Часть 41 Наследие Малфоев

Драко уже давно не любил возвращаться в Малфой-мэнор. Запах воска и настенного паркета, бесконечные напоминания о долге перед родом, тяжесть ожиданий, возложенных на него ещё до его рождения, — всё это давило на него, словно занесённый над головой Дамоклов меч. Поэтому, когда через два дня после бала в Хогвартс прилетела сова от Люциуса, он невольно ощутил знакомый холодок. Возвращаться в поместье не хотелось. Этот дом давно перестал быть для него домом. Слишком много горьких и страшных воспоминаний хранили его стены, слишком глубокой стала пропасть, разделявшая отца и сына. Послание Люциуса было коротким, как удар хлыста: «Жду тебя в моём кабинете. Переместишься через камин из кабинета директора. Немедленно». Ни приветствия, ни объяснений. Приказ. И Драко не сомневался: отец вызывает его вовсе не для светской беседы. Поэтому он отпросился с последнего занятия, показал письмо профессору Макгонагалл и, получив разрешение, отправился через камин в Уилтшир. Юноша вышел из зелёного пламени в холле и, не задерживаясь, направился к кабинету отца. Он миновал длинную галерею, где в золочёных рамах дремали портреты предков, и толкнул тяжёлую дубовую дверь. В кабинете было темно. Люциус стоял у высокого окна спиной к входу, сцепив руки за спиной. Отблески каминного огня скользили по тёмному ковру, вытягивая его тень почти через всю комнату. — Ты хотел меня видеть, отец. Люциус не обернулся. Молчание затягивалось. Один удар сердца. Второй. Третий. Драко невольно начал считать их, чувствуя, как напрягаются скулы. Наконец Люциус заговорил. — Твоё поведение на балу было... непозволительным. — Моё поведение? — Драко шагнул вперёд. Его собственная тень легла рядом с тенью отца. — И это говоришь мне ты? Ты публично унизил Гермиону Грейнджер — героиню войны и мою спутницу. Ты использовал на профессоре Кириак тёмномагическую родовую хрень, заключённую в кулоне. Не отрицай. Я видел колдографию в «Пророке» и узнал то самое украшение на её шее. И после всего этого ты вызываешь меня, чтобы отчитать за тон? Мужчина медленно обернулся. Его серые глаза блеснули в полумраке кабинета, и Драко с удивлением понял: отец не сердится. Он оценивает его, взвешивает каждое слово. Как противника перед началом дуэли. — Ты стал наблюдательнее, Драко, — произнёс Люциус. — Жаль лишь, что твоя наблюдательность не сопровождается благоразумием. — К чёрту благоразумие! -- голос Драко эхом прокатился вдоль книжных полок. — Ты дал клятву, отец. После смерти матери ты обещал, что в твоей жизни больше не будет других женщин. Ты смотрел мне в глаза и говорил это. А теперь... Он осёкся. Слова внезапно застряли в горле, словно произнести их вслух оказалось труднее, чем он ожидал. — Что стало с твоими клятвами? — тихо закончил он. — Они больше ничего не значат? Тишина опустилась на кабинет тяжёлым покрывалом. Казалось, даже огонь в камине притих. Люциус долго смотрел на сына. Настолько долго, что Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок. А затем уголок губ старшего Малфоя едва заметно дрогнул. Это была не улыбка, а нечто гораздо более редкое. В его взгляде появилось выражение, которого Драко не видел уже много лет. Уважение. — Ты повзрослел, — наконец произнёс Люциус. В его голосе прозвучала странная, почти неуместная нотка удовлетворения. — И, похоже, наконец обрёл собственный голос. Что ж... Он медленно приблизился к столу и положил ладонь на его полированную поверхность. — Полагаю, настало время поговорить с тобой как мужчина с мужчиной. Садись. Драко сел. Спина оставалась неестественно прямой, плечи напряжёнными. Он положил руки на подлокотники и сцепил пальцы так крепко, что побелели костяшки. Не говоря ни слова, Люциус подошёл к столику у камина. Хрустальный графин тихо звякнул о стекло. Янтарное огневиски заструилось в два бокала, вспыхивая золотыми отблесками в свете огня. Один из них он протянул сыну. — Пей. Драко взял бокал и покрутил его в руке. Тёплое стекло приятно холодило ладонь, но подносить его к губам он не собирался. Вместо этого продолжал держать, словно цепляясь за него, как за единственную опору. Люциус заметил напряжённые пальцы сына и едва слышно хмыкнул. Сделав неторопливый глоток, он опустился в кресло напротив и посмотрел на сына поверх края бокала. — Итак, Драко.