Часть 42 Тени отцов

*в этот же вечер, где-то за час до того... За все месяцы, что они с матерью жили в этом мире, Николас привык к островерхим башням Хогвартса, вершинами теряющимися в тумане. Привык к лестницам, которые жили собственной жизнью, к урокам, домашним заданиям и бесконечному шуму замка. Он полюбил учёбу, с удивительной лёгкостью освоил чужой язык и каждый раз испытывал почти детский восторг, поднимаясь в небо на метле. Но родным всё это так и не стало. Иногда по вечерам, когда ветер бился в оконные стёкла башни, он вспоминал родной дом. Вспоминал запах трав, которые мать собирала в лесах и на лугах, а потом сушила под стрехой в бабушкиной хате. Вспоминал утренние туманы, медленно сползающие с гор и пропитанные ароматом дикого мёда, нагретой солнцем земли и полыни. Каждое утро, просыпаясь в спальне мальчиков факультета Рейвенкло, он надеялся уловить аромат травяного чая, который мама заваривала прямо в комнате их квартиры в Украине. Здесь всё пахло иначе. Шотландский воздух был пропитан сырым дыханием древнего каменного замка. Пылью старых книг. Дождём, въевшимся в многовековые стены. Иногда — влажной землёй из теплиц или дымом из каминов. Он привык и к этим запахам, даже научился любить их. Но всякий раз, чувствуя их, понимал: они никогда не станут для него тем, чем был запах родины. Хогвартс стал его жизнью. Но домом так и не стал. Чем глубже Николас спускался по каменным лестницам, тем тише становился вокруг. Где-то далеко оставались голоса учеников, шум Большого зала и сквозняки широких коридоров. В подземельях царили прохлада и полумрак, свет редких факелов скользил по старой кладке, выхватывая из темноты влажный блеск камня. Остановившись перед знакомой дверью, Николас трижды постучал. Дверь отворилась сама. Внутри царил привычный зеленоватый полумрак. По стенам тянулись ряды полок, заставленных банками с диковинными ингредиентами, старинными книгами и колбами с медленно переливающимися зельями. Сам "гроза подзпмелий" профессор Северус Снейп сидел за столом, склонившись над стопкой эссе и даже не поднял головы. Только перо скрипело, выправляя очередную глупость какого-то незадачливого студента. — Профессор, — начал Николас, и голос его прозвучал слишком громко в этой застывшей аудитории. Снейп поднял глаза. Чёрные, глубокие, непроницаемые, но мальчик за месяцы учёбы научился различать в них оттенки. Сейчас в них было... ожидание. Напряжённое, но не враждебное. — Мистер Кириак, — произнёс он ровно. — Уже поздно для визитов. У Вас что-то срочное? Николас подошёл к столу и опустился на стул напротив. Снейп терпеть не мог, когда ученики мялись у двери, словно ожидая приговора и мальчик давно это усвоил. Несколько секунд он собирался с мыслями, разглядывая собственные руки. — Она переписывается с ним. Перо продолжало скользить по пергаменту ещё мгновение, прежде чем замереть. На кончике чернил набухла тёмная капля и сорвалась вниз, расплываясь по строчке неровной кляксой. Снейп медленно поднял голову. — Кто -- она? С кем? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Моя мама переписывается с Люциусом Малфоем. Имя упало в тишину, как камень в колодец. Николас намеренно не сказал «с отцом». Он вообще не мог называть этого человека отцом — ни вслух, ни мысленно. Отец — это Василий, который сажал его на плечи и нёс через поле к реке, показывал гнёзда аистов на старых хатах, покупал мороженое в маленьком магазинчике, учил вырезать свистульки из бузины; однажды даже сводил на выставку военной техники и объяснял устройство ракеты так, что мальчишка слушал с открытым ртом. Василий был папой — настоящим, единственным. А человек, чью кровь он носил, не