Часть 40 Внезапно открывшаяся правда

Первый подарок от Люциуса пришёл совой, которая спикировала на подоконник её кабинета в серый ноябрьский полдень. Владанна как раз правила эссе третьекурсников — отложила перо, развязала бечёвку. Внутри, в деревянной шкатулке среди вороха чёрного бархата, лежал цветок. Не засушенный — живой, трепещущий. Лепестки цвета запёкшейся крови, сердцевина — золотая пыльца, светящаяся в полумраке, как уголёк. Легендарный цветок папоротника. Ингредиент, за который алхимики Косого переулка (и не только его) отдали бы пальцы. Тот самый цветок, что по украинским поверьям распускается раз в год на Купалу и даёт нашедшему власть над духами. По легендам если мужчина подарит его женщине, то это означает что она его судьба. Записки не было. Только бархат, цветок и запах — терпкий, лесной, с ноткой дыма. Но она знала от кого. Узнала мгновенно — по тому, как забилось сердце, по тому, как предательски потеплел металл подвески на груди. Ответ она писала трижды. Первый черновик вышел слишком сухим: «Благодарю лорда Малфоя за уникальный ботанический образец». Скомкала. Второй — слишком тёплым, почти интимным: "Вы намекаете, что наши судьбы связаны?.." Сожгла в камине. Третий, отправленный на рассвете с неприметной школьной совой, был учтивым — но между строк дышало то, чего она сама ещё не понимала: «Я не знаю, как Вам это удалось, но Вы нашли то, что люди искали столетиями. Моя бабка говорила, что человек, дарящий женщине цветок папоротника, либо великий глупец, либо...» — тут она остановилась, зачеркнула «великий» и написала просто «глупец». И добавила в конце, почти против воли: «Либо чувстует больше, чем может показать». И началось. Сова за совой — не каждый день, но достаточно часто, чтобы она привыкла к шороху крыльев за окном. Он писал о пустяках — о погоде в Уилтшире, о новой книге по истории магии, о том, что в саду малфой-мэнора вовсю цветут розы, посаженные Нарциссой. Она отвечала не сразу — выдерживала паузу в день или два, чтобы не показаться нетерпеливой. Но каждое его письмо было как глоток воды в сухой день. Он не давил на нее, ничего не требовал. Он просто рассказывал: о магловской опере, на которую однажды попал случайно и просидел до конца, заворожённый; о том, что в его оранжерее зацвела магнолия, хотя для неё не сезон; о старинных преданиях не родных земель — он знал о них больше, чем она ожидала от него. И ни слова о том, что произошло между ними в старом классе Астрономии. И где-то между третьим и четвёртым письмом Владанна поймала себя на том, что ждёт. Не подарков, а его слов. Его почерка на плотном пергаменте. Того, как он подписывался — просто «Л.», одной буквой, будто давая понять, что они действительно близки. А потом случилось нечто, что заставило ее оценить его настойчивые ухаживания. Она сидела над его очередным письмом — на этот раз он прислал вырезку из «Пророка» со статьёй о древних артефактах и просил её мнения как специалиста по восточноевропейской магии. Статья была длинной. Термины — сложными. К середине третьей страницы у Владанны разболелась голова. Она перечитала абзац о ритуальных ножах дважды, трижды — и не поняла ни слова. Английский, такой чужой для нее, совсем не давался. Она взяла перо и честно написала ему: «Я читаю твое письмо со словарём. Это не кокетство — это правда. Мой английский хорош для преподавания, для бытовых разговоров, но не для дурацких статей в «Пророке» и не для умных бесед . Я чувствую себя так, будто пытаюсь танцевать в латах. Каждое слово даётся с трудом. Ваш язык — он словно чужая одежда. Жмёт в плечах. Я устаю. Прости мне эту слабость». Она отправила письмо до того, как передумала. И потом целый день корила себя за откровенность. А на следующий вечер в окно её покоев ударила крыльями сова с рыжиной в оперении, которую она уже научилась узнавать. В лапах — тяжёлый свёрток в промасленной бумаге, перевязанный серебряной нитью. Николас сидел за столом в гостевых покоях у матери, склонившись над эссе по трансфигурации и поднял голову, услышав стук. В камине потрескивали угли. За окном моросил бесконечный ноябрьский дождь, мелкий и унылый. Владанна развязала нить, развернула бумагу — и замерла.

