Драко… те слова о Гермионе. Зачем? — Привычка. — Он криво усмехнулся. — Я больше тридцати лет оттачивал умение бить словом быстрее, чем заклинанием. Иногда это срабатывает раньше, чем я успеваю подумать. — А сейчас ты думаешь? — Сейчас — да. — Он повернулся к ней, и звёздный свет упал на его лицо, выделив аристократические черты. — Сейчас я думаю о тебе: ты стоишь здесь, окутанная моей мантией, не уходишь и не боишься меня. Это уже больше, чем я когда-либо мог надеяться получить. Она опустила глаза, и её пальцы коснулись подвески на груди. — Эта подвеска, — произнесла она медленно, — она не просто украшение, да? Люциус замер. Тишина в башне стала звенящей. — С чего ты взяла? -- Я ношу её уже больше месяца, — Владанна подняла голову, и её глаза в полумраке класса казались почти чёрными. — И все эти два месяца я чувствую… странное. Словно мои мысли иногда не совсем мои. — Она помолчала. — Северус считает, что эта подвеска — не просто украшение. Он думает, что она… влияет на меня. На мои решения. Люциус не шелохнулся. Только пальцы, сжимавшие навершие трости, чуть сжались и разжались снова. — Северус много чего говорит и думает, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, но в нём прорезалась опасная, низкая нота. — Он также думает, что я — исчадие ада, которое не заслуживает даже твоего взгляда. Ты ему веришь? — Я не знаю, кому верить. — Она встала, и его мантия соскользнула с одного плеча; она машинально поправила ее, не заметив. — Я знаю только, что когда ты рядом — я забываю, что хотела сказать. Когда ты уходишь — я вспоминаю всё, и мне страшно. Это не нормально, Люциус. Так не бывает. — Бывает. Подвеска — всего лишь серебро с рубином; фамильная вещица рода Малфоев. Да, в ней есть магия. Но она не создаёт эмоций и чувств… она лишь усиливает то, что уже заложено в сердце человека. Ложь. Ложь, искусно замешанная на полуправде — именно так он умел, не выдав себя даже тенью волнения. Украшение действительно усиливало то, что уже существовало. Но оно было наделено двойственным эффектом: приглушало волю, стирало границы страха, заменяло инстинкт самосохранения тягучей, почти болезненной потребностью. И он это прекрасно знал, когда застёгивал его вокруг её шеи. Владанна смотрела на мага долго и сосредоточенно, словно стремилась понять правдивы ли его слова. Потом медленно подняла руку и прикрыла подвеску, лежащую у неё на груди. — Если всё так, тогда почему, — спросила она тихо, — почему Северус так боится за меня? — Потому что он любит тебя, — ответил Люциус просто, и это было самым жестоким, что он мог сказать, потому что это было правдой. — И потому что боится тебя потерять. Звёзды в окне дрогнули — то ли облако набежало, то ли сама башня содрогнулась от тяжести этих слов. Владанна закрыла глаза. И в этой тьме она почувствовала, как его пальцы легко, почти невесомо коснулись её скулы. Владанна не открыла глаз. Она стояла, замерев, чувствуя, как тепло его ладони растекается по коже — медленно, тягуче, словно мёд. Подвеска на груди потеплела тоже, и это тепло было иным — густым, пульсирующим, отдающимся где-то глубоко в животе. — Ты сказала, что забываешь, что хотела сказать, когда я рядом, — прошептал Люциус, и его дыхание коснулось её виска. — А я забываю, кто я. Забываю, что я Лорд Малфой. Что у меня есть долг, имя, репутация. Остаётся только… вот это. Он накрыл её ладонь, лежащую на подвеске, своей. Пальцы переплелись — её, тонкие, холодные, и его, длинные, горячие. Рубин вспыхнул алым, и Владанна вздрогнула, но не отстранилась. — Моя бабка говорила: если носишь чужую вещь у сердца — носишь и чужую судьбу, — произнесла она, не открывая глаз. — Я смеялась. А теперь не смеюсь. — Ты боишься меня? — Нет. — Она наконец подняла веки, и в её глазах плескалось то, чего он не видел никогда прежде: не страх, не гнев, а горькая, обречённая нежность. — Я боюсь себя. Той, которой становлюсь, когда ты рядом. Она мне незнакома. Она… хочет того, чего я не должна хотеть. Люциус смотрел на неё — и что-то в его груди сжалось. Не торжество. Не похоть. Что-то другое, опасное, почти человеческое. Он знал, что кулон делает своё дело. Но сейчас — на миг — ему показалось, что Владанна говорит правду, идущую не от артефакта, а от сердца. — Чего ты не должна хотеть? — спросил он, и его голос прозвучал ниже, глуше. — Тебя. — Она выдохнула это слово как признание. Как капитуляцию. — Я не должна хотеть тебя, Люциус. Ты — яд. Ты — опасность. Ты — всё, от чего меня учили бежать. Но когда ты уходишь, я считаю дни до твоего возвращения. И это… Она не закончила. Он не дал. Его ладонь