был ему отцом. Он был насильником, который сломал жизнь и украл память его матери. Скользким типом с ледяной улыбкой, который смотрел на неё так, будто она уже принадлежит ему. Снейп медленно отложил перо, словно боялся его сломать. Бледное лицо осталось бесстрастным, но желваки заиграли под кожей. — Откуда ты знаешь? — Я видел письма и подарки, которые он присылал ей, — Николас опустил взгляд. -- Потом завязалась переписка. Она отвечает. — Он сглотнул. — Вчера сова принесла ей книгу. Старую книгу, написанную на языке, на котором на нашей родине говорили больше тысячи лет назад и на котором до сих пор служат литургии. Маме не пришлось переводить ни строчки. Это язык её предков, язык, на котором когда-то пела её прабабка. Вы бы видели её лицо, профессор. Снейп молчал. Только пальцы, до того сжимавшие перо, сжались в кулаки и побелели. — Она плакала, — добавил Николас едва слышно. — От радости. Сидела с этой книгой в руках, и по щекам текли слёзы. Из-за подарка человека, который... — Я знаю, что он сделал, — оборвал Снейп глухо. — Ты пришёл пересказать мне содержимое корреспонденции своей матери или у тебя есть вопрос? Чего ты хочешь от меня, Николас? Мальчик стиснул кулаки. — Профессор... — начал он и неожиданно запнулся. Снейп приподнял бровь. — Мистер Кириак, если вы решили излагать свою мысль по слову за раз, советую поторопиться. Моё терпение не относится к числу неисчерпаемых ресурсов. Николас глубоко вдохнул. — Вам нужно жениться на моей маме. В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно потрескивание поленьев в камине. Снейп моргнул. Один раз. Второй, третий... — Прошу прощения? — Женитесь на моей маме, — повторил Николас, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. Несколько секунд Снейп просто смотрел на него. — Полагаю, — произнёс он наконец сухо, — за годы преподавания мне доводилось слышать немало глупостей от студентов. Но эта, безусловно, войдёт в первую десятку. — Я серьёзно. — А я, представьте себе, нет. — Профессор... — Мистер Кириак, — перебил Снейп, устало потирая переносицу, — брак обычно не заключается по рекомендации одиннадцатилетних стратегов. — Почти двенадцатилетних. — Какая существенная разница. Мальчик нахмурился. — Вы понимаете, о чём я говорю. Уголок губ Снейпа дёрнулся. — К сожалению, понимаю. — Тогда почему делаете вид, что нет? Снейп отвёл взгляд к окну. — Потому что для того, чтобы женщина вышла за мужчину замуж, она должна этого хотеть. И, как правило, испытывать к нему хотя бы... некоторые чувства. — Она испытывает. Снейп резко посмотрел на него. — Не смейте шутить такими вещами. — Я не шучу. -- Николас шагнул вперёд. — Я сам видел. Каждый раз, когда разговор заходит о Вас, мама краснеет. Улыбается сама себе. А ещё отводит глаза так, будто боится, что это заметят. Снейп молчал. — И она никогда так не делает, когда говорит о других людях. — Вы делаете весьма смелые выводы. — Нет, — усмехнулся мальчик с ноткой самоуверенности. — Я просто наблюдательный. Снейп невольно отметил, что в этом ребёнке удивительным образом переплелись две природы. От родного отца ему досталась холодная острота ума, та самая малфоевская способность видеть слабые места и использовать их. А от матери — что-то иное, почти забытое в их мире: упрямая мягкость, внутренняя доброта, не спешащая проявляться, но неизменно присутствующая под поверхностью. Хитрость в нём не была жестокой. Гордость — не пустой надменностью. А наблюдательность — не оружием, а способом выживания. Николас тем временем продолжал: — Пожалуйста, Вы же понимаете. Вы и сами неравнодушны к моей маме, я знаю это! Вам нужно жениться на ней пока не стало слишком поздно. Если