Что именно тебе известно? Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Драко почувствовал, как внутри всё сжалось. Он вспомнил разговор в кабинете директора. Снейпа. Макгонагалл. Грейнджер. И обещание. Ни слова о Николасе. Ни единой детали, которая могла бы выдать источник его сведений. Он не собирался нарушать данное слово, потому несколько долгих секунд тщательно подбирал ответ, отделяя то, что мог сказать, от того, что обязан был унести с собой в могилу. Наконец он сказал: — Я знаю, что ты сделал с профессором Кириак много лет назад. Лицо Люциуса осталось непроницаемым. Он медленно кивнул, словно услышал именно то, чего ожидал. — Вот как, — произнёс он негромко. В его голосе не было ни удивления, ни тревоги. Лишь спокойная констатация факта, словно этот ответ был одним из нескольких, заранее просчитанных им вариантов. Он отставил бокал и встал с кресла. Прошёлся до высокого окна кабинета, сцепив руки за спиной и посмотрел на парк, усыпанный первым снегом. Когда он заговорил, голос его звучал непривычно для слуха: не холодно, не надменно, а почти мечтательно. — Скажи мне, Драко... у тебя когда-нибудь бывало чувство, что время остановилось? Что ты наткнулся на нечто такое, чего не искал, потому что даже не смел помыслить, будто это может тебе принадлежать? — Он едва заметно усмехнулся уголком губ. — Впрочем, откуда. Ты ещё юн. А я... я испытал это однажды. В последний день августа, больше двенадцати лет назад, в глухой украинской деревушке, названия которой даже не помню. Он сделал паузу и Драко на миг почудилось, что в тёмном оконном стекле отражался не хозяин Малфой-мэнора, не его отец, а лишь бледный силуэт призрака из прошлого. — Август в тех краях — совсем не тот август, к которому мы привыкли, Драко. Днём там ещё стоит жара, но с наступлением вечера с гор медленно сползает белый туман, укрывая долины, словно призрачное покрывало. Воздух пахнет нагретым солнцем сеном, диким мёдом и горькой полынью... Люциус замолчал на мгновение. Его голос стал тише, утрачивая привычную холодную твёрдость и уносясь вслед за воспоминаниями. — Я проезжал мимо одной глухой деревушки. Спешил выполнить поручение Министерства... Впрочем, это уже не имеет значения. Важно лишь то, что именно там я впервые увидел её... Он повернулся к сыну и Драко увидел увидел в его глазах отблеск одержимости, о которой отец до сих пор предпочитал молчать. — Я понял, что это была свадьба, — продолжал Люциус. — Толпа выходила из старой деревянной церкви на окраине деревни. Люди смеялись, поздравляли молодых, бросали цветы... А она... была невестой. Взгляд мага на мгновение затуманился. — На ней было простое белое маггловское платье. Без драгоценностей, без кружевной роскоши, без всего того, чем привыкли окружать себя наши женщины. И всё же я никогда не видел никого прекраснее. Она шла под руку с мужчиной. Я хорошо его запомнил -- крепкий парень, широкоплечий, с руками человека, который всю жизнь работал на земле. Простой маггл. Он был никем. А она... — он выдохнул, и в этом выдохе смешались благоговение и голод. — Она была... феей. Волшебным существом случайно оказавшимся среди людей. Она смеялась, и в этом смехе было что-то такое ...от чего у меня перехватило дыхание. Будто я прожил тридцать с лишним лет, не дыша вовсе, и только сейчас вдохнул полной грудью. В тот день она стала его женой. Драко сидел в кресле неподвижно, стиснув подлокотники. Этот непривычный для отца голос — мечтательный, почти интимный — завораживал и ужасал одновременно. — И ты решил это исправить, — слова Драко прозвучали глухо, почти без интонации. Люциус перевёл на него взгляд — и в этом взгляде не было ни тени раскаяния. — Я решил, что она станет моей, — поправил он спокойно. — Не умом , а самим существом. Как будто сама магия шепнула мне: «Она твоя». — Магия? — Драко горько усмехнулся. — Это называется одержимостью, отец. — Называй это как хочешь, — пожал плечами Люциус. — Я дождался ночи. Шумная свадьба закончилась, гости разошлись. В домах погас свет... Люциус замолчал. Провёл пальцем по ободку бокала — раздался тонкий, звенящий звук. Он плеснул в бокал ещё огневиски, но пить не стал — просто держал, глядя в янтарную жидкость. Когда он заговорил снова, его голос стал тише, словно он исповедовался не сыну, а самому себе. Таким