скользнула с её пальцев на шею — туда, где билась жилка, быстрая, как крылья пойманной птицы. Он чувствовал её пульс. Чувствовал, как она дрожит — не от холода. И что-то внутри него треснуло. — Ты — единственное, — сказал он, и его голос сорвался в шёпот, — единственное в моей жизни, чего я хотел не потому, что это положено. Не потому, что это красиво и редко. А потому, что без этого… я пуст. Он притянул её к себе — медленно, давая время отстраниться. Она не отстранилась. Она шагнула сама. Её ладони легли на его грудь — не отталкивая, просто касаясь. И в этом прикосновении было больше правды, чем во всех словах, что они сказали друг другу. Внезапно смутившись, Владанна опустила глаза, обошла Люциуса и сделала несколько шагов вдоль стены, остановившись посреди пыльного простора. Медленно огляделась -- паутина в углах, пожелтевшие карты созвездий, брошенные глобусы. Красные угли тлели за чугунной решёткой древнего камина. Красиво. Заброшенно. Мёртво. Она повернулась к спутнику и глаза ее сузились. Сквозь туман магического очарования пробивалось что-то древнее. Ее собственная сила, древняя гуцульская магия. Интуиция, неподвластная подавлению артефактом. — И все же ты лжец, Люциус, — произнесла она, улыбаясь. — Я знаю тебя. Такие места не могут быть твоими фаворитами. Твои любимые места — это кабинеты с дорогой мебелью, переговорные, где ты давишь оппонентов, залы, где ты хозяин. А здесь — пыль и паутина. Люциус замер. На секунду в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он не привык, чтобы его называли лжецом в лицо. Тем более — женщины. Тем более — она. — Ты права, — признал он без улыбки. — Это не мой фаворит. Мой фаворит — контроль. Я контролирую всё: финансы, политику, людей, обстоятельства. Я выстраиваю жизнь как шахматную партию уже тридцать лет. И в этой партии я побеждаю. Всегда. Он шагнул ближе к ней. Теперь между ними оставалось не больше фута. — Кроме одного. Кроме тебя. Рядом с тобой я теряю контроль. Каждый раз. И я привёл тебя сюда, потому что здесь нет ничего — ни власти, ни интриг, ни свидетелей. Только пыль и звёзды. И ты. Люциус обвёл взглядом стены, глобусы, звёздные карты. Потом вновь посмотрел на неё. — Ты стоишь в моей мантии и смотришь на меня не сквозь призму слухов и сплетен, а а как женщина, которая решила составить собственное мнение. И, Мерлин свидетель, это значит для меня больше, чем я готов признать. Она хотела возразить — но он поднял ладонь, останавливая. — Не спорь, Владанна. Я знаю, что говорят обо мне. Я догадываюсь, что говорил тебе Снейп. Я не спрашиваю, веришь ли ты ему. Я просто прошу тебя — сейчас, здесь — верить только себе. Глядя на меня так — без ненависти, без страха, как на обычного мужчину, — ты делаешь меня... живым. Не лордом Малфоем. Просто Люциусом. Владанна молчала. Её глаза смотрели на него не осуждающе, не испуганно. Скорее — печально. — Ты не плохой человек, Люциус, — сказала она тихо. — Ты — потерянный. Заблудший серебряный Лорд. Ты выстроил вокруг себя стены, а теперь не можешь найти дверь. Он стремительно сократил между ними дистанцию и поцеловал её. Глухо, отчаянно — совсем не так, как целовал раньше. Это было похоже на попытку легилименции без проникновения в разум. Его язык змеёй скользнул в ее рот, не встречая сопротивления. В этом поцелуе не было стратегии. Было что-то другое — жадное, почти болезненное. «Если бы ты знала, что я сделал с тобой двенадцать лет назад, — билось у него в голове. — Если бы помнила. Ты бежала бы от меня, как от проклятия. Ты называла бы меня не потерянным, а чудовищем. И была бы права». Он с трудом оторвался от её губ — дыхание сбитое, пальцы всё ещё держат её лицо. Серебряная подвеска слабо мерцала на её шее, и он впервые в жизни был благодарен Армандусу Малфою, своему деду, за эту вещ. Ведь она была той единственной причиной, по которой желанная женщина всё ещё стояла здесь, а не бежала прочь по коридору. Он властно обнял ее, впечатывая в себя. Его ладонь легла на её скулу, и большой палец провёл по виску — в том самом месте, где пульсировала боль. Движение вышло медленным,почти целительским. — Ты напряжена, — сказал он негромко. — Как струна. Дай мне минуту, Влада. Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Владанна не ответила — но и не отстранилась. Её глаза, потемневшие от возбуждения, смотрели на него с выражением, которого он не мог до конца расшифровать: страх? предвкушение? вызов? Всё вместе. Его ладонь скользнула с её виска на затылок — пальцы погрузились в распущенные волосы, путаясь в тяжёлых черных кудрях. Он не тянул, не сжимал. Просто держал, как держат хрупкую чашу, которую боятся разбить. — Ты даже не представляешь, — выдохнул он, и в его голосе прорезалась неожиданная хрипотца, — что делаешь со мной. Как я смотрю на тебя и забываю, кто я. Забываю всё: манеры, стратегии, контроль. Остаётся только желание. Старое, как магия. И такое же тёмное. Она судорожно вдохнула, самой себе признавая, что чувствует то же самое. Его близость кружила голову. «Что со мной? — билась мысль. — Я же не девочка. Я вдова, мать, профессор... Почему рядом с ним я чувствую себя так, будто мне восемнадцать и весь мир — чистый лист?» — Я не знаю, что ответить, — прошептала она. — Я не узнаю себя. Ты говоришь — и мои мысли путаются. — И не отвечай, — он наклонился ниже, и его губы оказались у самого её уха. — Просто чувствуй. Его свободная рука легла на её талию — легко, почти неощутимо. Ткань одеяния цвета речного тумана была прохладной под пальцами. Он повёл ладонью вниз, к бедру, и обратно вверх — медленно, как будто запоминая контуры. — Можно мне? — спросил он, и это «можно» от аристократа, который никогда ни перед кем не унижался, прозвучало почти молитвой. — Я… — начала она слабым голосом. Люциус не дал ей договорить. Он прижал её к себе — сильно, собственнически, так, что она почувствовала твёрдость его тела сквозь тонкую ткань одеяния. Его губы коснулись её уха. — Скажи «да», Владанна. Просто скажи. Она молчала ещё секунду. Потом, почти беззвучно: — …Да. Люциус улыбнулся — медленно, победно. Он крепче обнял её за талию, одной рукой прижимая к груди, другой — удерживая её подбородок, чтобы она смотрела ему в глаза. Она кивнула — коротко, судорожно, в эту минуту не доверяя своему голосу. Он подхватил её под бёдра и поднял — легко, словно она ничего не весила. Её ладони инстинктивно легли на его плечи, сжимая дорогую ткань камзола. Два шага — и он усадил её на учительский стол. Старые свитки и пергаменты зашуршали, сдвигаясь. Теперь она была выше него. Он стоял меж её колен, и ему пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы встретить её взгляд. Это положение — он, лорд Малфой, глава рода, глядящий на неё снизу вверх — было почти кощунственным. Но именно этого он добивался. — Вот так, — выдохнул он. — Ты выше меня. Ты всегда была выше меня. Я только теперь это понял. Глядя снизу вверх в ее глаза он медленно задрал подол её одеяния. Ткань цвета речного тумана поползла вверх, открывая колени, бёдра, край тёмных шёлковых трусиков. Его горячие, сухие пальцы легли на её бедро. Он не торопился. Он изучал её кожу, как слепой изучает лицо — подушечками, едва касаясь. Владанна застыла. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым. Она смотрела на его склонённую голову — на светлые волосы, тронутые серебром, на то, как его ладони движутся вверх, мягко, но настойчиво разводя её колени. «Что я себе позволяю? — мысль билась в висках вместе с пульсом. — Это безумие. Нас могут найти. Кто угодно может войти». Но она не останавливала его. Не могла. Он одним плавным движением стянул с неё трусики. Отложил их на край стола, рядом с пожелтевшей картой созвездий. Его ладонь легла на её лодыжку и поползла вверх — по икре, по колену, по внутренней стороне бедра. Медленно. Мучительно медленно. Она кусала губу, сдерживая звук, рвущийся из горла. — Не сдерживайся, — выдохнул он, и его голос был низким, обволакивающим. — Здесь никого нет. Только ты и я. Его пальцы достигли её — влажной, горячей, пульсирующей — и замерли на мгновение. Он поднял взгляд. Их глаза встретились. В его — тёмное, почти религиозное обожание. В её — смятение, желание, страх. Он ждал. Давал ей последний шанс отстраниться. Она не отстранилась. Только пальцы сильнее стиснули его плечи, сминая ткань камзола и притягивая к себе. Тогда он начал двигаться. Медленно. Круговыми движениями — сначала вокруг, дразня, не касаясь самого чувствительного места. Его большой палец описывал круги на внутренней стороне её бедра, пока указательный и средний скользили по её влажным складкам — вверх-вниз, едва надавливая. Он изучал её. Вспоминал. Запоминал каждую реакцию: как дрожат её бёдра, когда он касается одной точки; как она втягивает воздух, когда он замедляется; как её голова запрокидывается назад, открывая длинную шею. — Смотри на меня, — прошептал он. — Не закрывай глаз. Она с трудом повиновалась, потому что веки наливались тяжестью, а тело плавилось под его касаниями. Он вошёл в неё одним пальцем — медленно, по фаланге, давая привыкнуть. Она ахнула. Он замер. Потом начал двигаться. Его ладонь легла на её лобок, большой палец нашёл ту самую точку и начал выписывать