мама станет женой другого человека, Люциус Малфой оставит её в покое. При имени Малфоя лицо Снейпа стало каменным. — Вы слишком высокого мнения о способности брака останавливать некоторых людей. Голос мальчика дрогнул. — Я просто не хочу, чтобы он получил то, что хочет. Снейп долго смотрел на него. Перед ним стоял ребёнок, который пытался решить проблему, слишком большую для ребёнка. Жениться на Владанне. Мерлин. Если бы всё было так просто. Снейп смотрел на мальчика и чувствовал странное, болезненное раздражение, но не на него, а на самого себя. Потому что за последние месяцы эта мысль приходила ему в голову не раз. В те редкие минуты, когда он позволял себе забыть о разнице между мечтой и реальностью. Когда видел её улыбку. Когда она смеялась над его сухими язвительными замечаниями. Когда её рука случайно касалась его руки. Жениться на ней... Просыпаться рядом с ней. Видеть нежность в ее глазах. И знать, что никто больше не имеет на неё права. Но подобные мысли были роскошью, которую Северус Снейп запретил себе. Одно дело — любить женщину. Совсем другое — поверить, что она может выбрать тебя. Особенно после всей жизни, которую ты прожил. — Вы — единственный, кто сможет её защитить, — выпалил Николас в отчаянии. — Я не могу. Мне одиннадцать. Я даже палочку толком не освоил. А он... он влияет на нее. Мама — она сильная, очень сильная, Вы даже не представляете, что она выдерживала, когда мы жили дома... Она заботилась обо мне, о других детях, готовила еду во дворе дома между обстрелами, лечила раненых... Хотя все шептались за спиной, что она ведьма, она не обижалась и не унывала. Она была живой. Свободной. — Он перевёл дыхание. — А с ним она другая. Я чувствую. Что-то не так. Это он. Это его рук дело. Снейп молчал. — Что мне делать? — спросил Николас тише. — Я не могу просто сидеть и смотреть. Северус поднялся из-за стола. Его мантия чёрной волной скользнула по каменному полу. Он обошёл стол, остановился у одного из стеллажей — спиной к мальчику, лицом к банкам с мутными ингредиентами. Пальцы сжались на краю полки. — Послушай меня внимательно, — произнёс он наконец. — Никаких разговоров с матерью об этом. Никаких попыток открыть ей глаза. И уж тем более никаких попыток спасать её самостоятельно. А так же никаких сцен с Люциусом Малфоем, никаких конфронтаций. Ты понял? — Но... — Никаких «но». -- Снейп обернулся, и взгляд его был таким, что Николас осёкся на полуслове. — Твоя мать находится под воздействием артефакта, способного подавлять волю. Если мои предположения верны, она сейчас не может в полной мере доверять собственным чувствам и решениям. Он прошёлся вдоль книжных полок. — Если мы вмешаемся раньше времени, произойдёт именно то, чего я опасаюсь. — Что именно? Снейп остановился. — Малфой поймёт, что его заподозрили. Лицо Николаса побледнело. — И тогда он станет действовать осторожнее. Перестанет допускать ошибки. Уберёт всё, что может его выдать. А твою мать постарается удержать ещё ближе к себе. Несколько секунд в кабинете было тихо. — Сейчас он уверен, что никто ничего не знает. И это наше единственное преимущество. Иначе он найдет способ чем поскорее связать себя с твоей матерью чем-то более темным и страшным, чем даже обычные брачные узы. Ты этого хочешь? Николас молчал. По его лицу было видно, что его такой исход не устраивает, но голос не дрогнул: — Нет. — Тогда слушай меня, — Снейп шагнул ближе, и теперь он говорил тише, но каждое слово падало весомо. — У нас есть план. Я, МакГонагалл, Драко, мисс Грейнджер — мы работаем над этим. Но план требует времени и осторожности. Ты должен быть терпелив. Ради неё. Мальчик кивнул — медленно, с усилием, словно