тоном рассказывают старые легенды у камина. Но от этой легенды у Драко кровь стыла в жилах, ведь он знал её конец. — Ночь была душная. В спальне горела только одна свеча. Её муж только вошёл, и я шёл за ним следом. Я оглушил его одним движением, простое Остолбеней. Он осел на пол, как мешок. А она... она повернулась. И увидела меня. Люциус подался вперёд, и теперь его лицо оказалось ближе к свету. Драко увидел то, чего не заметил раньше: расширенные зрачки, лёгкую испарину на висках. Отец не просто рассказывал — он переживал это заново. — В её глазах был страх, — произнёс Люциус почти шёпотом. — Она не закричала — замерла, как лань перед прыжком, спиной вжавшись в стену своего старого дома. Я наслаждался тем, как ужас расцветает в ее зелёных глазах. Сорвав убогую фату с ее волос я бросил её на кровать. Она била меня кулаками, царапалась. Её ногти оставили следы у меня на шее и груди. Но она была маленькая, лёгкая, почти девчонка... Я прижал её всем телом. Под моими пальцами затрещала ткань свадебного платья, оно треснуло по шву. Ее красные бусы каплями крови рассыпались по смятым простыням. И тогда я взял её. Я стал ее первым мужчиной. Драко закрыл глаза. Он не хотел слышать дальше, но голос отца пробивался сквозь любые преграды. — Ты хочешь знать, жалею ли я? — голос Люциуса стал жёстче. — Нет. Я не жалею. Я взял то, что считал своим правом. Она кричала, плакала, сопротивлялась, но в конце концов затихла. И в этом молчании я чувствовал, как она принимает меня, раскрываясь. Снова и снова. В тот миг я почувствовал, что все встало на свои места... Понимаешь? — Нет! — Драко вскочил, и бокал с огневиски полетел на пол, разлетевшись осколками по ковру. — Я не понимаю, как можно изнасиловать женщину и называть это любовью! Как ты мог предать мать… тогда, двенадцать лет назад, когда я был ребёнком, а она ещё была жива? Люциус не шелохнулся. Даже не моргнул. Он смотрел на сына — и в его взгляде читалось не раздражение, а скорее жалость и снисхождение. — Когда-нибудь ты встретишь женщину, которая станет твоей слабостью, — произнёс он тихо. — И тогда ты поймёшь, что желание — это не романтическая чушь из маггловских книг. Это сродни необходимости.Она сильнее разума, сильнее морали, сильнее клятв. Я хотел её двенадцать лет назад. Я хочу её сейчас. И я получу её снова — так или иначе. — А потом? — голос Драко сел до шёпота. — Что ты сделал потом, когда все закончилось? Люциус пожал плечами: — Я стёр ей память. Утром она проснулась так, будто ничего не было. Её муж — тоже. В их воспоминаниях это осталось их первой брачной ночью. Но знаешь, перед Обливиэйтом она сказала мне несколько слов на своём языке. Я их не понял, конечно. Зато запомнил её взгляд. В предрассветных сумерках ее глаза блеснули... Я готов был поставить на кон всё состояние Малфоев: тогда она что-то со мной сделала. Возможно — прокляла. Хотя тогда я не думал о том, что она может быть ведьмой. Я продолжал думать, что передо мной красивая маггловская девушка. И я уехал. Вернулся в Англию, к тебе и твоей матери, к делам и привычной жизни. И похоронил мысли о ней. Я думал: она счастлива. У неё есть семья. Муж, который носит её на руках, дети, которые, наверное, у неё родились. Расстояние — сотни тысяч миль. Разные миры. Я убедил себя, что та ночь — просто воспоминание. Давнее, острое, немного стыдное. Иногда я доставал его из глубин памяти, рассматривал и грел душу. Не больше. Он отставил бокал и поднял глаза на сына. — А потом твоя мать умерла. Ты знаешь. Пол года назад. Я дал клятву — никаких женщин в этом доме и я держал её, Драко, держал честно. Даже не думал искать ту девушку с далёких земель. Зачем? Она — прошлое. Давно забытое прошлое. Люциус замолчал. Огонь в камине треснул, выбрасывая сноп искр. — А потом я приехал в Хогвартс, — произнёс он тише, и в его голосе прорезалось что-то новое. — По делам Совета попечителей. Это было вроде собрание по поводу финансирования нового учебного года... Не помню. Я помню только то, что поднял глаза -- и замер, увидев ее, ту давно потерянную лесную фею. Она осталась той же, что и двенадцать лет назад. Только теперь — старше, красивее, с глазами цвета вековых елей, что растут в её родном краю. Она посмотрела на меня как на чужого и не узнала. Его пальцы сжались в кулак. — Ты