круги — медленные, дразнящие. Она стонала — тихо, сквозь стиснутые зубы. Он наклонился и поймал её стон губами. Поцелуй вышел глубоким, требовательным, странно бережным. Глотающим её звуки. Её дыхание. Её сущность. Её тело выгнулось дугой, и он поддержал её свободной рукой за поясницу, не давая упасть. Судорога длилась несколько секунд — долгих, наполненных ее беззвучным криком, — а затем схлынула, оставив её обмякшей и дрожащей на старых звёздных картах. Он не убрал руку сразу. Дал ей прочувствовать всё до последней капли: как затихает пульсация под пальцами, как расслабляются мышцы, как дыхание из судорожного и прерывистого становится глубоким. Потом он медленно отстранился, с той же почти церемониальной неторопливостью, с какой до этого снимал с неё трусики. Её влага блестела на его пальцах в слабом свете ночного неба. Он посмотрел на свою руку с каким-то странным удовлетворением, и бережно, двумя пальцами, одёрнул подол одеяния женщины вниз, возвращая ткани подобие приличия. — Нам пора, — произнёс он ровно, но в голосе ещё слышалась хрипотца. — Пока нас не хватились. Владанна издала тихий, горловой смешок — нервный, но искренний. Её щёки горели, волосы растрепались, губы припухли и потемнели от его поцелуев. — Я чувствую себя школьницей, — выдохнула она, качая головой. — Глупой девчонкой, которую застукали за нарушением правил. Он не улыбнулся в ответ, но что-то в его серых глазах смягчилось, потеряло обычную металлическую жёсткость. Он протянул ей руку и помог спуститься со стола. Её туфли глухо стукнули о каменный пол. — Ты не школьница, Влада, — сказал он, поправляя мантию на её плечах. -- Ты теперь -- моя женщина. Она встретила его взгляд и не нашла там ни насмешки, ни торжества. Только тёмное, голодное, сосредоточенное внимание. И от этого стало почему-то легче. Вздохнув, она нежно поцеловала уголок его губ, выражая благодарность. Они спускались по винтовой лестнице — она впереди, он на полшага позади. Её туфли стучали по камню неровно, словно ноги ещё не до конца слушались. Его мантия волочилась за ней по пыльным ступеням, всё ещё окутывая плечи — тяжёлый, пахнущий сандалом и табаком, — и она куталась в него, как в броню. Или в саван. «Что я творю?» — мысль билась в висках, как пойманная птица. Не стыд. Нет. Стыд был бы понятен, чист, почти уютен в своей определённости. А это — другое: липкое, тёмное, разъедающее. Она позволила ему. Не просто позволила — хотела. До сих пор хотела. Даже сейчас, на нетвёрдых ногах спускаясь по винтовой лестнице, чувствовала, как низ живота сладко ноет при воспоминании о его пальцах. «Я этого не планировала. Это не моё желание.» Она повторяла это как мантру, но мантра не работала. Северус предупреждал. Он был прав. И что теперь? Рассказать ему? Представила его лицо. Чёрные глаза, полные не гнева, а боли. Той самой, которую он прятал за сарказмом и холодом. И отшатнулась от этой мысли, как от зеркала, показавшего слишком много. «Ты сама этого хотела. Никто тебя не принуждал. Признайся, Владанна. Хоть себе». Она не призналась. Люциус шагал на полшага позади, и его мысли были куда тише, чем полагалось бы после такого. Он не ликовал. Он не праздновал победу. Внутри было странное, незнакомое опустошение — будто после битвы, где ты вроде бы победил, но потерял что-то, чего не предусматривал в ставках. Он знал: магия кулона работает. Знал с самого начала — потому и выбрал этот артефакт, потому и застегнул его на её шее тем вечером в "Серебряном фениксе". Но сейчас, глядя на её тонкую спину, на то, как она кутается в его плащ, на рассыпавшиеся темные кудри он вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри всё похолодело. «А если бы не было всего этого? Если бы я пришёл к ней тогда, в день ее свадьбы — просто пришёл, без насилия, без манипуляций? Или украл ее с церемонии -- у карпатских горцев такое нередко случалось, когда истинный возлюбленный воровал невесту во время торжества с нелюбимым?... Смотрела бы она на меня так же, как сегодня? Или отвернулась бы с тем холодом, который я заслужил всеми своими поступками?» Ответа он не знал. И не хотел знать. «Ты трус, Люциус Малфой. Ты боишься, что без артефакта она тебя не выберет. Поэтому ты её связываешь. Поэтому ты её травишь. Медленно. Сладко. Смертельно». Он перевёл взгляд на её шею, где под воротом плаща виднелась тонкая цепь украшения. Ещё два-три месяца — и артефакт начнёт вытягивать из неё жизнь. Нужно спешить. « Она будет моей. Живой. Здоровой. Я сниму его в день нашей свадьбы. И тогда я скажу ей правду. Когда-нибудь. Может быть. Когда она уже не сможет уйти».