принимая не просто решение, а то, что за ним последует. Затем поднялся. Расправил плечи, чуть вздёрнул подбородок — привычная, почти инстинктивная осанка Малфоя. Снейп на мгновение задержал на нём взгляд. В этом движении мальчишки было нечто большее, чем наследственная гордость или холодная аристократичность, а внутренний стержень, знакомый Снейпу до боли. Не Люциус. Владанна. Та же тихая непреклонность, в которой не было демонстративности — только несгибаемая уверенность. Было заметно, что мальчика беспокоит не только возможное будущее его матери рядом с Люциусом Малфоем — за этим стояло ещё что-то, более личное, пока не оформленное в слова, но уже ощутимое для Снейпа. — Профессор... — Что ещё? — Как вы думаете, он знает обо мне? Снейп нахмурился. — О чём именно вы спрашиваете? Николас сглотнул. — Он знает, кто я? — голос его стал тише. — Люциус Малфой знает, что я… его сын? Тишина затянулась на несколько секунд. — Если вы спрашиваете моё мнение, то думаю -- да, — произнёс он наконец ровно. — Такой человек, как Люциус Малфой, редко оставляет для себя неизвестные детали. Если информация имеет значение лично для него -- он её получает. Николас едва заметно сжал пальцы. — Тогда почему он пишет только ей? -- В голосе мальчишки появилась трещина. — Почему он ни разу не вспомнил обо мне? Ни письма. Ни слова. Ни попытки увидеть меня. Он сделал короткий вдох, будто сам не ожидал, что скажет это вслух. — Он ведь… — Николас запнулся. — Он же из тех, кто помешан на наследии и крови. Мама читала мне те книги о Гарри Поттере, когда я был маленьким. Я помню, что писалось в них о лорде Малфое. Так почему я для него будто не существую? Снейп отвёл взгляд. Вопрос был слишком честным. И слишком знакомым. — Иногда люди оказываются гораздо хуже, чем нам хотелось бы, — произнёс он тихо. — Но я же... его сын. — И?. — Разве этого недостаточно? Снейп горько усмехнулся. — Нет. Николас удивлённо заморгал. — Кровь не наделяет человека чувствами, Николас. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Мальчик внимательно посмотрел на него и внезапно понял -- профессор Снейп никогда не рассказывал о своей семье, вообще никогда. — Ваш отец тоже был таким? На лице профессора ничего не дрогнуло. — Мой отец был человеком, который научил меня одной простой вещи. — Какой? — Что родство и любовь — далеко не всегда одно и то же. Николас опустил глаза. — Не позволяй поступкам Люциуса Малфоя определять твою ценность. — Вам легко сказать. Зельевар посмотрел на мальчика поверх стола. — Разумеется. Легко только говорить, — произнёс Снейп тише. — Я прожил достаточно долго, чтобы понять: для некоторых родителей дети — не предмет любви и восхищения, а нечто, что существует само по себе, без особого значения. Николас ничего не ответил, но впервые за весь разговор почувствовал, что профессор понимает его гораздо лучше, чем показывает. — Значит, мы просто будем сидеть и смотреть? — Нет. Снейп посмотрел мальчику прямо в глаза. — Мы будем наблюдать. — Это же одно и то же. — Нет, — отрезал Снейп. — Смотреть может любой. Наблюдать — значит замечать детали. Он сложил руки на груди. — Как часто приходят письма. Сразу ли она отвечает. Не ищет ли он встреч с ней, как меняется её поведение... — Я понял, профессор, — сказал Николас, обернувшись. Его глаза смотрели прямо в чёрные глаза зельевара. Потом очень тихо произнёс: — Если он добьётся её… Вы понимаете, как это будет выглядеть для меня? -- Он сглотнул. — Отец, который обесчестил мою мать и стёр ей память об этом… теперь влюбляется в неё. Добивается её любви и она отвечает ему взаимностью. Мальчик сжал пальцы. — Это будет выглядеть так, будто ему позволено