Фолиант. Старый, в потрескавшейся коже цвета запёкшейся глины, пахнущий воском, временем и чем-то ещё — горьковатым, как полынь. На обложке, вытисненные кириллицей, горели тусклым золотом буквы:

«Слово о плъку Игоревѣ»

"Се списано бысть инокомъ Феофаномъ въ лѣто 1186 отъ Рождества Христова ".

Она стояла, не в силах отвести глаз от обложки. Пальцы скользнули по тиснёным буквам — родным, как материнская колыбельная, как сон-трава под босыми пятками, как шёпот заговоров над непочатой водой. Старославянский. Тот, на котором говорили её предки-мольфары, на котором учила её бабка — «гляди, доню, місяць молодий — бери корінь до схід сонця». Она открыла первую страницу и увидела гравюру: волчица, воющая на полную луну, и травница с серпом в руке. И не выдержала. Слёзы потекли — редкие, горячие, неудержимые. Она не всхлипывала, не издала ни звука, только прижала ладонь к губам, словно пыталась удержать то, что рвалось из груди. Он услышал. Прочитал её дурацкое, неловкое признание — и не отмахнулся, не прислал словарь. Нашёл это. Мифический трактат, по легендам утраченый в пожаре 1812 года. Перерыл свою библиотеку или всю Британию (или весь мир), чтобы она могла читать на языке своей души. Николас отложил перо и молча смотрел. Он видел, как мать плачет над книгой от человека, который когда-то осквернил не тело и сломал её душу. Видел её пальцы, гладящие переплёт с той же нежностью, с какой она гладила его волосы. И внутри у него всё сжалось в холодный, тугой узел. Он ничего не сказал — только подошёл, взял её свободную руку матери и молча прижался к ней щекой. Его серые глаза, так похожие на отцовские, остались сухими. Но в них плескалась взрослая, горькая тревога. — Он помнит, — прошептала Владанна больше сама себе, чем сыну, и голос её дрогнул. — Помнит о том, что я говорила. Николас кивнул. И промолчал. А внутри у него ворочалось то, что он не мог высказать: "Он помнит всё, мам. В том числе о том, что сделал с тобой."       

***

Ухаживать за взрослой ведьмой — не то же самое, что кружить голову дебютантке. Люциус понял это быстро. Никаких букетов с банальными записками, никаких сладостей. Владанна не была похожа на Нарциссу. Она была женщиной, которая смотрела в корень вещей, а не на позолоту. И он — глава рода, а не томный юнец, прячущийся за поэзией. Он начал с подарка — жеста, на первый взгляд обыденного, но с содержанием, далёким от всякой банальности. Благодаря родовому филину, однажды утром на её столе в Хогвартсе появилась небольшая шкатулка. Внутри, на ложе из чёрного бархата, покоился цветок папоротника — редчайший ингредиент, который в Британии (да и во всем мире) не достать ни за какие галеоны. Он улыбался, запаковывая подарок вручную, словно маггл. "Ей понравится". Через несколько дней — фолиант. Старый, в потрескавшемся переплёте, пахнущий воском и временем. Трактат, написанный по-старославянски, с гравюрами, от которых веяло древностью. Люциус лично отыскал его в дальнем крыле мэнорской библиотеки, перебирая фолианты, которые собирались поколениями Малфоев по всему миру и не открывали веками. Её корни — в тех землях, где шепчут звёзды. Ей трудно даётся английский. Пусть читает на родном языке. Он не дарил ей вещей — он дарил ей любовь и власть, упакованные в пергамент и тщательно выбранные дары. Он рассчитал верно. Но сквозь это холодное, продуманное ухаживание пробивалась одна острая мысль, царапающая, как заноза под ногтем. У нее есть сын. Тот светловолосый мальчишка, которого он мельком видел в Большом зале Хогвартса. Он тогда не придал значения — мало ли. Но потом, прокручивая ту сцену снова и снова, он не мог отделаться от смутного, неоформленного чувства. Не мысль — тень мысли. Что-то в повороте его головы, в том, как мальчишка обхватил Владанну за талию и крикнул «мама», царапало его. Не давало покоя. Он вызвал информатора.