понимаешь, что это значит для меня? Видеть её — и не иметь возможности сказать ей, кем я для неё был? Или не так -- кем она изначально была для меня. И это желание... — он выдохнул это слово почти с яростью, — Желание, которое я похоронил двенадцать лет, восстало из могилы с новой силой. И теперь многое изменилось. Люциус замолчал. Теперь он знал, что девять месяцев спустя Владанна родила ребёнка и почти не сомневался -- это его сын. Эта мысль не отпускала его, оставаясь между равнодушием и навязчивым притяжением , возвращаясь снова и снова. — Я не могу без неё, — закончил Люциус почти шёпотом, глядя в камин. — Не могу и не хочу. Она — моя. Была моей. Будет моей. Навсегда. Драко медленно опустился обратно в кресло. Его руки дрожали. Он смотрел на отца и видел чужого человека — чудовище в знакомой оболочке. — Мать знала обо всем этом? Люциус поморщился: — Такие вещи хороший муж не приносит в будуар супруги, сын. Это не та тема, которую обсуждают с женой. Нарцисса знала достаточно, чтобы быть счастливой в своем неведении. И она была счастлива. — Счастлива... — повторил Драко с горечью. — Ты обманывал её всю жизнь, ты испортил жизнь той женщины, как и... — Довольно! — Люциус резко хлопнул ладонью по столу, и бокал с огневиски опасно качнулся. — Я не для того тебя позвал, чтобы выслушивать обвинения подростка. Повисла пауза. Люциус вздохнул. — В тебе всегда было больше от Блэков и Нарциссы. Слишком горячая кровь. Слишком мало терпения. И слишком много чувств, у которых ты идёшь на поводу. Он заговорил уже спокойнее, почти холодно. Его взгляд стал твёрже. — Это пройдёт. Рано или поздно ты научишься держать это под контролем. Потому что ты Малфой, Драко. Это не просто имя. Это бремя, которое несут с холодной головой. Он встал. Одернул рукава безупречно выглаженной рубашки. Затем подошёл к двери и уже на пороге сказал, не оборачиваясь: -- Когда-нибудь ты поймёшь, что имя — это не только долг. Это ещё и привилегия брать то, что хочешь. Дверь кабинета закрылась за ним с тихим щелчком. Он ушел. Драко остался один. В ушах ещё звенел голос отца. Каждое слово осело внутри тяжестью. Он отрешённо оглядел кабинет: черный мрамор камина, темные корешки книг, дубовый стол, на котором все лежало в раз и навсегда выстроенном порядке. Хрустальный пузырёк лежал чуть поодаль, около чернильницы, нарушая эту безупречную симметрию. Внутри медленно вращалось серебристое содержимое. Воспоминание. Он догадался, какое именно. — Не трогай, — раздался с портрета холодный голос Абраксаса Малфоя, когда Драко протянул руку. Старик в раме подался вперёд, его надменное лицо было напряжено. — Это воспоминание твоего отца. Оно не для твоих глаз. — Ты боишься, дедушка? — Драко взял пузырёк и повертел в пальцах. — Боишься, что я увижу лишнее? — Я боюсь за тебя, — отрезал Абраксас. — Ты уже узнал достаточно. Ты не должен это смотреть, не лезь глубже. Пожалеешь. — Я уже жалею, — сказал Драко тихо. — Что родился в этой семье. Он подошёл к Омуту Памяти в углу кабинета, отвинтил крышечку и вылил серебристую жидкость в чашу. Воронка закружилась, маня. Драко наклонился — и провалился в прошлое. ...Сначала — запах. Пыль, нагретая солнцем, и горький аромат полыни и мёда. Потом — свет дня, яркий и тягучий, как мёд. Маленькая церковь на склоне горы. Потом — ночь. Душная, тёмная, полная трелей сверчков. Спальня. Единственная свеча. Мужчина падает на пол без чувств. И другое лицо — лицо его отца, перекошенное страстью. Руки, срывающие платье. Тело, прижатое к кровати. Крик, зажатый ладонью. И шёпот Люциуса, который Драко слышит так ясно, будто стоит рядом: «Ты моя. Я возьму тебя и это наваждение пройдет...».... Омут выплюнул его обратно. Драко отшатнулся от чаши и сполз по книжному шкафу на пол. Его трясло. Перед глазами всё ещё стояло юное лицо профессора Кириак — заплаканное, сломленное. И лицо отца — удовлетворённое, почти нежное. -- Я предупреждал. -- голос деда тихо разнёсся по кабинету. Юноша закрыл лицо руками. Как его отец, его холодный сдержанный отец был способен на такое??? Перед глазами всплыло радостное лицо Гермионы, которая смеялась над его шутками. — Я не ты, — прошептал Драко в пустоту. — Никогда. Слышишь? Я никогда не стану тобой. Портрет Абраксаса на стене молчал, глядя на внука с холодной, безнадёжной скорбью.