всё. Будто любой его поступок остаётся без последствий. Он поднял взгляд на Снейпа. — И будто то, что он с ней сделал, вообще ничего не значило. Снейп не шелохнулся. Лицо его осталось маской — бесстрастной, холодной, — но что-то дрогнуло в глубине глаз. Что-то тёмное. Опасное. Как зверь, которого потревожили в логове. Он только прожигал мальчика взглядом — долгим, тяжёлым, испепеляющим. Любой другой на месте Николаса уже попятился бы к двери, бормоча извинения. Но Николас выдержал. — Потому я не против, если именно Вы сделаете мою маму счастливой, — сказал он тихо. И вышел. Дверь закрылась за ним с мягким стуком.Снейп стоял недвижимо, пока шаги мальчика не стихли в конце коридора. Только тогда он позволил себе длинно выдохнуть. Подошёл к столу, упёрся ладонями в столешницу и замер, глядя в пустоту перед собой. "...Отец, который обесчестил мою мать и стёр ей память об этом… теперь влюбляется в неё. Добивается её любви и она отвечает ему взаимностью..." Слова мальчишки жгли, как желчь броненосца. Потому что он был прав. Северус знал это. Знал, как медленно, неотвратимо действует подвеска, словно яд без вкуса и запаха. Знал, что Люциус не остановится. И знал, что Владанна — гордая, сильная, благородная — в глубине души отчаянно хочет быть... не одной. Не одинокой вдовой с ребёнком в чужой стране. Хочет, чтобы кто-то слышал её мысли, её страхи, её родную речь. — Если она решит быть с ним , я лично залезу в её голову, — прошептал он в тишину подземелья, и собственный голос показался ему чужим — хриплым, надтреснутым. — Я взломаю этот проклятый Обливиэйт, пусть даже он врос в неё, как корень в камень. Пусть даже она возненавидит меня за это навсегда. Но она будет знать, на кого она смотрит. Он оттолкнулся от стола, прошёлся по классу — мантия метнулась чёрным крылом. Остановился у шкафа с ингредиентами, но не видел их. Перед глазами стояло её лицо — мягкое, открытое, с теплой улыбкой.. — Это маловероятно, — сказал он сам себе. — Малфой никогда не женится на... — осёкся, не закончил. Потому что это была ложь. Люциус мог жениться. На ней — мог. Владанна, по законам ее страны -- глава магического рода, украинская колдунья, последняя наследница. Мать его ребенка. Люциус мог всё. И Северус знал: если дойдёт до крайнего — он сделает то, что обещал сам себе. «Вы неравнодушны к моей матери». -- сказал Николас. Зельевар безрадостно усмехнулся. Неравнодушен. Какое бледное, какое ничтожное слово. Оно подходило для юношеской влюблённости, для симпатии, для мимолётного интереса. Не для того, что он чувствовал. Не для этой ржавой, въевшейся под кожу тоски, которая просыпалась каждый раз, когда она входила в комнату. Не для этой тихой ярости, с которой он наблюдал, как Люциус плетёт свою паутину. Не для этого отчаяния — колючего, комом в горле, — когда она улыбалась не ему. Он прошёл к столу, налил огневиски. Выпил залпом. Подумал — и налил ещё. — Я не позволю тебе стать трофеем, — произнёс он. — Лучше пусть ты будешь свободна и ненавидишь меня. Чем счастлива и в цепях. И в подземелье снова стало тихо — только вода капала где-то в глубине старых труб, да факелы плевались искрами, выхватывая из сумерек неподвижный чёрный силуэт. В банках плавали заспиртованные твари. Свечи чадили. Перо на столе всё ещё лежало там, где он его бросил, оставив кляксу на эссе какого-то гриффиндорца. Когда это началось? Он попытался вспомнить точный момент — и не смог. Всё произошло исподволь, как прорастает трава сквозь камень: не замечаешь, пока не увидишь зелёный росток. Она появилась в Хогвартсе в середине лета — внезапно, необъяснимо, без предупреждения. Просто одной тёмной безрадостной ночью она