***

Встреча произошла в глухом проулке близь Косой Аллеи, под вечер, когда с протекающей рядом реки наползал жёлтый туман. Информатор — щуплый, с крысиным лицом и бегающими глазами — явился вовремя, как и было велено. Люциус уже ждал его. Стоило мужчине материализоваться из вихря трансгрессии, как его уже прижали к грязной стене: горло сдавила рука в чёрной кожаной перчатке, а к виску прижалась палочка. Люциус возвышался над ним. Лощёный лорд исчез. В сером сумраке перед информатором стоял могущественный Пожиратель Смерти, чей голос не предвещал ничего хорошего. — Помнишь, я просил тебя достать информацию об одной женщине, Владанне Кириак? — произнёс Люциус тихо, почти вкрадчиво, и от этого тона у информатора дёрнулась щека. — Ты сказал, что у неё нет дочерей. Ты доложил о её муже-магле. О её силах. О деревне, где она жила. Но ты утаил одну деталь. — Он одернул руку от шеи ищейки, будто от чего-то мерзкого, все ещё нависая над съёжившимся человечком, но палочку не убрал. — Почему ты не сказал, что у неё есть сын? Информатор открыл рот и захлопал губами, как выброшенная на берег рыба. — Я… я думал, это не имеет значения, лорд Малфой, мальчишка же… магглорождённый по документам, я не… — Значение, — перебил Люциус, и его рука, оплаченная в кожу, упёрлась информатору в грудь, прижимая того к стене с тихим хрустом рёбер, — Определяю я. Ты его упустил. А теперь слушай меня внимательно. Ты вернёшься в ту глушь. Ты поднимешь все записи. Ты узнаешь всё о мальчике: где рождён, когда, в какое время суток, имя отца в документах, имя, которое записано в магловских метриках. Срок — неделя. И если ты снова что-то упустишь… Он не закончил. Взгляд сказал всё. Информатор побелел, закивал судорожно и исчез в тумане, едва палочка Люциуса опустилась.

***

Семь дней спустя в высокое окно кабинета малфой-мэнора, где Люциус коротал вечер с бокалом огневиски, ударила крыльями почтовая сова. Тяжёлая, с рыжиной в оперении, она рухнула на подоконник, роняя капли дождя на пергамент, привязанный к лапе. Люциус отставил бокал, развернул свиток — и замер. Отчёт был сухим, как и подобает документам, купленным за большие деньги в магловских архивах.

«Ніколас Васильович Кіріак. Народжений 17 травня, село Криворівня, Чернівецька область, Україна. Мати — Владанна Кіріак (в дівоцтві Богдан, остання з роду). Батько — Василь Петрович Кіріак, (маггл), військовослужбовець, загинув під час обстрілу 18 липня».