***

Большой зал встретил их прежним гулом. Никто не заметил их отсутствия — музыка гремела, пары кружились. Лишь двое заметили. Драко и Гермиона стояли у подножия одной из боковых лестниц, явно ожидая. Грейнджер стискивала локоть Драко мёртвой хваткой, мягко но настойчиво пытаясь увести его в толпу танцующих. — Где вы были? — голос Драко прозвучал тихо, но твёрдо. Он смотрел не на Владанну — на отца. Люциус остановился. Его лицо не изменилось — та же холодная полуулыбка, тот же ленивый прищур. Но пальцы, сжимавшие набалдашник трости, чуть побелели. — Глава рода не обязан отчитываться перед… дерзким юнцом, — произнёс он, и слово «дерзким» упало как приговор. — Ты забываешься, Драко. — Я забываюсь? — Драко шагнул вперёд, высвобождаясь из хватки Гермионы. — А ты не забываешься, когда используешь… вспомогательные средства? Или, может, память профессора Кирьяк снова нуждается в корректировке? Повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише. Люциус не двинулся с места, но что-то в воздухе сгустилось напряжение, холодное, опасное, как лезвие у горла. — Ты сейчас же закроешь рот, — произнёс он шёпотом, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Или я закрою тебе его сам. Публично. И поверь — тебе это не понравится. Гермиона дёрнула Драко за рукав. — Драко, уходим. Сейчас. — Она перевела взгляд на Люциуса, и в её голосе мелькнула сталь: — Лорд Малфой, здесь неподходящее место для семейных сцен. — А вы умнее, чем я ожидал, мисс Грейнджер, — процедил он, и в его устах это прозвучало как оскорбление и комплимент одновременно. — Я с Вами согласен. Владанна, стоявшая чуть позади, хотела вмешаться и спросить Драко, что означают его слова. Ну Люциус сделал полшага вправо, закрывая её собой. Она только и смогла что встретить взгляд Гермионы и одними губами произнести: «Прости». Потом — взгляд на Драко. И шагнула, ведомая Люциусом, обратно в круг танцующих. Она позволила увлечь себя в танец. Позволила музыке заглушить собственную неловкость, чужие взгляды и подавить вопросы внутри себя. Но когда ладонь Люциуса сомкнулась на её талии, в памяти вновь вспыхнули слова Драко. "...Память профессора Кириак опять нуждается в корректировке..." Впервые за все время в этом мире ей захотелось узнать правду больше, чем сохранить покой. Она дала себе молчаливую клятву — узнать правду. Какой бы она не оказалась. *дорогие мои! повествование немного сбивчивое и обрывочное, и я сама вижу это. ночью был обстрел, мы с сыном не спали, в голове туман, сейчас я как овощ, еще и везу своего крокодила к ветеринару на перевязку (крокодил -- это Космос, один из пяти моих котов). Хорошо хоть не к нам летело.😥 Если что не так -- на свежую голову опять постараюсь отредактировать как нужно. Еще раз приношу извинения, что долго тянула с выходом главы. Дальше будет только хуже -- на работе одна уволилась, вторая на полторы недели едет за границу, так что работать буду, как дюжина домашних эльфов. Две недели без выходных.(((( Спасибо всем, кто приходит и остаётся со мной😘