***

Драко не помнил, как аппарировал. Только вязкая, тошнотворная вспышка — и вот он уже в Хогвартсе, в коридоре на втором этаже. Ноги несли его сами мимо портретов, которые оживлённо шептались ему вслед, мимо статуй, что, казалось, поворачивали головы. В голове колотилось одно: отец, спокойно, почти мечтательно повествующий о том, как в прошлом взял женщину силой. Как стёр ей память. Как жил с этим дальше. Как будто это была просто история. Забавный анекдот из молодости. Он плечом толкнул дверь в заброшенный туалет Плаксы Миртл. Она подалась с тяжёлым скрипом Миртл, по обыкновению, всхлипывала, паря под потолком. — Опять ты… — слезливо потянула она и уже открыла было рот для своего вечного нытья, но увидев его лицо — белое, как известь, с красными, воспалёнными глазами -- замолчала. Такое искаженное болью лицо она видела лишь однажды, в своём собственном отражении. Драко рухнул на колени у одной из кабинок, и его вырвало. Не от огневиски, хотя он залпом выхлестал почти нетронутую бутылку ещё в Мэноре, не чувствуя вкуса., перед тем как аппарировать. От отвращения. От того, что всё внутри перевернулось и отказывалось принимать правду. Спазм прошёл, оставив его дрожащим и пустым. И тогда он вскочил и бросился к зеркалу. Кулак врезался в стекло и трещины паутиной брызнули от центра к краям. Он бил снова и снова, не чувствуя боли, пока пальцы не стали кровоточить, пока осколки не посыпались на пол и брызги его крови не запятнали раму и раковины. Треск эхом отражался от плиточных стен. Миртл тихо всхлипывала в углу, слившись с батареей. — Яд... — хрипел он, метаясь, как раненый зверь в клетке. — Это всё яд... Перед глазами стоял Николас. Мальчик из Рейвенкло, с такими же светлыми волосами, как у него. Его брат. Плод насилия. Профессор Кириак... Она не знает. Она растит сына, думая, что он -- сын мужчины, который не был монстром. А монстр — его отец. Его собственная кровь. Слёзы жгли глаза так же, как и тогда, когда он, одинокий и напуганный, должен был убить Дамблдора. Только теперь к страху примешивалось другое — отвращение. К своему роду. К крови. К самому себе. «Я — часть этого, — стучало в висках. — Моя кровь — его кровь. Яд, который продолжает сочиться». Он крушил всё вокруг — разбивал раковины, выламывал перегородки, и тихо, сдавленно, плакал, пока не обессилел. Нетвёрдым шагом он отшатнулся к подоконнику, поскользнулся на мокром, заляпанном кровью, усыпанном осколками полу. Тяжело осел на корточки, привалившись спиной к холодной стене. И не заметил, как входная дверь открылась снова. Гермиона стояла на пороге, держа в руках Карту Мародёров, которую она выпросила у Гарри на один вечер. Её лицо было бледным, а глаза стали огромными, тёмными от ужаса, который она увидела. — Драко... Он резко повернулся. Глаза красные, воспалённые, но слёз уже не было. Остались только олько пустота и едкая, горькая злость. — Уходи, Грейнджер, — голос хриплый, пропитанный алкоголем. — Тебе здесь не место. — Я никуда не уйду, — она закрыла за собой дверь и осторожно, как к раненому зверю, подошла ближе. — Что случилось? Он усмехнулся — криво, горько, и от этой усмешки Гермионе стало холоднее, чем от сквозняка. — То, от чего хочется вскрыть вены и вылить всю эту кровь. Всю, до последней капли. Чистая малфоевская кровь... яд, который отравляет всё вокруг. Моя фамилия — проклятие. Гермиона сглотнула. Она никогда не видела его таким — сломленным до основания. Она не думала, что можно ТАК сломаться. — Расскажи мне, Драко. Пожалуйста. Он покачал головой и закрыл глаза. Голос стал глухим, бесцветным. — Давай поиграем в шарады, Грейнджер? Ты всегда была самой умной -- значит догадаешься. Ты знаешь, кто такой Люциус Малфой и знаешь, что он не ангел. Ведь он... нападал на тебя в