Дальше шли ксерокопии метрик, школьные записи, даже медицинская карта с пометкой «группа крови: III (B)». И дата первого визита к педиатру — через три дня после рождения. Мальчик родился доношенным. Здоровым. В срок. Люциус перечитал дату. Семнадцатое мая. Его пальцы, сжимающие пергамент, побелели. Та ночь в Богом забытой украинской деревне случилась в последний день августа. Он помнил это точно — потому что на следующий день его ждали в Министерстве, и он едва не опоздал, перепутав портключи. Девять месяцев. Ровно девять месяцев между тем, как он взял её силой на брачном ложе рядом с бесчувственным мужем-маглом, и днём, когда повитуха приняла у Владанны ребёнка. Математика, простая и безжалостная, не оставляла места сомнениям. Он рухнул в кресло. Кожа скрипнула под его тяжестью. Огонь в камине трещал, отбрасывая пляшущие тени на стены, а он сидел, глядя в одну точку, и пергамент дрожал в его руке. С портрета над каминной полкой донеслось сухое покашливание. Абраксас Малфой, бывший глава рода,подался вперёд в своей раме. -- Люциус, сын мой. Ты побледнел, как мертвец, — повторил Абраксас, и его нарисованная рука легла на край рамы. — Что в этих бумагах? Люциус издал странный звук — не то смешок, не то всхлип, — откинулся в кресле и провёл ладонью по лицу, стирая с него привычную надменность. Смех прорвался сквозь пальцы — сухой, ломкий, как треск льда под сапогом. — Помнишь, отец, наш недавний разговор? — он поднял глаза к портрету, и в них плескалось что-то дикое — помесь торжества и ужаса. — О женщине, которую я изнасиловал двенадцать лет назад в карпатской глуши? Ты ещё сказал, что магия не прощает такого. Так вот, — он встряхнул пергаментом, и бумага хрустнула, — у неё есть сын. Родился через девять месяцев после той ночи. Ровно через девять месяцев. Абраксас замер. Пламя камина отразилось в его нарисованных глазах, и на миг они показались живыми — не маслом и холстом, а плотью, помнившей боль. — Ты видел ребёнка? — Мельком. В Хогвартсе. Он обнимал её, называл мамой. Светловолосый. — Люциус сглотнул. — Я тогда не придал значения. Мало ли у темноволосых родителей светловолосых детей. — Тогда он действительно может быть Малфоем... — Абраксас подался вперёд, и его нарисованное лицо заострилось от напряжения. — Нет. Этого не может быть. — Люциус резко мотнул головой. — Я проверил первым делом, когда вернулся в Мэнор после того, как увидел её в Хогвартсе. Мальчика нет на родовом гобелене. Никаких новых нитей. Никаких ответвлений под моим именем. Только Драко. Один. — Он замолчал, сжав подлокотники кресла. — Поэтому я не знаю, что думать… Абраксас долго молчал. Огонь трещал, отбрасывая тени на резные панели стен. Наконец старик вздохнул — тяжко, как вздыхают те, кто знает больше, чем хотел бы знать. — Такое порой случается, — произнёс он негромко. — Гобелен — не бездушный артефакт. В нём течёт та же древняя магия, что и в нашей крови. И эта магия подчиняется законам, которые старше нашего рода. Иногда она… не признаёт ребёнка. Не по ошибке — по выбору. Если зачатие произошло в обстоятельствах, которые магия рода сочла невозможными для внесения в летопись — например, без согласия матери, под действием насилия, — гобелен может «отвергнуть» дитя. Не отразить. Скрыть. — Я никогда о таком не слышал, — прошептал Люциус. — Потому что Малфои не привыкли насиловать, — отрезал Абраксас, сверкнув глазами. — Но в роду Блэк подобное было. Полтора века назад. Младшая ветвь — дочь, рождённая вне брака от женщины-магглы, которую обесчестил один из Блэков. Гобелен её не отразил. Девчонка выросла в безвестности как грязнокровка и вышла замуж за болгарского чародея. Её потомки до сих пор живут где-то под Софией и носят фамилию Крам. Но на гобелене Блэков её нет. И не было никогда. Люциус поднялся из кресла. Движения его были резкими, рваными — он не находил себе места. — Как проверить? — спросил он глухо. — Отец. Как узнать наверняка, что этот мальчишка — мой? Что он Малфой, а не сын того мёртвого маггла? Абраксас переплёл нарисованные пальцы и посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. — Гобелен должен принять кровь, — сказал он медленно. — Либо кровь матери, либо кровь самого ребёнка. Если ты нанесёшь её на ткань — хотя бы каплю, — и магия рода признает дитя, то появится новая нить под твоим именем. Рядом с Драко. Это единственный способ, Люциус, другого нет. Люциус стоял, вцепившись в спинку кресла, и молчал. Угли в камине осели с тихим шипением, а дождь за окном сменил ритм с дроби на ровный, унылый шум. Внутри у него всё кипело. Не просто