свалилась ниоткуда прямиком в его покои. МакГонагалл приняла решение скрыть от министерства странный факт появления этой женщины в Хогвартсе, записав её как новоприбывшего профессора восточно-европейской магии. Он не знал тогда, кто она. Не знал её прошлого. Сначала — просто наблюдение. Профессиональный интерес: как она адаптируется, как преподаёт, как держится. Но очень быстро интерес перерос в нечто иное. Он ловил себя на том, что ищет её глазами в Большом зале. Что прислушивается к её шагам в коридоре. Что запоминает, как она поправляет волосы, как смеётся — редко, коротко, будто сама себе не разрешает. И как хмурится, проверяя эссе... Она была... другой. В ней чувствовалась чужая, более древняя магия. Настоящая, не книжная. Очень быстро его интерес перерос в нечто большее. Он знал её расписание. Знал, что она любит кофе, а не чай, ведь, как однажды она упомянула, в детстве бабушка так запоила болеющую девчушку травяными сборами, что и от одного воспоминания о них ей становилось тошно. Знал, что она тихо разговаривает с растениями в теплице, когда думает, что рядом никого нет. Знал, что когда ей больно она не плачет. Она замирает. Становится очень тихой. А потом он узнал правду. Узнал, что именно с ней сделал с ней этот уверенный в своей безнаказанности зверь в шкуре аристократа, двенадцать лет назад. И тогда всё изменилось. В нём проснулась потребность защитить. Не дать обидеть. Пройти весь жизненный путь рука об руку. Незаметно, как бы само собой, это стало любовью. Это не была любовь в привычном смысле -- романтическая, одухотворенная, достойная книг. Нет. Это было что-то рваное, тяжёлое. Сотканное из вины — потому что он мог догадаться раньше. Столько лет он находился рядом с Люциусом Малфоем, работал с ним, наблюдал за ним, и всё же не заметил того, что скрывалось у него под самым носом. Из ярости — потому что его бывший друг, его собрат по Пожирателям, продолжал уничтожать эту женщину своим настойчивым вниманием, граничащим с одержимостью. Из уважения — потому что она, несмотря ни на что, оставалась сильной. И из надежды — скупой, запрятанной глубоко, почти стыдной, — что однажды она посмотрит на него и увидит не зельевара, не бывшего шпиона, не Пожирателя. А просто мужчину. Он отставил бокал. Если Люциус однажды предложит ей замужество — а он предложит, Снейп не сомневался, — всё изменится. Подвеска, кольцо, брачные клятвы... она потеряет себя окончательно. Он не мог её потерять. Не сейчас. Не так. Он, Снейп, этого не допустит. Он вторгнется в её разум — без спроса, без разрешения, — и разобьёт стену, поставленную Люциусом. Это будет больно. Возможно, она возненавидит его за это. Возможно, больше никогда с ним не заговорит. Но она узнает правду. Узнает, что Люциус Малфой — не возлюбленный. Не судьба. Не «серебряный лорд» из её снов. Он — порождение ада. Человек, который взял её силой в её собственную брачную ночь, а потом стёр память и оставил жить с дырой в прошлом. И тогда все её чувства к Люциусу, будучи пеленой от проклятой подвески, схлопнутся. А та, настоящая Владанна, которая исчезла двенадцать лет назад, — она оживёт. Если ради её спасения нужно стать чудовищем в её глазах — он станет. Он уже был чудовищем. Его не страшит этот путь. Серебряная выдра плавно влетела в кабинет и тихо взволнованно произнесла голосом Гермионы Грейнджер : -- Профессор Снейп, я нашла Драко Малфоя в туалете для девочек на втором этаже. Приходите поскорее, пожалуйста... Бывший шпион устало прикрыл глаза. Он ещё после разговора с Николасом решил, что этот вечер окончательно исчерпал запас абсурда и нарушения всех допустимых границ — но, похоже, реальность имела иное мнение.