министерстве. Мы догадались, что он сделал в прошлом с профессором Кириак. Но это оказалось... — голос сорвался, он сглотнул комок в горле, — Хуже, чем я мог представить. Хуже, чем Непростительные. Видела бы ты, что видел я... — прошептал он. — А я видел его воспоминание. В деталях. То самое. А теперь подумай и скажи -- раз мы оба знаем, какую именно гнусность сотворил мой отец, разве я сам заслуживаю того, чтоб ты сидела здесь со мной? Гермиона, не раздумывая, опустилась на колени рядом с ним, прямо на грязный, мокрый пол. — Не говори глупостей, — тихо сказала она. — Дети не ответственны за грехи отцов. Драко открыл глаза. В них стояла такая бездна боли, что Гермиона вздрогнула. Она поняла: Драко, всё ещё цепляющийся за остатки образа отца, увидел подтверждение всех их мрачных домыслов. И это его уничтожило. Она молчала секунду, переваривая ужас от осознания. Потом медленно, осторожно обняла его за плечи. Он напрягся всем телом, как струна — но не оттолкнул. — Я никуда не уйду, — сказала она тихо, но с твёрдостью стали. — Когда бы тебе это ни понадобилось. Я буду рядом. Драко долго не двигался. Потом — медленно, словно боясь сломаться окончательно — опустил голову ей на колени. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Через несколько минут он затих — провалился в тяжёлое забытьё, измотанный алкоголем, болью, всем, что вывалил на него отец и тем, что он увидел в Омуте Памяти. Гермиона не шевелилась. Она слушала его дыхание, боясь потревожить. Затем осторожно подняла палочку и тихо прошептала: — Expecto Patronum! Серебряная выдра вырвалась из палочки, закружилась вокруг них, освещая разгромленный туалет голубоватым сиянием, и скользнула сквозь стену в коридор. Минут через десять дверь открылась бесшумно. Северус вошёл чёрной тенью, его плащ даже не колыхнулся. Он замер на пороге, увидев картину: Драко, лежащий головой на коленях Гермионы, её маленькая рука запуталась в его светлых волосах, лицо девушки мокрое от слёз, но спокойное, а вокруг — погром, кровь и осколки. — Что произошло? — спросил он тихо. Гермиона подняла взгляд. Голос её не дрожал: — Точно не знаю. Он не сказал. Только... что-то о своём отце. И что ему хочется вылить из себя всю малфоевскую кровь. Что его фамилия -- проклятие. Северус подошёл ближе, тяжёлым взглядом оценивая ущерб в помещении. Присел на корточки, коснулся виска Драко — тот даже не шевельнулся, лишь прерывисто вздохнул. — Он пьян, — констатировал Снейп. — Очень, — подтвердила Гермиона. Северус вздохнул — тяжело, устало. Это был вздох человека, который видел слишком много поломанных судеб. Он взмахнул палочкой и Драко приподнялся в воздухе, зависая. Снейп меддленно левитировал его к двери. У порога он остановился и посмотрел на Гермиону. В его чёрных глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на уважение — глубокое и искреннее. — Спасибо вам, мисс Грейнджер. За то, что были с ним. За то, что не оставили его одного, — он помолчал, подбирая слова. — Что бы ни говорили другие, Вы благороднее любой чистокровной ведьмы, которую я имел несчастье знать. Она ответила с тихим, но твёрдым кивком. — Я не могла иначе, профессор. Северус вышел, унося Драко в безопасную темноту подземелий. Дверь за ним закрылась так же бесшумно. Гермиона осталась одна в разрушенном туалете. Миртл всё ещё тихо всхлипывала в углу, но Гермиона её не слышала. Она стояла среди осколков и крови, и сердце болезненно сжималось от бессилия. Как помочь Драко пережить это? Как Николас справляется с тем, что знает? Как поддержать профессора Кириак, не навредив ей? И главное — как убрать Люциуса Малфоя из этой давно запущенной игры, где каждый ход уже успел изменить слишком многое. Ответа у неё не было. Тяжёлый, холодный узел под сердцем затягивался всё туже.