мысль — лавина. Его сын. Не магловский ублюдок с чужой фамилией, а Малфой. Плоть от плоти, кровь от крови. Если действительно мальчик — его… Он поднял голову, и в серых глазах вспыхнул тот самый огонь, который Абраксас помнил слишком хорошо — одержимость, замаскированная под стратегию. — Если она действительно родила мне сына, то она станет леди Малфой, — произнёс Люциус тихо, почти про себя, но каждое слово звенело металлом. — Не любопытным трофеем. Она станет моей женой. Она мать моего второго сына. А пока... я приведу её в Мэнор. Под каким-нибудь благовидным предлогом. Например, помочь с переводом старинных трактатов на кириллице. Пусть приходит с мальчишкой -- так даже лучше. У меня будет больше возможности получить его или ее кровь... Абраксас ударил ладонью по раме. Звук вышел глухой, деревянный, но Люциус вздрогнул, будто от грома. — Очнись! — рявкнул портрет. — Ты говоришь о женщине, которую изнасиловал. Ты говоришь о ребёнке, которого она родила в муках, думая, что это ребенок любимого мужчины. Что ты вообще собираешься ей говорить? Ты думаешь, она согласится пустить кровь своему сыну для проверки? Ты думаешь, она доверит тебе хотя бы кончик его пальца? Люциус медленно, очень медленно улыбнулся. Улыбка вышла холодной, острой, как лезвие, которое ещё не вонзили, но уже приставили к горлу. — Конечно, она не согласится пустить кровь ребёнку, — сказал он. — Ты прав, отец. Ни одна мать не согласится. Поэтому я приведу её саму. Я сделаю так, что её кровь — капля, одна-единственная — коснётся гобелена. Она сама не поймёт, когда и как это случится. Ты понимаешь, отец? Если мальчишка мой… Он не закончил. Вдохнул глубоко, раздувая ноздри, и выдохнул медленно, словно пробовал воздух на вкус. — Много веков в роду Малфоев рождалось по одному ребёнку, — продолжил он. — Один. Всегда один. Драко — один. Я — один. Ты — один. А теперь… теперь у меня, возможно, есть второй сын. Ты понимаешь, что это значит? Это не случайность. Это магия рода. Она дала мне второй шанс. Абраксас долго смотрел на сына. В нарисованных глазах читалось сложное чувство — смесь тревоги, горькой мудрости и чего-то, похожего на скорбь. — Ты играешь с силами, которых не понимаешь, Люциус. Ты хочешь привести её сюда, хочешь коснуться её крови… Но ты забываешь одну простую вещь. Она -- глава своего рода. Магического рода. Она — мольфарка. Её кровь — не просто жидкость. Если ты прольёшь её на гобелен, гобелен не просто примет нить. Он свяжет тебя с ней. Люциус медленно повернулся к портрету, и пламя камина легло на его лицо резкими тенями, сделав его похожим на маску — красивую и страшную одновременно. — Свяжет с ней? — переспросил он, и его голос дрогнул — но не от страха, а от с трудом сдерживаемого, тёмного предвкушения. — Именно этого я и добиваюсь, отец. Связи. Неразрывной. Такой, которую нельзя разорвать ни заклинанием, ни расстоянием, ни временем. Я хочу, чтобы магия Малфоев впитала её кровь, а её — мою. Я хочу, чтобы гобелен признал её — не просто матерью моего сына, но леди Малфой. Навсегда. Пусть свяжет. Я не боюсь. Я этого жажду. Абраксас откинулся в своей раме и долго, очень долго смотрел на сына. В его нарисованных глазах что-то погасло — последняя искра надежды, что Люциус одумается. — Ты все же похож на Армандуса, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и имя это упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду. — Я надеялся, что эта кровь в тебе разбавлена. Но нет. Он выпрямился в раме — сухой, прямой, как древко знамени, которое уже некому нести. — Армандус Малфой тоже не останавливался ни перед чем, — продолжил Абраксас, и голос его окреп, зазвучал глухо и горько. — Он сжёг манор своих кузенов дотла, потому что они оспаривали его право на титул. Он затравил оборотнями целую деревню сквибов, потому что они отказались служит ему. Он любил только раз — твою бабку, Элизабетту, — но и эта его любовь была похожа на удушение. И когда она умерла, он превратился в ещё более бездушного человека, чем был до того. Ты хочешь такой судьбы? Ты хочешь стать им? Люциус поднял голову. В его серых глазах плясали отблески камина, и в них не было ни сомнения, ни раскаяния. — Армандус Малфой, — сказал он медленно, словно пробуя имя на вкус, — умер потому, что был глупцом. Я не вижу слабости в том, чтоб связать себя с ней. Я вижу в этом силу. Если это и есть мое проклятие — я принимаю его. Он взял со стола пергамент, аккуратно свернул его и спрятал во внутренний карман чёрной мантии — туда, где билось сердце. — Я приведу её в Мэнор, отец. Я сделаю так, что её кровь коснётся гобелена. А потом… — он замолчал, глядя не на портрет, а куда-то мимо, в темноту за окном, где дождь продолжал свой бесконечный спор с землёй, — потом я получу всё. Её. Сына. Второго наследника. Новую страницу в летописи рода. Абраксас ничего не ответил. Его нарисованное лицо застыло, как застывает вода перед тем, как стать льдом, а нарисованные глаза с ужасом взирали на его сына и наследника. Люциус выдержал взгляд отца и вдруг усмехнулся — не той холодной, светской усмешкой, которую знали в Министерстве, а иначе: криво, почти болезненно, как человек, который только что обнаружил у себя в груди второе сердце и ещё не решил, рад он этому или умирает. — Не смотри на меня так, отец, — произнёс он, и голос его упал до хриплого полушепота. — Я не безумен. Я… — Он осёкся, подбирая слово, и нашёл его — неожиданное, чужое для собственного рта: — Я счастлив. Пламя в камине треснуло, выбросив сноп искр. Абраксас замер в раме. — Она родила моего сына, — продолжил Люциус, и слова потекли быстрее, словно он боялся не успеть их выдохнуть. — Не от магловского муженька. Не от кого-то другого. От меня. Тогда, в ту ночь, когда я думал, что просто беру то, что захотел, магия уже соткала новую нить. Не знаю, отец, может, это и есть судьба? — И теперь у меня есть не просто женщина, которую я хочу. У меня есть доказательство того, что она всегда была моей. Он замолчал, тяжело дыша, и вдруг сжал пергамент в кулаке так, что костяшки хрустнули. — И в то же время… — Его челюсть напряглась, желваки проступили под бледной кожей. — Я в ярости. Одиннадцать лет, отец. Одиннадцать лет мой сын рос в магловской глуши, с чужой фамилией, думая, что его отец — мёртвый солдат. Он не носил мантию с фамильным гербом. Он не держал в руках метлу. Он не знал ничего о нашем мире. У меня украли сына, и я узнал об этом только сейчас. Если бы я знал раньше… — Что? — резко перебил Абраксас. — Что бы ты сделал? Приехал бы в ту деревню и забрал младенца? Признал бы бастарда? Ты был под надзором Министерства, Люциус. Ты был женат на Нарциссе. Ты не мог… — Я мог сделать хоть что-то! — рявкнул Люциус так, что стекло в дверцах библиотечного шкафа задребезжало. — Я мог найти способ, всегда нахожу...И теперь я буду действовать. Он провёл ладонью по лицу, стирая с него ярость, и когда отнял руку — на портрет Абраксаса смотрел уже не безумный одержимый, а лорд Малфой. Холодный. Собранный. Смертельно спокойный. — Я получу назад и сына, и его мать, — сказал он. — Всё, что я потерял — время, женщину, наследника — я верну. Абраксас долго молчал. Его нарисованная грудь вздымалась и опускалась — единственное движение в застывшей фигуре. Наконец он заговорил, и голос его прозвучал глухо, словно из-за толстой каменной стены. — Люциус. Я видел, как Армандус сжигал мосты, и видел, как он горел сам — изнутри, медленно, пока не остался пепел в человеческой оболочке. Я не хочу этой судьбы для тебя. Но я знаю, что ты не повернёшь назад. Он подался вперёд, и его лицо — такое же, как у сына, только изрезанное морщинами векового опыта — приблизилось к самому краю холста. — Если ты приведёшь её в этот дом и прольёшь её кровь на гобелен, магия признает её. Гобелен свяжет тебя с ней — и с мальчиком. Но это не будет лёгкая связь, сын. Это будет цепь. Ты будешь чувствовать её боль. Её страх. Её ненависть — если она узнает правду и возненавидит тебя. Ты готов к этому? Ты готов носить её презрение на себе, как клеймо, до конца своих дней? Люциус взял со стола бокал с недопитым огневиски. Покрутил его в пальцах, глядя, как янтарная жидкость ловит отсветы камина. — Она ничего не узнает. Я не позволю, отец, — сказал он почти буднично. — Едва я вижу ее, как мне хочется просить у нее прощения до конца своих дней, даже зная, что она ничего не помнит. Я не дам этому случится. Я привяжу ее к себе раньше. Он поднял бокал — не к портрету, а к своему собственному отражению в тёмном стекле книжного шкафа. — За семью, — произнёс он. — За ту семью, которая у меня будет. И осушил бокал до дна. Абраксас ничего не ответил. Его лицо застыло, как маска, и когда Люциус вышел из кабинета, тяжёлые шаги его растворились в шуме дождя за окнами, а старый аристократ с портрета ещё долго смотрел на захлопнувшуюся дверь. Огонь в камине угасал, и тени сгущались, поглощая комнату. *далее будет интересней: я запланировала разговор Люциуса и Николаса, возможно за шахматной партией, где они будут обсуждать сложившееся положение дел😅 но когда это будет -- одному божке известно, т.к. я завтра заступаю на смену. Благодарю всех, кто со мной😘